Асфальт и тени

В ночь перед отъездом Василию Андреевичу приснился сон. У парадного крыльца барской усадьбы толпился народ. Небогато, опрятно одетые и уж очень похожие на энских депутатов мужики и бабы стояли, переминаясь с ноги на ногу, и о чем-то негромко переговаривались.

Бесшумно распахнулась стеклянная дверь и на крыльцо, позевывая, вышел запахнутый по-домашнему в восточный стеганый халат помещик с худым запоминающимся лицом.

«Ну и поделом!» — подумал, просыпаясь, столичный чиновник.

Осенняя скамейка

Сухие листья шуршат тихо и ненавязчиво, как перепончатые крылья летучих мышей. Если сидеть на этой давно не крашенной скамейке в старом заброшенном парке и смотреть вверх, на редеющие вершины вековых кленов, то разлапистые листья в источающей свет вышине кажутся разноцветными летучими мышками. В отличие от настоящих эти, рыжие, багряные, бледно-золотистые с зелеными прожилками уже никогда не взмахнут своими расправленными перепонками, чтобы взмыть в уронившее их небо. Они пряным тленом упадут под ноги и останутся здесь до тех пор, пока дворники, серьезные и нелюдимые, словно египетские жрецы, не сгребут их в огромные кучи и не предадут ритуальному огню. Сизый, горьковатый, вышибающий слезу дым оповестит окрест о скорых морозах, которым уже принесены в жертву последние свидетели лета.

Виктор Анатольевич Рестецкий, плотный господин с седеющей шевелюрой, в дорогом серо-застиранного цвета длиннополом пальто, сидел на одинокой скамейке в дальнем углу кленовой аллеи. Он любил это место и часто заезжал сюда на часок, чтобы восстановить кислородно-душевный баланс в мозгах, закипающих от выматывающей чиновничьей службы.

Ему шел пятьдесят пятый год, и больше всего на свете заместитель министра, коим и являлся Виктор Анатольевич, боялся влюбиться. Не флиртануть с какой-нибудь длинноногой оторвочкой из топ-моделей — а именно их в последнее время стало модным приглашать на полуофициальные приемы, — он боялся влюбиться в свою жену.

Впервые с ним было такое лет десять назад.

Однажды, когда карьера его резко пошла вверх, и злопыхатели, а таковых на старте всегда предостаточно, особо активизировались, он днем забежал на минутку домой и остолбенел. Чувство щенячьего восторга, перемешанного с детской застенчивостью и стыдом желания, обдало его с головы до ног. Эльза, в какой-то простенькой размахайке, едва прикрывавшей попу, стояла у окна и, переминаясь с ноги на ногу, самозабвенно трепалась с кем-то по телефону. Солнце, распластанное над городом и просеянное сквозь тоненькое сито занавесок, обволакивало ее высокую стройную фигуру, делая золотистой, таинственной и неземной. Сердце колотилось о ребра, словно птица об оконное стекло. Первым желанием было поскорее скинуть одежду и, закрыв рот жены поцелуем, утонуть в ее оторопевших от удивления глазах. Они оба любили такие неожиданности и потом, отдышавшись, долго хохотали, вертя пальцем у виска. Но сегодня его что-то удержало от этого сладкого безумия. Первая инстинктивная вспышка превратилась в тонкое щемящее чувство, требующее слов, прикосновений, блеска глаз, затаенного дыхания, поцелуев, свиданий, бесцельного упоительного шатания по ночному городу и бесконечных прощаний в пахнущих кошками подъездах. Он забыл, зачем пришел и, осторожно, стараясь не шуметь, вышел из квартиры.

В приподнятом настроении, что-то напевая, он влетел в свою приемную и, предупредив, что его ни для кого нет, осторожно притворил за собой дверь кабинета. Секретарша и референт удивленно переглянулись.

— Виктория Карповна, может, шефа уже назначили, а мы здесь ушами хлопаем?

— Ох, какие вы нетерпеливые! Вчера только документы ушли в канцелярию премьера, а сегодня тебе уж распоряжение. Такое, если верить бюрократической ностальгии, в последний раз было весной пятьдесят третьего, незадолго до смерти Сталина. Тут, Костя, причина иная…

Тем временем Виктор Анатольевич, удобно расположившись в своем кресле, безуспешно пытался дозвониться домой. Короткие гудки раздражали, ему так и виделось, что та обалденная, умопомрачительная женщина, только что воскресившая в нем юношеский пыл, непременно треплется с каким-то мужчиной. Забытое щекотание ревности, сначала едва ощутимое, постепенно усиливалось, еще десяток минут — и воображение начнет рисовать самые невероятные картины. Ох уж это воображение! Дай ему волю — чего оно только не начертит в разогретом желанием мозгу!

Обладатель властного кабинета с удивлением следил за причудливой игрой образов. Поначалу безобидные, они порхали мягко и вкрадчиво, но, постепенно наливаясь фиолетом, выпускали свои невидимые когти и с откровенной жестокостью впивались в замирающее от недобрых предчувствий сердце.

Нагло затренькал мобильный телефон, номер которого знали только самые близкие и нужные люди. Не дослушав противного писка коротких гудков в прижатой к уху трубке, Рестецкий в сердцах вдавил ее в гладкие лунки аппарата и нажал нужную кнопку мобильника.

— Виктор Анатольевич, я… мне больше, — явно севшим от долгих рыданий голосом, пыталась выдавить из себя, по всей видимости, молодая женщина, — мне правда больше не к кому обратиться…

— Извините, а вы кто? — сдерживая на всякий случай раздражение, спросил он.

— Я Вика Мерошко, вы с моим папой вместе воевали на Кавказе, — страх оказаться невыслушанной и неузнанной сквозил в этом умоляющем голосе.

Своего тезку, Витьку Мерошко, он прекрасно помнил, всегда уважал и ценил за преданность боевому братству, а главное — за готовность в любую минуту откликнуться на его зов. Однажды Мерошко в прямом смысле спас его семью от крупных неприятностей, да что семью, семья бы никуда не делась! Витька спас его репутацию, его карьеру, так что этим высоким кабинетом и будущим повышением он в какой-то мере был обязан и ему. Сейчас, насколько ему было известно, неугомонный Мерошко отстаивал славянскую справедливость в преданной всеми Югославии.

— Виконька, малыш, ну-ка успокойся и попытайся мне все объяснить. Ты где?

— Дядя Витя, спасибо вам, я так боялась, что вы меня не вспомните. Я дома, вернее, в квартире, которую мне снимает папа. Дядя Витя, у меня проблемы… — и девушка снова заплакала.

— Диктуй адрес, я скоро буду!

Дверь Виктору Анатольевичу, после надлежащего допроса, открыла зареванная, очень хорошенькая девица, в которой ни при каких обстоятельствах он бы не узнал строптивую, вечно дерзящую школьницу, какой он запомнил Вику пятилетку тому назад.

Конечно же, главной проблемой двадцатилетних девиц в наше время являются двадцатилетние прыщавые недоросли, у которых в яйцах уже пищат птенцы, а мозги все еще похожи на студенистую массу, к тому же воняющую табаком и перегаром.

Викин бой-френд, или френд-бой, кто их там разберет, в хорошеньком подпитии сел за руль ее «восьмерки» и сбил некую гражданку. При разборе в ГАИ Вика подтвердила слова Толика, так прозывалось недоразумение в штанах, что выпивали они вместе, и она знала о его состоянии, передавая ключи своей машины. А данное обстоятельство по всем канонам влечет уголовное наказание. Толик повел себя гадко, чего и следовало ожидать от отпрыска якобы интеллигентной семейки. России никогда не везло с этой социальной прослойкой. Дело принимало для зареванной девчонки скверный оборот. А здесь еще оказалось, что гражданочка убиенная с уголовным прошлым и, соответственно, с такими же связями. Пошли звоночки, ночные стуки в дверь и тому подобное, словом, все, что в таких случаях и бывает в зарождающемся правовом государстве.

Они сидели на неприбранной кухне, и Вика, забравшись по-детски к нему на колени, уткнувшись, как щенок, куда-то в ухо, поминутно шмыгая носом, повествовала свою невеселую историю. А он, к своему удивлению, несколько смущаясь, как умел, успокаивал неожиданно ставшего для него родным беззащитного человечка.

Странно устроен наш мозг или душа, кто его знает? Буквально час назад Рестецкий сходил с ума от ревности к собственной жене, явно трепавшейся с кем-нибудь из подруг, и вот, забыв обо всем, трепетно поглаживает молодое упругое тело формирующейся женщины. И его волнует эта близость. Касание пахнущих юностью волос, беспомощное сопение, полная покорность, ожидание покровительства и защиты странным образом накладывались на то вспыхнувшее дома чувство, сливались с ним воедино, обретали что-то недостающее для безрассудного полета.

Дело он уладил быстро. Благо живем мы все еще в затянувшемся на столетия переходном периоде. Никто толком уже и ответить не может, из чего и во что мы в очередной раз переходим, а посему основным регулятором межличностных отношений у нас по-прежнему остается средневековый принцип традиционного права. Диковато звучит в третьем тысячелетии, зато удобно и необременительно. Даже страшно себе представить, в какую сумму вылилась бы судебная тяжба по подобному делу, скажем, в той же Германии.

Виктор Анатольевич уладил все десятком телефонных звонков. Официальная часть была завершена, и в итоге выходило, что Вики в машине на момент наезда не было, а появилась она только после звонка Толика, чтобы забрать машину, которой тот управлял по доверенности.

Подобный поворот дела вызвал в доверчивой душе Виктории противоречивые чувства. Теперь ей было жалко убийцу, который еще вчера делал все для того, чтобы выгородить себя и представить ее в неприглядном виде. Вика, вздыхая, лепетала о том, как Толянчику будет плохо в лагере, что-то о нем рассказывала. Выходило, что дружок — полное ничтожество, капризный, самовлюбленный баловень, неплохо разбирающийся в компьютерах. Рестецкий не переставал удивлялся наивности и примитиву отношений современной молодежи.

— Вика, ну если он, как бы это помягче сказать, такой слабый человек, да к тому же трус, зачем он тебе? Какой из него муж получится?

— Ой, дядя Витя, я сейчас умру со смеху! Тольчик — муж! — Она засмеялась, беззаботно, легко и заразительно, так умеет смеяться только детство, еще окончательно не сгинувшее в затхлых лабиринтах обыденной жизни. — Вы как папа — «мужчина, муж, воин, защитник». Да он просто Толик. Я не завидую его будущей жене, возможно, он со временем и повзрослеет, а мне в нем нравилась как раз эта невзрослость — сначала делай, а там будь что будет.

— Ну вот и наделали! — жестко, как на служебном совещании, подвел итог Виктор Анатольевич, глянув на Вику.

Та сразу съежилась, обиженно заходила скулами, готовая разразиться теперь уже другим, капризным плачем.

«Какие они все одинаковые, и малые и взрослые, даже нижнюю губешку и то все одинаково выпячивают, демонстрируя высшую степень обиды и преддверие слез. Ну уж нет, тебя я, птица молодая, гладить по перышкам не буду. А то завтра какой-нибудь очередной Толик чего доброго и на иглу посадит».

— Ты, Вика, не куксись, жизнь невзрослости не прощает. Взрослые с явными признаками детства называются инфантильными или олигофренами. Хотя в твоем случае этого, к сожалению, нет…

— Ну, спасибо… А что же, по-вашему, без сожаления есть?

— Эгоизм. Обычный эгоизм, который убивает все живое в человеческих душах. С твоих слов, слюнтяя своего ты особенно и не любила, тебе просто нравилось купаться в брызгах шампанского. Хотя откуда у него деньги на шампанское? Скажем, тебе нравились эти павлиньи перья, которые он распускал вокруг тебя. В глазах твоих подружек он мальчик «ах»: и семья, и машина, и перспектива. Ревность, зависть, наивные сплетни — все это тебе импонировало, а главное, он, наверное, умел пылко и страстно говорить. Словом, закружилась ты. Или я не прав?

— Вы говорите, мне интересно, многое действительно совпадает.

Предплачевное сопение стихло. Нижняя губа вернулась в исходное положение, скулы встали на место, в глазах заблестели искорки любопытства, смешанные с легким восхищением.

— Куда уж не совпадать! А ты когда-нибудь задумывалась о том, зачем ты ему нужна? Ответ предвижу — влюбился! До знакомства с его показаниями следователю мог бы частично согласиться, сейчас, увы, нет. Им руководил тот же эгоизм и желание красоваться в твоем ореоле, дочери национального героя, девочки из золотой молодежи страны. Да после тебя для него будут открыты объятия любой провинциалки. Почтут за честь, отбила, мол, у дочки самого Мерошко. Завтра утром я привезу тебе его писания…

— Не надо, я читать не буду…

— Будешь, как миленькая, куда ты денешься! Я тебе не Тольчик, заставлю.

— Виктор Анатольевич, а вы разве уйдете? — испуг, и просьба, и надежда звучали в этом наивном вопросе.

— Я ведь тебе обещал разобраться с твоими уголовниками, адресок им, кстати, папаша твоего дружка подсказал. Откуда он его, интересно, знает?

— Да ну вас…

— Ты, моя милая, не нукай, представь себе на минутку, что было бы, не окажись меня в городе. На «стрелку» со мной пойдешь?

Вика с криком «ура!» бросилась ему на шею.

«Стрелка» была забита по всем правилам, в людном месте и страховалась десятком крепких ребят, для которых фамилия Мерошко служила и паролем, и приказом к действию. Виктор Анатольевич переговорил с интеллигентного вида молодым человеком кавказской наружности, представлявшим противоположную сторону, и, найдя полное понимание, подозвал к себе Вику.

— Познакомься, это Алан. Его старшего брата твой отец в свое время спас от смерти.

— Извини за недоразумение, фамилию неправильно мне назвали, — почти без акцента заговорил осетин. — В нашей семье твоего отца чтут, и ты, его дочь, для меня, как родная сестра. Не обижайся, мы плохих людей, которые тебя подставили, обязательно накажем. — И добавил, обернувшись к Рестецкому: — Еще раз извините, Виктор Анатольевич, что так получилось. В убогое духом время живем. Родное правительство и парламент десяток лет пытаются ссучить целую страну. Национальных героев, орденоносцев, генералов, олимпийских чемпионов поголовно обратили в криминальных авторитетов. Сын, как и я, борьбой заниматься начал, чемпионом республики стал среди юношей. В Германию его увез, пусть лучше немцам золото добывает, чем дома по отцовскому пути пойдет. Вернется генерал, привет передавайте, только о моем косяке не говорите, со стыда помру.

И высокие договаривающиеся стороны разошлись каждая в свой мир.

— Здорово! — глядя в спину удалявшемуся борцу, крепко сжав руку спасителя, восхищенно прошептала Вика. — Наша банда победила!

Поблагодарив подстраховывающих ребят, вид которых и поверг Вику в неописуемый восторг, Рестецкий предложил отпраздновать это знаменательное событие в ресторане. Фантазия юной спутницы дальше второстепенных забегаловок и молодежных дискотек не шла, и в конце концов, смутившись, она взмолилась:

— Вы же воин и победитель, а я скромная горянка, вон только что брат с кинжалом приходил, ведите меня, о, мой господин!

— Ну что же, раскрепощенная дщерь гор, я поведу тебя в знойные пески Бухары, поправь шаровары и прикрой лицо темным платком.

Город после изнуряющей жары с нетерпением вдыхал первые дуновения вечерней прохлады. Дневной поток машин понемногу схлынул, уступая место праздным, нарядно блестящим иномаркам, уносящим своих седоков в бездны вскипающей огнями ночи.

Остаток вечера и часть раннего утра обратились в две сумбурные, захлебывающиеся, сокровенные исповеди. Такое, как правило, говорят друг другу или перед расставанием или перед венчанием.

После ресторана они долго бродили по городу. В кармане, как большой жук, ползал раскаленный от вибрации телефон. Незаметно дошли до Викиного дома.

У двери квартиры девушка резко обернулась и, глядя ему прямо в глаза, полным решимости голосом выпалила:

— Рестецкий, я влюбилась! И ты тоже, только не ври!

Виктор Анатольевич очень боялся влюбиться в свою жену, потому что никто не знает, куда тебя вынесет этот мощный и непредсказуемый поток.

Первый день Сурка

Третьи сутки пытался пойти дождь. С утра неистово пекло, а после обеда на город наваливалась липкая духота.

Большая река, вдоль которой нелепо вытянулись кривые, с первичными признаками асфальта улицы, не спасала задыхающихся горожан. Постоянный угар химических предприятий и флагманов металлургии дожирал остатки спасительного кислорода. Звери в округе давно повымирали или перекочевали подальше от гиблого места, и только люди, с бледными злыми лицами, распираемые гордостью за убивающую их науку, продолжали здесь жить, плодиться и после непродолжительного, мутного существования налегке перебирались в исполинский город мертвых, носящий мрачное тюркское название.

Две черные машины с бледно-синим, потусторонним миганием и заунывным воем с трудом протискивались по центральной улице. Обескураженные водители частных легковушек резко тормозили, жались к обочинам, скреблись своими жестяными боками друг о друга, наталкивались на передних, подставлялись задним, и все в один голос на чем свет стоит костерили Чужака. Гаишники в бурых от пота рубахах с пунцовыми лицами остервенело дули в свои свистки и бестолково махали полосатыми палками.

Вой сирен, фырканье моторов, нервные гудки клаксонов, сиплые трели милицейских свистков, визг тормозов и отборный мат — таким запомнился обывателям губернского города первый выезд еще не отошедшего от инаугурации нового хозяина области с диковатой фамилией Чужак и по прозвищу Сурок. Именушка эта прилипла к нему со студенческих времен — за привычку насвистывать известную песенку про сурка, который всегда со мною. Привычка прошла, прозвище осталось.

В бронированном чреве сановного автомобиля было прохладно, и если бы не клубы табачного дыма, смешанные с крепким перегаром, этот кондиционируемый уголок мог бы считаться раем посреди заоконного удушливого мира.

Сурок, с каменным лицом сфинкса развалившись на заднем сиденье, тупо смотрел в тонированное стекло. Ему все еще не верилось в очередной удачный поворот судьбы. И все же, что бы ни писали, что бы ни мололи злые языки, свершилось! Он, на долгие четыре года, хозяин, бог и воинский начальник почти двух миллионов полюбивших его за три месяца предвыборной борьбы людей, а также заводов, газет, пароходов.

«Все же какие они увальни, эти провинциалы», — с презрением глядя на дорожное столпотворение, подумал губернатор.

— И куда ты, деревня, прешь? — негромко, чтобы, не дай бог, не нарушить государственного течения мыслей, чертыхался худощавый, с дерганым лицом водитель.

— Не психуй, не все сразу, шеф их быстро обломает, — так же почти шепотом произнес упитанный, средних лет охранник, с волосами, заплетенными в аккуратную косичку.

Справедливости ради следует отметить, что водитель еще недавно сам крутил хвосты коровам в глухой деревеньке на Рязанщине, а после армейской службы полтора года проработал в престижном госгараже, но был изгнан за пристрастие к спиртному и полную профнепригодность.

Давно замечено, что средней руки политики, претендующие на исключительность своей роли в истории, любят окружать себя служивым народом, потерявшим хлебные места, согласно официальным характеристикам, по отрицательным мотивам. Сурок не был исключением. Всю челядь он привез с собой: повара, секретарши, помощники, заместители, охранники, референты, водители — все были из бывших. Поднаторевшие в мелких интрижках, они знали, как и когда подходить к шефу, чтобы не получить от ворот поворот, а главное — умели красиво рассказать о своем прошлом, подчеркнув исключительность нового босса и ничтожность госзнаменитости, которой приходилось услуживать ранее.

Заворковал мобильный телефон, охранник послушал и, прикрыв микрофон, обернулся к Иннокентию Африкановичу:

— Вас из первой приемной. Спрашивают, когда приедем.

— Скажи, я занят, говорю по другому телефону, — не желая отвлекаться от своих мыслей, буркнул Сурок.

— Губернатор сейчас разговаривает… — охранник на долю секунды запнулся и, понизив голос, продолжил, — с премьер-министром. — Уловив в зеркале заднего вида одобрительный кивок шефа, нажал кнопку отбоя.

«Что значит школа, — отметил про себя довольный подчиненным хозяин, — жену Брежнева охранял. Вообще бригада что надо, хоть завтра в Кремль въезжай».

Кремль был упомянут не для красного словца. Иннокентий Африканович свято верил, что судьбою ему уготована историческая миссия спасителя России. Он, правда, толком не знал, как и когда, а главное, от кого следует спасать державу, но то, что это дело без него немыслимо, не сомневался. Статный, среднего роста крепкий мужик, с хорошими манерами и умением модно одеваться, он был любимцем увядающих дам, отставных военных, армии неудачников, выброшенных капитализацией за борт истории, и кучки авантюристов, не успевших урвать свое во время первого грабежа некогда богатой страны. Именно из последней категории сложилась инициативная группа, раскрутившая его имидж как будущего Столыпина и обеспечившая победу на губернаторских выборах в одной из областей срединной России.

Сурок, не обремененный особой тяжестью знаний и интеллектом, оказался на редкость способным учеником. Он впитывал в себя все новое и смело экспериментировал с предложенным имиджем. Иннокентий Африканович был идеальным, следуя определению бессмертного Салтыкова-Щедрина, «органчиком». Главное — вовремя сменить или перевернуть пластинку, а уж воспроизводил он мелодию с таким самозабвением, что даже люди с немалым опытом попадали, на свою беду и погибель, под его обаяние, так что о простом, доверчивом, искалеченном верой в вечную халяву избирателе и говорить нечего.

Конечно, как и всякий сделанный кем-то бутафорский вождь, Сурок об этом не знал, да, по правде говоря, и не хотел знать. Он видел наивную любовь народа, восторженные глаза, тянувшиеся в приветствии руки, слышал радостные крики надежды и одобрения. Он соответствовал этому народу и вслед за ним исповедовал веру в вечного российского бога по имени Авось.

Всю дорогу от загородной резиденции губернатор анализировал ночной разговор со своим ближайшим помощником и тайным магом Остапом Гоблиным, человеком путаным, невзрачного вида, распускавшим о себе самые невероятные слухи. Зная манеру шефа перепроверять важную информацию минимум в трех источниках, Остап Борисович, прежде чем сунуться к нему с какой-нибудь интригой, заранее готовил эти самые источники и всегда переигрывал своих конкурентов в борьбе за близость к телу, а посему пользовался неограниченным доверием.

После инаугурации, на товарищеском ужине для избранных Гоблин почти не пил, ходил кругами и всем своим видом показывал, что хранит в себе такой секретище, что, не донеси его сию минуту до губернаторского слуха, весь мир взлетит к чертовой матери.

Дождавшись, когда немногочисленные гости и родственники разбредутся по непривычным своей роскошью апартаментам, Остап бросился к шефу:

— Иннокентий Африканович, дело государственной важности!

— Потерпит до утра.

— Нет, — с металлической ноткой возразил он, — это касается вашей личной безопасности и гнусной интриги основного союзника.

— Что?! — взлетели начальствующие брови. — Какого союзника?

Гоблин, сделав страшные глаза, прижал палец к губам, многозначительно кивая на потолок и стены.

— Тогда жди, сию минуту выйду, только смокинг сниму.

«Сию минуту» растянулось на добрый час. Остап Борисович потерял всякую надежду и уже, раздосадованный, собрался уходить, когда появился губернатор в спортивном костюме. Велев охране следовать на почтительном расстоянии, они двинулись на первую многочасовую прогулку по уютным березовым аллеям бывшей обкомовской дачи. Позже такие гуляния, с обсуждением губернских тайн, войдут в традицию.

Гоблин, оседлав любимую тему измены и предательства, заговорщически шипел почти до трех часов утра.

Сурок вернулся с прогулки решительным и абсолютно трезвым. Все спали, только у реки, упившись на радостях, громко горланили песни свободные от дежурства охранники, шоферы и прочие из ближнего круга.

«Гордись, даже местный сброд и тот веселится в твою честь, — прикрывая окно спальни, в которое тянуло короткой утренней прохладой, не без гордости подумал он. — Вот вам хрен, ручным они решили меня сделать! Поживем — увидим».

Иннокентий Африканович в радостном предвкушении битвы уснул крепким сном воина.

И вот теперь, сидя в машине, он слово за словом обдумывал услышанное ночью.