Психология и психопатология одиночества и групповой изоляции

И. А. Маслов (121) в опытах по гиподинамии продолжительностью от 15-ти до 120-ти суток также отмечал ряд таких психических нарушений, как ипохондрия, немотивированный страх, довольно выраженная депрессия и др. Например, один из испытуемых во время эксперимента стал держаться с настороженностью, с некоторой тревожностью начал анализировать свое состояние, прислушиваться к разговорам врачей-экспериментаторов; старался уловить из разговоров факты, которые могут грозить его здоровью. Он отказывался есть некоторые продукты, не давая этому сколько-нибудь обоснованных объяснений, пытаясь отделаться общими рассуждениями о том, что в этих продуктах «мало солей», они не вызывают у него аппетита и т.д., хотя вне эксперимента он эти продукты с удовольствием употреблял. Можно думать, что у него развился бред отравления его врачами.

Другой испытуемый начал жаловаться на общее недомогание, но в чем конкретно оно заключалось, четко сказать не мог. Испытывал странные ощущения в голове («что-то дергается»), рассказывал, что иногда при засыпании при закрытых глазах казалось, что голова «сваливается набок». А еще один из испытуемых в напряженные моменты эксперимента давал тяжелые реакции возбуждения с выраженной депрессией, бессонницей, сильными головными болями. В один из таких моментов жаловался, что он «опасается за свой рассудок». В связи с острым невротическим состоянием испытание было прекращено.

Опыты по гиподинамии убедительно показывают, что мышечная активность оказывает существенное влияние на психическую деятельность человека. Еще И. М. Сеченов (161), анализируя результаты наблюдения за больными с поражением мышечной чувствительности, пришел к выводу о необходимости для нормальной деятельности мозга мышечного притока раздражителей, постоянно поступающих от работающих мышц. Ограничение раздражителей, поступающих от мышечно-суставного аппарата в результате неподвижности как бы создает препятствие, изоляцию (выпадение) потока нервных импульсов от мышц, что в свою очередь приводит к функциональным сдвигам не только в сердечно-сосудистой и других системах, но и центральной нервной системе.

Заканчивая рассмотрение влияния гиподинамии на психическое состояние испытуемых, необходимо указать на то, что в результате развившихся у них психических нарушений процесс общения как с товарищами по эксперименту, так и с медперсоналом, был затруднен; по сути, они оказывались в одиночестве.

Глава 6

САМОИЗОЛЯЦИЯ

Одиночество, в отличие от объективной изолированности человека, которая может быть и добровольной и исполненной внутреннего смысла, отражает тягостный разлад личности, господство дисгармонии, страдания, кризиса «Я». Весь мир окрашивается в трагедийные тона и начинает восприниматься как малозначимый, лишенный смысла и ценности.

У. Фолкнер

Обусловить одиночество могут не только поражения органов зрения и слуха и выключение опорно-двигательного аппарата, но и самоизоляция, вызванная индивидуальными особенностями личности и сложными патофизиологическими процессами в мозге, вызывающими синдром изоляции.

6.1 Мечтатели

Мечтатель — это кошмар петербургский, это олицетворенный грек это трагедия, безмолвная, таинственная, угрюмая, дикая, со всеми неистовыми ужасами, со всеми катастрофами, перипетиями, завязками и развязками.

Ф. М. Лостоевский

Мечта — воображение, создающее образы желанного. «Если бы человек был совершенно лишен способности мечтать.., — писал Д. И. Писарев, — тогда я решительно не могу представить, какая побудительная причина заставляла бы человека предпринимать и доводить до конца обширные и утомительные работы в области искусства, науки и практической жизни...» (151, с. 124). Прервем цитату.

Чтобы достигнуть намеченного (идеального) результата человеку необходимо при достижении цели приложить усилия, преодолевая различные трудности. Порой для ее достижения требуются многие годы упорного труда. Так, например, художник А. А. Иванов создавал свой шедевр «Явления Христа народу» на протяжении 20 лет.

В психиатрии пограничных состояний выделяется неустойчивый (безвольный) тип психопатии. Иллюстрацией проявления личностной аномалии этого типа психопатии в форме акцентуации характера может служить центральный герой повести А. И. Куприна «Поединок». Подпоручик Ромашов прозябал в заштатном городке, остро ощущая всю никчемность и бессмысленность своего существования, презирал затхлый и скотский быт офицерства, видел забитость солдат, грубость военного начальства.

Вечер. Ромашов в своей комнате. Его вновь тянет к Николаевым, посещение которых для него трудная психологическая задача. «Сегодня нарочно не пойду, — упрямо, но бессильно подумал он. — Невозможно каждый день надоедать людям, да и... вовсе мне там, кажется, не рады».

Ему казалось это решение твердым, но где-то потаенно глубоко в душе, не осознаваясь, копошилась уверенность, что как и вчера, как и в последние три месяца, он все-таки пойдет. Уходя от Николаевых, он упрекал себя за бесхарактерность и давал себе честное слово пропустить неделю или две, а то и вовсе перестать к ним ходить. И пока он возвращался к себе, пока ложился в постель, пока засыпал, верил тому, что ему будет легко сдержать слово. Но проходила ночь, влачился скучный день, наступал вечер, и его опять неудержимо тянуло в этот дом.

Пока Ромашов решает вопрос идти или не идти, Куприн раскрывает его безволие несколькими штрихами. В убогой комнате Ромашова все то же, что у любого другого офицера «за исключением... виолончели; ее Ромашов взял из полкового оркестра... но, не выучив даже мажорной гаммы, забросил и ее и музыку еще год назад».

Ромашов год назад для поступления в военную академию наметил себе строгую программу жизни. В первые два года — основательное знакомство с классической литературой, систематическое изучение французского и немецкого языков, занятие музыкой. В последний год — подготовка к экзаменам. Необходимо было следить за общественной жизнью, за литературой и наукой, и доя этого Ромашов подписался на газету и на ежемесячный популярный журнал. Для самообразования были приобретены: «Психология» Бунда, «Физиология» Льюсиса, «Самодеятельность» Смайлса. «И вот книги лежат уже девять месяцев на этажерке... газеты с неразорванными бандеролями валяются под письменным столом, журнал больше не высылают за невзнос очередной полугодовой платы, а сам подпоручик Ромашов пьет много водки в собрании... играет в штос и все чаще и чаще тяготится... собственной жизнью».

Естественно, что герой не сдержал своего слова. «Он понял, что непременно пойдет к Николаевым. «Но это уж в самый, самый последний раз! — попробовал он обмануть самого себя».

Он лишь в грезах уходил от реальной действительности, испытывая успокоение и радость: «... в нем тотчас же, точно в мальчике... закипели мстительные, фантастические, опьяняющие мечты. «Глупости! Вся жизнь передо мной! — думал Ромашов, и, в увлечении своими мыслями, он зашагал бодрее и задышал глубже. — Вот, назло им всем, завтра же с утра засяду за книги, подготовлюсь и поступлю в академию... И вот, неожиданно для всех, я выдерживаю блистательно экзамен. И тогда, наверно все они скажут: «Что же тут такого удивительного? Мы были заранее в этом уверены. Такой способный, милый, талантливый молодой человек».

И Ромашов поразительно живо увидел себя ученым офицером генерального штаба, подающим громадные надежды... Профессора сулят ему блестящую будущность, предлагают остаться при академии, но — нет, он идет в строй. Надо отбывать срок командования ротой. Непременно, уж непременно в своем полку. Вот он приезжает сюда — изящный, снисходительнонебрежный, корректный и дерзко-вежливый, как те офицеры генерального штаба, которых он видел на прошлогодних больших маневрах и съемках...»

Блестящий офицер генерального штаба Ромашов идет все выше и выше по служебной карьере. В мечтах подпоручика мелькают маневры, подавление бунта, во время которого он особенно отличился, героическое поведение на войне. «Он и сам не заметил, как дошел до своего дома, и теперь, очнувшись от пылких грез, с удивлением глядел на хорошо знакомые ему ворота, на жидкий фруктовый сад за ними и на белый крошечный флигелек в глубине сада.

Какие, однако, глупости лезут в башку! — прошептал он сконфужено. И его голова робко ушла в приподнятые кверху плечи».

Такого рода мечты называют обычно грезами. Люди грезят о чем-то приятном, радостном, заманчивом, причем в грезах отчетливо видна связь продуктов фантазии с потребностями и желаниями. Именно о такой пустой мечтательности, при которой происходит разлад межу мечтой и действительностью, говорил Д. И. Писарев в прерванной нами цитате: «Моя мечта может обгонять естественный ход событий или же она может хватать совершенно в сторону, туда, куда никакой естественный ход событий никогда не может прийти» (151, 124).

Психиатр Е. Блейер пишет, что некоторый уход из реальности существует, разумеется в грезах, содержащих в себе осуществление желания, у здорового человека, который строит воздушные замки; однако в большинстве случаев такой уход от реальности является волевым актом; человек хочет отдаться определенной фантазии, о которой он.знает, что это только фантазия, и мечты его рассеиваются, как только этого потребует действительность» (19, с. 37).

Иллюстрацией высказанного положения могут служить наблюдения французского психолога Рибо над провинциальным аптекарем, который выдумал себе второе существование в роли богатого и знатного вельможи. Сидя в аптеке за конторкой, он представлял себе великосветские приемы, выезды, роскошь и богатство, бесчисленных слуг, лакеев, садовников, готовых выполнить любое приказание хозяина. Как-то в один из таких моментов мечтательности, когда он с «декоратором» обсуждал цвет драпировки в гостиной, в аптеку вошел посетитель и осведомился, не может ли он видеть хозяина. Каково же было изумление посетителя, когда аптекарь весьма надменно сообщил ему, что хозяин находится в своем фамильном замке и принять его не может. Впрочем, аптекарь, спохватившись, тут же рассыпался в извинениях.

Мечтательность, фантазирование могут стать постоянной чертой взрослого человека, оберегающей его от воздействия окружающей действительности. Астенические, «мимозоподобные», тонко чувствующие и легкоранимые субъекты вследствие своей психологической организации (по И. П. Павлову — слабый тип нервной системы) плохо переносящие грубое соприкосновение с действительностью, могут дать тот тип людей, который П. Б. Ганушкин отнес к разряду мечтателей.

Характерный для XIX в. тип мечтателей вывел в повести «Белые ночи» Ф. М. Достоевский. Мечтатели Достоевского — люди «со слабым сердцем», защищаясь от непереносимых для них условий, уходят в мир своего воображения, грез, как бы самоизолируются. Эти несчастные, ни к чему не способные, хотя и служат, «тянут свое дело», к которому чувствуют отвращение. Они смирны и боятся, чтобы их не затронули. Предпочитая одиночество, мечтатели селятся по неприступным углам, таясь от людей и от света. Забравшись в свой угол мечтатель начинает грезить. В мире его мечты — пленительные женщины, героические подвиги и т.д. При этом комната исчезает, время останавливается или летит: ночи проходят незаметно в неописуемых наслаждениях. В несколько часов переживается рай любви или целая жизнь, чудная как сон, грандиозно прекрасная. Во время грез ускоряется пульс, брызжут слезы, горят лихорадочным огнем бледные щеки. Когда заря блеснет в окошко мечтателя, он бледен, истерзан и счастлив. «Минуты отрезвления от грез для него ужасны, он их не выносит и медленно принимает свой яд в новых, увеличенных дозах» (63, т. 18, с. 33).

В мечтах героя повести Ф. М. Достоевского «Белые ночи» — и героини романов В. Скотта, и воспоминание об опере Мейербера «Роберт-дьявол», и Клеопатра и ее любовники, и «История» Карамзина, а также герои Хераскова, Гете, Жорж-Санд» и других литераторов-романтиков, книги которых волновали и молодого Ф. М. Достоевского как читателя. Он признается устами своего героя: «Вы спросите, может быть, о чем он мечтает… да обо всем... о роли поэта, сначала непризнанного, а потом увенчанного; о дружбе с Гофманом» (63, т. 2, 116).

Если мечтатель постоянен в своих грезах, то крайне не стабилен в своем поведении: то он «слишком весел, то слишком угрюм, то внимателен и нежен, то способен к благороднейшим чувствам» (63, т. 13, с. 32).

Ф. М. Достоевский понимает, раздумывая над своим характером, что чем больше в человеке внутреннего содержания, тем «краше ему угол в жизни». Для него страшен диссонанс, неравновесие, которое ему представляет общество. Он считает, что «... с отсутствием внешних явлений, внутреннее возьмет слишком опасный верх. Нервы и фантазия займут очень много места в существе. Каждое внешнее явление с непривычки кажется колоссальным и пугает как-то. Начинаешь бояться жизни». Он похорошему, доброму завидует своему «заземленному» брату: «Счастлив ты, что природа обильно наделила тебя любовью и сильным характером. В тебе есть еще крепкий здравый смысл и блестки бриллиантового юмора и веселости. Все это еще спасет тебя» (63, т. 28, кн. 1, с. 137).

В набросках к роману «Мечтатель» «паралич мечтательности» оценивается Ф. М. Достоевским уже как «одна из болезней века». Им прослеживается трагизм психопатологических путей диалектики мечтательства, их связь с невыносимостью социальных условий и с нравственными страданиями. Мечтатель, вынесший от начальника за небрежность «позорную ругать», рассуждает следующим образом: «... Неужели же вы думаете, что я бы мог жить, если б не мечтал. Да я бы застрелился, если б не это. Вот я пришел, лег и намечтал... он спился, он не вынес. Я — мечтатель, я выношу...» (63, т. 17, с. 8).

Таким образом, мечта спасает от самоубийства, от пьянства. Но мечтательность для позднего Ф. М. Достоевского не только психологическая защита, но и бегство от жизни, ее нерешенных проблем, от которых, по мысли писателя, не должен уходить порядочный человек.

Некоторые мечтатели, одаренные богатым и творческим воображением, входят в большое искусство, преображают убогую действительность в волшебную сказку, чем дают радость людям и создают прекрасные идеалы. К неистовым мечтателям К. Паустовский (144) относ писателя А. Грина, указывая на то, что в условиях дореволюционной России А. Грин бежал от жизни в область книг и фантазии. А. Грин радовался приходу революции, но прекрасные дали будущего коммунизма казались ему очень и очень далекими. Страдая вечным нетерпением, А. Грин хотел жить в новом мире немедленно, жить осмысленной и веселой жизнью рядом с людьми будущего, участвовать вместе с ними в замечательных экспедициях. Действительность не могла дать ему этого тотчас же. Только воображение могло перенести его в желанную обстановку, в круг самых необыкновенных событий и людей. Именно в этом видит К. Паустовский причину «малопонятного для нас отчуждения А. Грина от времени».

Разрабатывая свою классификацию, Э. Кречмер (90) выделил в качестве одного из типов — шизотима. (В дальнейшем эта акцентуация характера получила название шизоидный или интровертированный тип). Для этого типа он считал характерным тонкое чувство в отношении природы и произведений искусства, такт и вкус в индивидуальном стиле, мечтательность, романтическую нежность по отношению к определенным лицам, чрезмерную чувствительность к каждодневным трениям жизни, уязвимость. Он считал, что эти качества в своем наивысшем развитии могут обусловить создание великих произведений в искусстве. И. П. Павлов категорически не соглашался с этим мнением Э. Кречмера, «потому что он взял одно качество шизоида, положим, уединенность, замкнутость, и на этом выступает… Тогда мне было совершенно непонятно: когда он перебирал больших исторических лиц, то у него выходило то, что они сильные, чрезвычайно сильные люди и, между прочим, шизоиды, замкнутые, ничем не интересуются и т.д. А я считаю, что замкнутость есть производная черта, причем она может быть вызвана и другими причинами. Я могу быть не слабым, а сильным, но замкнутым. Примером этого можно привести людей выдающихся, пророков, фанатиков, у которых заберется мысль в голову, и они живут с этой мыслью, с этой точки зрения оценивают значение всей обстановки. Замкнутость часто соединяется со слабостью, это понятно. Раз я слабый, то мне социальная жизнь является самой тяжелой, невыносимой вещью, я чувствую себя хорошо тогда, когда нахожусь один, не надо ни с кем считаться. У слабого типа шизоидность выражается как результат слабости. Человек не выносит сложной обстановки. Я хотел сделать эту поправку. Вдруг эти шизоидные черты находятся у очень сильных людей! Шизоидность у сильных — это особая штука, а у слабых это есть результат слабости и больше ничего» (137, т. 2, с. 512 - 513).

По мнению И. П. Павлова, «слабый тип, есть слабый тип и он ничего крупного не произведет» (с. 513).

Жизнь и творческое развитие физиологии и психологии внесли коррекции в это утверждение И. П. Павлова. Слабый тип, как убедительно показали Б. М. Теплое (177) и В. Д. Небылицин (130-а), не может рассматриваться заведомо как социально ущербный. У нервной системы слабого типа, по их экспериментальным данным, снижен порог чувствительности по сравнению с сильным типом. Так же как высокочувствительная фотопленка по сравнению с низко чувствительный, этот тип имеет ряд преимуществ. Свойство слабого типа не только не помешали, а, наоборот, по нашему мнению, способствовали Ф. М. Достоевскому, П. И. Чайковскому, Ф. Кафке, В. Ван-Гогу, М. А. Врубелю и др. отразить с огромной выразительностью через свой внутренний мир и свое мироощущение те особенности окружающей реальности, которые их современники с сильным типом нервной системы не отражали. А. В. Луначарский, говоря о природе гения Ф. М. Достоевского, подчеркивал «обнаженность нервов», свойственную великому писателю, заставлявшую последнего в тяжелых условиях современного ему общества испытывать непрестанные, часто мелкие, но преувеличенные страдания. По словам А. В. Луначарского, социальные причины «найдя в предпосылках физиологического порядка подходящую почву (несомненно связанную с самой его талантливостью), породили одновременно и его миросозерцание, писательскую манеру и его болезнь». Напряженный, во многом аутистический, мир (о котором мы будем говорить в последнем разделе главы) многих великих художников оказался социально ценным именно потому, что был построен на основании впечатлений из окружающей жизни, тяжести которой оказались непосильными для личности, ушедшей в себя, но не забывшей, а болезненно вновь переживающей свой внутренний неизжитый конфликт с внешним миром.

Если при неврастении («слабом сердце» — Ф. М. Достоевский) изоляция человека обусловлена чрезвычайной слабостью нервной системы, то при психостении, по И. П. Павлову, изолированность вызывается практически полным выпадением первой сигнальной системы, как ведущего и связующего звена личности с окружающей действительностью.

В начале XX в. И. П. Павлов на основании наблюдений и исследований пришел к выводу, что всех людей в принципе можно разделить на три типа: художественный, мыслительный и смешанный. Приведем только краткую характеристику мыслительного типа. Это люди, которые главным образом оперируют понятиями, абстракциями на базе слов и символов (вторая сигнальная система). Дробя действительность в своем анализе, они как бы умерщвляют ее, делая какой-то временный скелет. Затем постепенно, как бы заново собирают ее части и стараются их таким образом оживить, что вполне им все-таки не удается. Такую тактику познавательного поведения Гете образно выразил в словах Мефистофеля:

...Живой предмет желая изучить,

чтоб ясное о нем познанье получить, —

Ученый прежде душу изгоняет.

Затем предмет на части расчленяет,

И видит их, да жаль: духовная их связь

Тем временем исчезла, унеслась...

Это обусловлено тем, что образные, цельные представления, свойственные художественному типу, при ущербности первой сигнальной системы подавляются работой второй. Вот почему среди людей мыслительного типа не бывает художников.

Резко выраженное абстрактное мышление приводит к тому, что люди данного типа нередко уходят в свой внутренний мир — интроверсия. Отсюда тип людей, относящийся к акцентуированным личностям, получил еще такие названия, как «интровертированный», или «шизоидный». При резкой выраженности указанных свойств их оценивают как «психастеников».

Карл Густав Юнг в своей небольшой книжке «Психологические типы» впервые заговорил об «экстравертах» и «интровертах» (экстраверт — обращенный вовне, или вывернутый на изнанку; интроверт — обращенный вовнутрь). В любую схему, как в «прокустово» ложе, трудно уложить предлагаемые классификации. По нашему мнению, понятия «шизоидность» и «интроверсия» довольно близки и порой бывает трудно их продиференцировать.

Замкнутость, необщительность интровертов (шизоидов) затрудняют возможности проникнуть в их душевный мир. Это дало основание психиатру Э. Кречмеру сравнить их с лишенными украшений римскими виллами, ставни которых закрыты от яркого солнца, а в сумерках внутренних покоев справляются пиры.

Часто у интровертов можно обнаружить развитое эстетическое чувство, тонкую иронию, парадоксальное остроумие, большой пафос и способность к самопожертвованию в вопросах общечеловеческих. Они, наконец, могут проявлять много чувствительности по отношению к людям ими воображаемым, но понять горе и радость людей реальных, их окружающих, им труднее всего. Отсюда кажущаяся эмоциональная холодность. Все это проистекает из-за того, что у них недостаточно развита интуиция, позволяющая улавливать эмоциональные состояния других людей. Отсутствие эмоционального резонанса мешает им в процессе общения.

Один профессор физики так излагал свои жалобы: «Взаимоотношения с людьми всегда вызывают у меня большие затруднения, в результате этого — возникновение частых конфликтов». И. П. Павлов дал следующее объяснение причинам затруднения в общении на примере этого профессора: «Это чудный случай. Понятно, как-никак, наши отношения с окружающими основаны на первой сигнальной системе, т. е. на оценке впечатлений, которые ты получаешь, на правильной оценке... А она слаба у него вся. Тут постоянно требуется анализ... Он нужен, чтобы отличать одно лицо, которое имеет ко мне отношение, от другого, третьего и т.д. Это все первичный анализ, анализ первой сигнальной системы, а у него его как раз и нет. Отсюда эта трудность. Он подчеркивает, что для него в общении с аудиторией ничего сложного нет, если что непонятно, то он должен объяснить, а вот другое дело взаимоотношение со своими товарищами, профессорами и другими. Это ему трудно, неосуществимо». Вот почему программисту, рассмотренному нами ранее, легче общаться с компьютером, чем с окружающими людьми.

6.2 Бегство в «виртуальный мир»

Федор же Симеонович Киврин забавлялся с машиной, как ребенок с игрушкой. Он мог часами играть с ней в чет-нечет, обучить ее японским шахматам, а чтобы было интереснее, вселил в машину чью-то бессмертную душу, впрочелл, довольно жизнерадостную и работящую.

А. и Б. Стругацкие

В первой главе испанский драматург Берланга говорит, что некоторые люди живут в мире игрушек и общаются с ними. Одной из таких игрушек, как он считает, является компьютер.

Массовое внедрение электронно-вычислительных машин (ЭВМ) в промышленность и быт, а также появление системы «Интернет» и различных компьютерных игр предлагает целый параллельный мир, общение в котором может быть бесконечно далеким от реальности. В настоящее время четко выявился новый психологический феномен, получивший название «зависимость человека от виртуального мира». Основным симптомом данного вида «наркомании» является замена обычного общения человека с человеком главным образом общением с ЭВМ. В поле зрения психоневрологов все чаще стали попадать пациенты, в жизни которых виртуальное общение занимает главное место и часто бывает единственной формой общения. Автор наблюдал пациента, который не только все рабочее время проводил с ЭВМ, но и требовал от руководства предоставления времени для общения с машиной и после работы. При обследовании выяснилось, что программист был с шизоидной акцентуацией характера, и не мог установить адекватную систему отношений с коллегами, что обусловило его одиночество.

Впервые данная проблема «высветилась» отчетливо, когда компьютеризация охватила большие массы людей и к работе и играм с компьютерами были приобщены подростки. Врачи заговорили о «компьютерной наркомании». Вот одна из типичных историй.

В семье 17-летнего Игоря С. отец приобрел себе компьютер, когда сыну было 13 лет. Весь день компьютер был в распоряжении подростка. Сначала он просто играл. Через полтора года собрал свой компьютер и включился в «Интернет». Причем с самого утра и до вечера он работал с ним. Стал пропускать школу, объясняя, что в «Сети» гораздо больше полезной информации. Затем стал редко выходить из дома. На приеме у психоневролога: красные, воспаленные глаза, речь отрывистая, насыщенная специальным лексиконом. Возбудимость сухожильных рефлексов повышена. Отмечаются и другие реакции, говорящие о функциональном нервном расстройстве.

Не каждый ребенок рискует заболеть «компьютерной наркоманией»; «болезнь» поражает только тех, кто предрасположен к ней. Чаще всего это подростки, испытывающие затруднения в адаптации к сложному современному миру, кто не умеет наладить контакт со своими сверстниками, у кого нет взаимопонимания с родителями. Как отмечает психолог Т. Колошина, таких сегодня очень много. Подростки уходят в виртуальный мир, мир с нарисованными друзьями и врагами, чтобы не участвовать в странном и страшном мире взрослых.

Директор Института новых технологий образования Е. И. Будин-Соколова и ректор Института повышения квалификации работников образования А. Л. Семенов считают, что главная причина компьютерной «наркомании» — недостаток внимания к ребенку со стороны родителей. Кода последние заняты, главным собеседником подростка становится машина: она уважает его мнение, внимательно «слушает» и «отвечает». Со временем «ящик» становится единственным другом, и выйти из мира мультимедиа подростку уже не хочется. По прикидкам специалистов, больных компьютерной «наркоманией» в России уже несколько десятков тысяч.

Нечто подобное произошло с детьми, которые играли с японской электронной игрушкой «тамагачи», имитирующей поведение живого существа. Появляющиеся стойкие эмоциональные отношения к этому «роботу» у многих детей вызвали неадекватное поведение к реально живым существам. Так, например, семилетний мальчик нанес тяжелые травмы своему годовалому братишке только за то, что во время его плача он не услышал сигнала от «томогачи», которого в это время нужно было «кормить». В Японии названные игрушки были запрещены по рекомендации психиатров.

Особую опасность американские психиатры видят в так называемых графических чатах. Если раньше виртуальное общение представляло собой просто обмен сообщениями, то графический чат — это виртуальный дворец, подземелье и т.д., в котором каждый участник представлен в виде графического образа. Общение в графическом чате напоминает непрекращающуюся вечеринку — кто-то приходит, кто-то уходит, образы участников перемещаются, обмениваются репликами, могут что-то шептать друг другу так, чтобы не слышали другие, могут дружески похлопать друг друга по плечу, уединяться в специальных виртуальных комнатах и т.д.

С точки зрения человека, испытывающего проблемы в реальном живом общении, такая имитация весьма заманчива. Но что эта имитация общения позволяет реализовывать в психологическом аспекте человеку?

Во-первых, можно создать какой угодно образ самого себя, собрав, например, все то, что хотелось бы иметь в реальности. Во-вторых, анонимность, свойственная виртуальному общению, которая, с одной стороны, и дает чувство безопасности от разочарований, а с другой позволяет экспериментировать со своим образом; когда есть возможность проигрывать в виртуальном пространстве любые фантазии. И, в-третьих, самое важное — интерактивность, из-за которой виртуальное общение и становится способным создавать иллюзию реального живого общения. Вот одно из описаний мотивов к перемене пола в виртуальном мире.

«Играя роль мужчины, я могла свободно выражать агрессию и проявлять жажду власти. Я не считала возможным выразить эти стороны моей личности, когда меня воспринимали как женщину. Для меня это было чем-то вроде соревнования, хотелось выяснить как другие женщины контактируют с мужчинами, как они их соблазняют. Мне они (другие женщины) показались глупыми и скучными.

Я возвращалась к этому мужскому образу, когда чувствовала себя обиженной, задетой или уязвленной. Более интеллектуальный образ мужчины помогал мне дистанцироваться, обрести объективность и ясность. Образ мужчины был стеснительнее, чем мое реальное или виртуальное Я, старше и мудрее. Я могла увидеть его мысленным взором, как он протирает очки, которых я, кстати, не ношу. Это очень не похоже на меня, когда я не в чате. В чате я склонна с ходу врываться, задавать кучу вопросов, встревать».

Силы неврологов направлены в основном на то, как научить пользователей контролировать количество времени, проводимое в интернете, заставить вовремя выключиться из сети или не приобретать сайты, из которых особенно трудно выйти. Но такое решение проблемы, как считают медики, никак нельзя назвать кардинальным, поскольку это борьба со следствием, а не с причиной.

Если человек в виртуальном мире меняет собственную идентичность, это чаще всего, конечно, просто желание поэкспериментировать, свойственное каждому из нас, и, разумеется, не стоит спешить вешать ярлык патологии. Но в ряде случаев за этим может стоять глубинная неуверенность в том, что он кому-либо может быть интересен таким, каков он есть.

Кардинально решить проблему патологической зависимости — значит осознать, что именно в личной истории человека привело к такому восприятию реальности, которое не позволяет наслаждаться жизнью.

С клинической точки зрения все патологические зависимости своими корнями обычно уходят в детские годы и могут быть прослежены в ранней аутизации, мечтательности. Они могут представлять собой способы справиться с тревожностью, депрессией или ощущением внутренней опустошенности. У человека вообще есть свойство уходить в мир фантазий и там скрываться от трудностей реальной жизни, с которыми он не может справиться. Это характерно для человечества, которое начало перемещаться в мир виртуальности с тех самых пор, когда пещерные люди стали рисовать на стенах картины. Сознание ведь тоже в какой-то степени можно отнести к феномену виртуальности, когда отражаемая им картина мира не в полной мере совпадает с реальностью. Особенно такое несовпадение проявляется тогда, когда мы читаем фантастические произведения, смотрим фильмы о полетах в другие миры и т.д. Можно высказать предположение, что интернет лежит не только в русле технического прогресса, но и в русле эволюции человечества.

Социальная изолированность людей, находящихся в обществе, приводит не только к тягостным переживаниям, но иногда и к развитию психозов.

Глава 7

АУТИЗМ КАК ПРОЯВЛЕНИЕ «СИНДРОМА ИЗОЛЯЦИИ»

Содержательным стержнем аутизма как клинического синлрома является недостаточность общения, некойтактность. некоммуникабельность. Различие между широкой психологической концепцией «аутистического» и аутизмом как клиническим признаком состоит в том, что в рамках нормальной психики возможны все виды аутистического мышления при сохранении возможности управлять им, тогда как в патологии эта возможность нарушается или утрачивается.

В. Е. Каган

По характеристике П. Б. Ганнушкина, психастеник не человек дела, а мечтатель и фантазер. Большей частью он не любит физического труда, очень неловок и с большим трудом осваивает навыки ручной работы. Это человек, не способный к борьбе за существование, ему нужны упрощенная жизнь, тепличная обстановка. Одна из чрезвычайно характерных его черт — склонность к самоанализу. Собственный субъективный мир является для него как бы театром, в котором разыгрываются сцены какой-то идеологической комедии, на представлении которой он сам присутствует в качестве далеко не безразличного зрителя. Непосредственные чувства, как представителю заостренного мыслительного типа, ему малодоступны, а беззаботное веселье редко становится его уделом. Он часто предается всевозможным размышлениям абстрактного характера, не имеющим к нему прямого отношения, и непременно старается найти в них ответы. В выраженных случаях психастеник занят бесплодной умственной работой, так называемой «умственной жвачкой».

В воображении лица шизоидного круга акцентуации характера могут пережить многое, но от участия в реальной жизни они всячески стараются уклониться. Психастеники уязвимы и легко ранимы, но в общении, как правило, деликатны и тактичны.

Это как раз тот тип личности, как и сензитивной, когда в наибольшей степени страдает носитель этого типа, а не общество.

7.1 «Процесс»

Аутистическое мышление выступает на фоне психического отчужления с наличием ассоциативного процесса, лишенного информационно алекватных связей с объективной действительностью. Оторванные от внешнего мира и замкнутые в субъективном мире мысли рождаются и трансформируются, приобретая ирреальное, символическое и галлюцинаторно-бреловое содержание.

А. М. Меграбян

Одной из литературно-художественных сенсаций XX в. явилось посмертное опубликование литературного наследия Франца Кафки. Он не предназначал свои произведения для опубликования. В них с предельной яркостью и образностью раскрыт причудливый и таинственный мир болезненной личности, пытающейся спрятаться от внешнего мира в грезах и фантазиях.

В отличие от писателей-реалистов, у которых личность художника обычно не выступает на первый план и не затемняет героев, в которых течет «человеческая кровь», произведения Кафки являются в значительной мере записью его внутренних состояний и видений, рассказом о мучительных страхах и химерах, владевших его сознанием, омрачавших его безрадостную жизнь.

Ф. Кафка родился в 1883 г. в Праге. Отец его, сыгравший отрицательную роль в жизни сына, был галантерейным торговцем с железной хваткой. Подавляя волю сына, ломая его созерцательный характер, он требовал от не созревшего подростка участия в непосильной для него работе в торговых делах. Под давлением отца Ф. Кафка окончил юридический факультет и работал мелким служащим в конторе по страхованию от несчастных случаев, где занимался расследованием производственного травматизма. В безнадежной борьбе с недугами, в недорогих пансионах для больных чахоткой, на своей работе он нагляделся на многообразие человеческого горя и не раз ему открывалась безнадежность человеческой нужды. Сам он материально зависел от семьи, для которой, в какой-то мере, был обузой. В 1924 г. Франц Кафка умер от туберкулеза.

Будучи безвестным чиновником, Ф. Кафка жил двойной жизнью: однообразная служба угнетала и мучила его. «Повседневность, — пишет литературовед Б. Сучков, — возникала перед ним подобно унылой и однообразной пустыне, страшившей его и внушавшей ему чувство безнадежности. Прибежищем от скудности жизни для Кафки становится противостоящее повседневности искусство, которое он любил и ценил превыше всего». Он мучительно переносит несовместимость творческих интересов и повседневных занятий, что видно из дневниковой записи: «Для меня это ужасная двойная жизнь, из которой, возможно, есть только один выход — безумие». Драматизм настроения Ф. Кафки, как считает Б. Сучков, усугублялся фанатическим отношением к своему художественному призванию, поглощавшему его целиком и безраздельно. «Читаю в письмах Флобера: «Мой роман — это утес, на котором я пишу, и не знаю что творится в мире». То же самое испытал и я ...» — читаем в дневнике Ф. Кафки.

Но и в этом творческом прибежище ему было не легче, ибо, уходя от мира внешнего в область творчества, воображения, создавая иной мир, непохожий на реальный, он не мог уйти от самого себя, от владевшего им постоянного чувства тревоги, тоски, видений и страха. В его дневнике есть такие записи: «Мне надо много быть одному. Все, что мной создано, — это плод одиночества». Он замыкается в собственной личности, глубже и глубже погружается в самосозерцание, которое мешает ему увидеть полноту жизни. Искусство не разрешало внутренних конфликтов его личности, а само творчество проходило в полуэкстатическом состоянии, подобному экстазу мистиков. В дневниках можно проследить «наплывы» его болезненного душевного состояния: «Видение...», «Бессонная ночь. Третья подряд... Я думаю, что эта бессонница происходит от того, что я пишу...», «Я не могу спать. Только видения, никакого сна...» В одном из писем Милене Есенской он сообщает: «Итак, вот оно, обещанное вчера объяснение. Я болен душевно, легочное заболевание есть только вышедшая из берегов душевная болезнь».

Б. Сучков считает, что многие из видений превратились в символические притчи, которые составили значительную часть творческого наследия Ф. Кафки. Главенствующей чертой и особенностью его поэтики стало пренебрежение к объективной причинности. И в то же время он пытался внести логику в нелогичное, упорядочить то, что не может быть упорядочено, ибо ирреально, отделено от подлинных жизненных связей. Его внутренний мир, чудовищный и безотрадный, а ровно и его болезненное состояние, очень во многом определили духовный тонус и особенности его произведений.

В разработке основной для его творчества темы, связанной с отражением последствий отчуждения человека, проявилось его тяготение к конструкциям, схемам, приводящим к взгляду на человека как на пассивное, страдающее существо, испытывающее на себе давление непостижимых, громадных сил зла. Этот принцип его художественного мышления раскрывается в дневниках:«Все возникает передо мной (не как образ, а — В. Л) как конструкция» и «Я нахожусь на охоте за конструкциями» (172а, с. 10).

Отчуждение — вполне реальный, объективный процесс, органически связанный с самой природой собственнических отношений. Он имеет не только экономические аспекты, приводящие к отчуждению продуктов труда от производителя и превращение производителя из властелина вещей и продуктов труда в их раба, вносящие атомарность в отношения людей. Процесс отчуждения имеет также недвусмысленные духовные, идеологические последствия: проявляясь в сфере сознания и деформируя его, он мешает сознанию проникнуть и увидеть за иллюзорными представлениями о действительности ее подлинные, реальные очертания.

Видимо поэтому в притче «Деревья» Ф. Кафка приходит к выводу о том, что связь человека с миром является видимостью, заблуждением, полагая, что стоит лишь пристальнее вглядеться в мир, чтобы обнаружилась справедливость этого наблюдения и сама жизнь предстанет перед внутренним взором человека как нечто зыбкое, непостижимое, неопределенное.

Отказ от подробностей, частной жизни вел и приводил к однолинейности характеров, психологии и отношений персонажей, превращавшихся в то, что Кафка называл конструкцией. Глазам читателя мир открывается как юдоль страданий человеческих, как сочетание символов и знаков, за которыми стояло непостижимое нечто, именуемое жизнью. Одновременно в его произведениях мир возникал как схема, составленная из конструкций, весьма удаленных от реальной жизни. Следуя схемам и конструкциям, жизненные явления в его произведениях предстают без детализации; в своих повествованиях он не рассматривает мотивацию поступков героев, ибо, по его мнению, сама связь человека с реальностью, где действует закон причинности, сомнительна и проблематична. Несомненна лишь власть над его мотивами непознаваемых сил, которая реализуется в судьбе человека.

Противоречия реальной жизни Ф. Кафка воспринимал и изображал нереалистически, придавая им черты вневременности, вечности, лишая их исторической конкретности, а тем самым, и достоверности.

Во многих произведениях Ф. Кафки можно усмотреть поток сознания героев, страдающих шизофреноподобным мышлением. Особенно отчетливо это проявляется в композиции и образном строе романа «Процесс». В этом произведении фигурирует особый, аффективно и алогично построенный мир, в котором осуществляются как опасения, так и желания героя, в котором все происходящее относится к его существованию, но не может бьггь им полностью понято. Как и в других его произведениях, главенствующем в «Процессе» становится изображение ситуации, положения, в котором неожиданно для себя оказался однажды утром герой романа — банковский уполномоченный Йозев К. Ф. Кафка освобождает героя от реальных, неусловных связей с жизнью, отчего он предстает в романе не столько как типичный образ, сколько как абстрагированная от реальности человеческая сущность, человек вообще, оставшийся наедине с миром и жизнью. По существу Йозев К. — человек без свойств, являющий собой лишь олицетворение идей и настроений. Он лишается свободы и становится обвиняемым, обязанным держать ответ перед судом.

И при этом в романе даже нет намеков, которые могли бы пояснить читателю, почему и в чем обвинен главный герой. Отбросив его вину, автор противопоставляет своего героя неведомой анонимной силе, облеченной судейским званием и правом карать. Несмотря на подробное описание суда, его природа, происхождение и назначение остаются не проясненными: За картиной этой чудовищной судейской машины, затравившей и убившей Йозефа К., стоит непознанная действительность. Фантастичность в романе органично переплетается с трезво прозаическим изображением повседневности, отчего все повествование и рассказанная в нем история злоключений и гибели героя, приобретает призрачность, зыбкость, аллегоричность.

Роман интересен для нас тем, что в нем представлен шизофреноподобный мир человека, над которым иррациональными служителями правосудия осуществляется процесс.

Значительная аналогия композиции и содержания романа «Процесс» просматривается с клиническим описанием «приобретенного первичного сумасшествия» в руководстве по психиатрии Р. Крафта-Эбинга (86).

Инженер Г., 27 лет, подал жалобу в полицию о распускании будто бы о нем позорных слухов, в частности о том, что он находится в непозволительных сношениях с женой одного учителя; о том, что к нему относятся с пренебрежением, на каждом шагу говорят ему в глаза о его глупостях.

Через месяц болезненное состояние достигло высшей степени проявления, ночью в постели он стал слышать голоса. «Голоса» говорили ему, что дело идет о тайном суде над ним. Ему слышалась обвинительная и защитная речи. Кто-то излагал длинный перечень его прегрешений, другие неизвестные ему лица приняли на себя его защиту и предостерегли обвинителей, указывая им на то, что обвиняемый находится под покровительством сильных лиц. Устроили буквально «публичную оценку» его личности, спорили даже о том, принадлежит ли он к «графскому» или «княжескому» роду. Тогда его озарила мысль, что все совершается по глубоко обдуманному плану, что враги замышляют погубить его, а могущественные покровители хотят открыть ему дорогу к великим почестям. Все дальнейшие болезненные вымыслы и фантазии были только вариациями галлюцинаторного бреда, внезапно развившегося у него с такой силой в одну ночь. Без всякого размышления он отдался мысли, что враги его — иезуиты, а покровители — император и придворные.

Иезуиты сказали ему, что они будут неутомимо преследовать его, лишать его рассудка и сделают это именно теперь, когда он предназначен для трона. Другая категория «голосов» исходила из находящегося в Триесте уголовного суда. Больного требовали на суд по обвинению в различных преступлениях, в том числе и в обольщении жены учителя. Иногда ему слышалось, что император намерен провозгласить его наследником престола.

Вначале он был сильно взволнован воображаемыми преследованиями, но впоследствии, когда у него стали преобладать идеи величия, он нашел, что его «роман» не лишен интереса, и полностью погрузился в свои болезненные мечтания.

Конечно, далеко не все в приведенном клиническом наблюдении сопоставимо с романом Ф. Кафки. Если в сознании больного Г. отражены преимущественно пережитки феодального строя, то в романе «Процесс» со значительной яркостью проявляется отчужденность личности эпохи развитого капитализма. Но концепция «тайного суда», играющая основную роль как в романе, так и в переживаниях больного, сопровождающаяся прогрессирующим уходом во внутренний мир и потерей связей с реальными внешними условиями, заставляет задуматься об общности этих психических состояний.

По характеру течения заболевания, особенно клинической картины (сочетание противоположных идей, наличие обонятельных галлюцинаций и т.д.), и исходу в наблюдении Р. Крафта-Эбинга нетрудно увидеть характерные особенности шизофрении, обособление которой как отдельной нозологической единицы было завершено швейцарским психиатром Е. Блейлером в 1911 г.

Одним из наиболее существенных проявлений шизофренического психоза Е. Блейлер считал своеобразное изменение отношения больного к внешней социальной среде.

Отрыв от окружающей реальности, социальной среды сказывается по мере прогрессирования шизофрении в том, что больные теряют заинтересованность в событиях окружающей жизни, становятся безынициативными и вялыми. У них развивается необщительность, недоступность, трудность вступить в контакт. Больные склонны к одиночеству. Отрыв психической деятельности от окружающей жизни проявляется в крайней неадекватности к окружающей обстановке или в отсутствии всякого контакта с внешним миром. Чтобы определить сущность разобщения больного с внешним миром, «отщепление» от прежней обстановки, от контакта с окружающими людьми, Е. Блейер предложил термин «аутизм», имея в виду «уход больного в мир собственных субъективных переживаний». В самом термине «аутизм» подчеркивается отрыв, изоляция человека от действительности, так как он произведен Е. Блейлером от греческого слова «autos», что в переводе обозначает «сам».

Аутизм олицетворяет ту область психической патологии, где изоляция человека от окружающей среды обусловлена не нарушением функционирования отдельных анализаторов, как это было показано выше, а в сложных, еще недостаточно изученных нарушениях высшей нервной деятельности, изменяющих личностную характеристику больного в целом. С материалом предыдущих разделов книги аутизм может быть связан через клиническое понятие галлюцинозы, выдвинутое Клаудом и Еу в 1932 г. (цит. по 94). Такой галлюциноз, как указывает Еу, — феномен функциональной изоляции в понимании Мунка. Это событие психической жизни, которое остается вне исторического развития личности и при котором больной оторван от реальности, но является относительно пассивным созерцателем ложных восприятий, которые в значительной степени изолированы от интеллектуальной деятельности больного. Для Е. Блейлера в аутическом мире больного «осуществляются» неисполненные в действительной жизни, крайне настойчиво пробивающиеся личностно-значимые и большей частью неосознанные потребности. Эти потребности Е. Блейлер понимал, исходя из принципа удовольствия 3. Фрейда. Для шизофренического аутизма, чаще всего сопровождающегося упрощением, снижением духовного тонуса личности, такой механизм образования аутистического мира, по-видимому, встречается далеко нечасто. Но, как видно, например, в случае параноидной шизофрении, описанном А. М. Евлаховым (64-а), указанный механизм не может быть полностью исключен.

Больная С., 50 лет, доставлена в психиатрическую больницу районной милицией. С. объяснила, что больна уже четыре месяца. За последнее время ей пришлось много пережить. «Причина всех причин» в том, что, оставшись вдовой она «сошлась с другим, хотя и не живет с ним»; она «сильно его полюбила» — даже не ожидала этого в такие годы, но любимый ею человек не отвечает ей в такой же степени, в последнее время даже стал плохо относиться к ней. Два дня назад она пошла к нему, но что там произошло как следует не помнит, только он вызвал милицию.

По словам дочери, больная всегда отличалась подозрительностью и высказывала идеи отношения. Вначале говорила, что находится под гипнозом гражданина Г., который якобы загипнотизировал ее, чтобы она его полюбила. Потом стала говорить, что он ее любит и мысленно с ней переговаривается, что он ее зовет и она по несколько раз уходила к нему. Он ее выгонял, даже бил, и, наконец, вызвал милицию.

Приглашенный к врачу «герой ее романа» рассказал, что месяц назад около 10 ч вечера зашла к нему на квартиру дама, которая сказала, что пришла к нему познакомиться. На его вопрос, что же ее заставило прийти знакомиться, она ответила, что часто видела его на концертах (где он действительно бывал), и так как всегда без дам (это тоже было правильно), то решила, что она одна и он — один и ничто не мешает им познакомиться. Вначале он заподозрил в ней злоумышленника, высматривающего его квартиру. Выслушав ее молча, он проводил даму из квартиры. Через четыре дня она вновь пришла к нему, в костюме с большой претензией на кокетство и сказала, что она с ним мысленно беседует уже три месяца. Заподозрив, что перед ним не совсем здоровый человек, он попросил ее больше не заходить к нему. Несмотря на это, дама стала назойливо посещать его, забираясь в квартиру даже через окно. Он выгонял ее, прибегая сначала за помощью к соседям, а затем к милиции. «Герой романа» представил врачу два письма больной, в которых она писала, что «... всю жизнь жила в полном одиночестве. Когда была замужем за покойным мужем, была еще более одинокая. И была рада видеть его подальше от себя. Жизнь для нее противна, отвратительна, она мучилась с больным, ненавистным мужем, но была ему верна...». После смерти мужа, «скучая, чувствовала свое одиночество и все хотела полюбить достойного человека, так как нуждалась и жаждала ласки любимого человека, все мечтала об этом».

Наряду с поставленным диагнозом шизофрении, нам представляется необходимым отметить наличие истерических черт больной, возраст инволюционных психозов, сказавшиеся на проявлениях заболевания и содержании бреда.

Наиболее отчетливо и закономерно аутизм отражается на процессах мышления, которые у больных шизофренией отличаются от обычных рядом особенностей. В результате оторванности от всего окружающего, мышление становится как бы паралогическим, протекающим как бы по кривой логике. Неправильное течение интеллектуальных процессов при аутистическом мышлении, как указывал П. Б. Ганнушкин, характеризуется отрешенностью от действительности и приобретаемой над психикой властью формул и слов. Отсюда склонность у шизоидов и больных шизофренией с аутистическим мышлением к нежизненным, формальным построениям, исходящим не из фактов, а из схем, основанных на игре слов и произвольных сочетаниях понятий. Отсюда у многих из них и склонность к символике. Сквозь очки своих схем шизоид обыкновенно смотрит на действительность. «Последняя, — пишет П. Б. Ганнушкин, — скорее доставляет ему иллюстрации для уже готовых выводов, чем материал для их построения. То, что не соответствует его представлениям о ней, он вообще обыкновенно игнорирует. Несогласие с очевидностью редко смущает шизоида, и он без всякого смущения называет черное белым, если только этого будет требовать его схема. Для него типична фраза Гегеля, сказанная последним в ответ на указание несоответствия некоторых его теорий с действительностью: «тем хуже для действительности» (46, с. 145).

П. Б. Ганнушкин особенно подчеркивает любовь шизоидов к странным, по существу часто несовместимым логическим комбинациям, к сближению понятий, в действительности ничего общего между собой не имеющих: «Благодаря этому отпечаток вычурности и парадоксальности, присущий всей личности шизоида, отчетливо сказывается и на его мышлении. Многие шизоиды, кроме того, люди «кривой логики», резонеры в худшем смысле этого слова, не замечающие благодаря отсутствию у них логического чутья самых вопиющих противоречий и самых элементарных ошибок в своих рассуждениях» (46, с. 145).