Dream Cities. 7 урбанистических идей, которые сформировали мир

Ни землевладельцев, ни арендаторов.

Никакого «жилья». Никакого натурального хозяйства.

Никаких проблем с дорожным движением.

Никаких железных дорог. Никаких трамваев.

Никаких железнодорожных переездов.

Никаких столбов. Никаких изгородей.

Никаких фонарей. Никаких проводов.

Никаких блестящих бетонных дорог или дорожек.

Никаких высоких зданий – только в изолированных парках.

Никаких трущоб. Никакого мусора.

Никаких главных или малых осей.

Что же все это могло дать человечеству? Город широких горизонтов был частью давней традиции утопического представления о сельском Эдеме: буколический, с малой плотностью населения, аграрный, джефферсоновский. Райт был твердо намерен ввести в ДНК таких городов «малость» – «маленькие фермы, небольшие дома для производства, маленькие фабрики, маленькие школы и небольшой университет для жителей»16. План отвергал концентрацию и монополизацию в крупных масштабах – урбанистическую или промышленную. Каждый округ должен был быть в значительной степени самодостаточным, большинство продуктов должно было производиться локально и локально же потребляться: «Бессмысленные перевозки туда и сюда, которые сегодня отнимают столько сил и времени, уйдут в прошлое»17. Райт интуитивно видел в подобном плане эффективное решение проблемы экономической депрессии – люди начинали работать для удовлетворения собственных потребностей.

При таком внимании к аркадской эстетике Город широких горизонтов можно считать прямым потомком романтических садовых пригородов Фредерика Лоу Олмстеда. Райт был хорошо знаком с этой концепций – Риверсайд в Иллинойсе практически соседствовал с его домом в Чикаго. Сочетание сельского хозяйства, промышленности, жилых резиденций и зеленых поясов в качестве санитарного кордона на пути укрупнения, достойного обслуживания с помощью современной транспортной матрицы – все это напоминало город-сад Эбенезера Говарда. Райт всегда испытывал влияние Говарда – это чувствуется по его усадьбе в Небраске, где он совместил идеи романтического пригорода, утопающего в садах, и идеализм жизни на границе, а затем вернул их к дымящим трубам промышленной Британии18. Но у Города широких горизонтов не было центра в традиционном смысле слова. Транспорт, промышленность и институты были смещены к краям. Не было и Хрустального дворца – центра коммерческой и общественной жизни. Все покупки происходили на «придорожных рынках», где люди свободно продавали бы свои продукты и покупали их у других. Таким образом, устранялись посредники – точно так же, как архитектор округа устранял все остальное правительство. Райт предусмотрел «общественный центр», где находились рестораны, художественные галереи, театры, поле для гольфа, ипподром, зоопарк, аквариум и планетарий, – «привлекательная для автомобильной поездки цель», по словам самого Райта. Позже его идея нашла воплощение в современных торговых центрах, которые стали не просто магазинами, а центрами развлечений19.

Концепция Райта стала развитием более ранних вариантов сельского Эдема – она включала в себя современные технологии, – Город широких горизонтов основывался на них: «Путем более разумного использования наших научных достижений мы создадим практический образ жизни, который соединит искусства, сельское хозяйство и промышленность в гармоничное целое»20. Райт перечислял три основных достижения техники: «Три главных изобретения… 1. Автомобиль… 2. Радио, телефон и телеграф… 3. Стандартизованное машинное производство товаров». Эти достижения должны были положить конец городской концентрации, «понравится ли это силам, создавшим перенаселенные старые города, или нет». Как и Ле Корбюзье, он был убежден в том, что эти силы лишают город современности. Но, в отличие от швейцарского модерниста, Райт признавал машинную децентрализацию, а не концентрацию. В течение всей своей карьеры он осуждал Ле Корбюзье и других европейских архитекторов-модернистов, видя в них агентов централизованной, недемократической власти. Сам же он всю жизнь искал способы сосуществования своей драгоценной идеальной джефферсоновской квазиаграрной демократии и промышленных методов производства. В 1901 году он прочел в Чикаго лекцию «Искусство и ремесло машины». Лекция проходила в Халл-Хаусе, доме Джейн Адамс, который служил центром притяжения для сторонников реформ, связанных с движением «Искусства и ремесла». Райт уже тогда призывал к «укрощению» промышленной технологии в целях, которые ставило перед собой движение. Главным он считал соединение работы и жизни в гармонии с землей – то есть пытался перенести машину в сад без какого-либо ущерба. Райт прекрасно сознавал ущерб, который новые технологии уже успели принести: «Цена этих трех достижений для Америки – эксплуатация, мы видим ее повсеместно на бессмысленных и уродливых подмостках, которые не так-то просто будет снести»21. Но Райт заверял своих слушателей в том, что его система «архитектора округа» – то есть его самого – гарантирует обществу «хорошую архитектуру», а через нее и хорошую политику.

[Концепция Райта стала развитием более ранних вариантов сельского Эдема: она включала в себя современные технологии. Город широких горизонтов был не простым возвращением к земле, а полным сломом искусственного разделения на городской и сельский образ жизни. Но эта модель несла в себе целый ряд противоречий.]

Из всех изобретений Райта более всего привлекал автомобиль22. Скорость в почти 100 километров в час – в отличие от ходьбы или велосипедов Говарда – давала человечеству ВЛАСТЬ НАД ВРЕМЕНЕМ И ПРОСТРАНСТВОМ и позволяла городу вырваться из традиционных границ. «Дверца клетки открывается – таково последствие вторжения автомобилей и сходных изобретений, – писал Райт в книге 1945 года «Когда строится демократия». – Реальный горизонт индивидуума невообразимо расширяется. И очень важно, что автомобиль не только полностью меняет пространственные ценности и дает новый стандарт измерения ценности времени, но и позволяет по-новому ощутить пространство, опираясь на мобильность. Мобильность отныне воздействует на человека, несмотря на него самого. И воздействие на современное ощущение пространства является не только физическим, но и духовным»23. Для Фрэнка Ллойда Райта, который десятилетиями стремился вырваться из пут – будь то жены, кредиторы, традиционная мораль или ложная эстетика, – автомобиль означал освобождение. «Если у человека есть средство, чтобы ехать, он едет. И у него есть такое средство – его автомобиль»24.

Тщательно исполненная и склеенная модель Города широких горизонтов несла в себе целый ряд противоречий. Утопия Райта обещала укротить деструктивную силу современного индустриального метрополиса, вернув машины к аграрной сельской модели XIX века, и тем самым достигнуть более совершенной современности. Эта модель отрицала и отвергала город и уничтожала условия к тому, чтобы город смог сформироваться вновь. Она защищала общество и демократию, укрепляя нуклеарную семью и, самое главное, освобождая индивидуума. Но все это делалось через тотальный, пусть даже и просвещенный, деспотизм одного человека, которого никто не выбирал.

Сколь бы впечатляющей ни была модель Райта, отчетливее всего она продемонстрировала его архитектурную неудачу или, по крайней мере, маргинализацию. Город широких горизонтов стал единственным, что Райт предложил в первой половине 30-х годов. На заре своей карьеры он добился колоссальных успехов. Триумфом стали его дома в стиле прерий (1890-е – 1909); общественное здание Ларкин-билдинг (Буффало, Нью-Йорк, 1903), где впервые были использованы система кондиционирования воздуха, стеклянные двери и металлическая фурнитура; Юнити-Темпл (Оук-Парк, Иллинойс, 1908) стал первым экспериментом по использованию литого бетона; Мидвей-гарденз (Чикаго, 1913). Но впоследствии поток заказов начал иссякать. Отчасти это было связано с весьма бурной личной жизнью архитектора, а отчасти – с изменением архитектурной моды, сместившейся в другом, более традиционном направлении. После скандала 1909 года Райт отправился в странствия и сумел создать несколько настоящих шедевров – в том числе четыре уникальных здания в Лос-Анджелесе, построенных из бетонных «текстильных» блоков (1919–1923), и отель «Империал» в Токио (1923) – настоящее инженерное чудо, сумевшее пережить землетрясение, которое в том году разрушило большую часть города. В 1924 году Райт разработал новаторский небоскреб страховой компании в Чикаго из железобетона, листовой стали и стекла, но этот проект остался лишь в чертежах. В период с 1924-го по 1926 год Райт вообще ничего не строил. Гость, посетивший его в эти трудные годы, когда Райт близился к своему шестидесятилетию, нашел его «пассивным и одиноким», не обращающим никакого внимания на то, что молодые архитекторы лишают его заказов. Последней горстью земли на крышку гроба стало участие Райта наряду с европейскими модернистами в Международной выставке стиля в Нью-йоркском музее современного искусства. Пылкий молодой архитектор Филипп Джонсон, выступая на открытии выставки, назвал Райта «величайшим архитектором XIX века»25.

Как это часто бывает в притчах, падение великого человека началось в тот момент, когда он был абсолютно уверен в своих силах и славе. Он находился на пике карьеры, строил дома для состоятельной буржуазии в зеленом пригороде Чикаго, Оук-Парк. Его считали лучшим архитектором города. Он умело воплощал в своих творениях ценности комфортного, состоятельного образа жизни. Он строил для своих клиентов дома, в центре которых всегда размещался великолепный камин. Райт построил прекрасный дом для себя, где жил вместе со своей женой Кэтрин, дочерью богатого клиента, и шестью детьми. Он являл собой образец достойного отца семейства. И вдруг в 1907 году Райт влюбился в жену другого клиента, Эдвина Чени, Мэйму Бортвик Чени. Его избраннице было 28 лет, и у нее было двое детей26. Любовники колесили по всему городу в автомобиле Райта. Кэтрин давно привыкла к подобному поведению мужа и отказывалась дать ему развод. В 1909 году Райт поручил все проекты своему помощнику и вместе с Мэймой сбежал в Европу. Из-за этого он упустил огромный заказ от Генри Форда, который мог стать работой всей его жизни. Реакция общества была мгновенной и резкой. Со временем Райт все же получил развод. Он перевез Мэйму Чени и ее детей в новый дом, построенный в уютной сельской долине близ городка Спринг-Грин в штате Висконсин, где прошло детство архитектора. Строительство этого дома он завершил в 1911 году и назвал свою резиденцию Талиесин в честь уэльского поэта, которого так любила его мать. Именно мать привила Райту любовь к искусству, архитектуре и средневековой культуре. Она же вселила в него чувство страстной любви к семье, которое Райт пронес через всю жизнь, всегда следуя уэльскому семейному девизу: «Истина превыше мира». В августе 1914 года, когда в Европе разразилась война, в Талиесине произошла чудовищная трагедия: когда Райт был в отъезде, безумный слуга убил Мэйму, двоих ее детей и еще пять человек, а потом поджег дом. Райт был в отчаянии. Шесть лет он странствовал по миру, строил в Калифорнии и Японии. Несмотря на то что пресса отнеслась к его калифорнийским проектам благосклонно, а отель в Токио пережил землетрясение 1923 года, заказов это ему не принесло. Клиентами его были обычные бизнесмены со Среднего Запада, которые хотели жить в обычных пригородных домах. Кроме того, ущерб репутации был слишком велик, чтобы его удалось преодолеть быстро.

В 1923 году Райт познакомился с Мириам Ноэль и женился на ней, но супруги прожили вместе всего год. В 1924 году частично восстановленный Талиесин вновь пострадал от пожара. Райту пришлось заложить дом, чтобы покрыть растущие долги. В ноябре того же года он познакомился с уроженкой Черногории Ольгой Ивановной Милан-Лазович. Перед Первой мировой войной Ольга много путешествовала по Европе, неудачно вышла замуж, родила дочь, а затем приехала в Нью-Йорк27. В то время ее дочери Светлане было семь лет. Ольгиванна, как ее называли, была элегантной, красивой, образованной дамой, окруженной атмосферой некой таинственности. С 1915-го по 1922 год она путешествовала по всей разрываемой войной Европе с известным мистиком Георгием Гурджиевым и была главным членом его кружка. Когда она познакомилась с Райтом, оба они пытались получить развод. Архитектор был сражен. Ольге он сказал: «Пойдем со мной, Ольгиванна, и мы еще покажем этому миру!»28 Но вторая жена архитектора, Мириам, категорически отказывалась давать ему развод. Она стала подозрительной и мстительной и всячески преследовала влюбленную пару. В феврале 1925 года Райт перевез Ольгиванну и Светлану в Талиесин. У пары родилась дочь, Йованна. Разъяренная Мириам добилась выселения пары, и в сентябре 1926 года, когда Райт и Ольгиванна бежали в Миннесоту, выследила их и добилась тюремного заключения за нарушение закона Манна, вменив им в вину криминальный адюльтер и пересечение границ штата «в аморальных целях»29. Газетчики были в восторге. В «New York Times» Ольгиванну назвали «черногорской танцовщицей», а Талиесин – «любовным гнездышком»30. В конце концов Мириам смягчилась, парочку выпустили из тюрьмы, но великий архитектор остался без средств и вынужден был скрываться.

Постепенно ситуация начала меняться. В 1927 году Мириам согласилась на предварительный развод. После года ожидания Райт и Ольгиванна смогли пожениться. Талиесин оказался в собственности банка. Банк безуспешно пытался продать резиденцию с аукциона. Группа сохранивших верность Райту клиентов и друзей создала корпорацию «Фрэнк Ллойд Райт, Инк.», выкупила резиденцию и заключила с Райтом контракт, по которому он обязывался отработать долг в 43 000 долларов31. Райт продал свою знаменитую коллекцию японских гравюр, приобретенную в Токио, затем часть сельскохозяйственного оборудования и домашней утвари из Талиесина. Впрочем, все это никак не повлияло на амбиции Райта. «Я намерен стать не просто величайшим архитектором из живущих, – говорил он, – но величайшим из всех, кто еще появится»32. «После меня пройдет 500 лет, прежде чем появится кто-то, равный мне по таланту»33. Ольгиванна оказалась идеальным партнером для такого человека. Она развернула целую кампанию по восстановлению репутации и карьеры Райта. И для начала она постаралась восстановить его репутацию в средствах массовой информации через его статьи, а потом создала школу в Талиесине. В 1928 году Райт опубликовал в журнале «Architectural Record» девять статей под общим названием «Во имя архитектуры». Ему нужны были деньги и известность, и он отправился в турне по стране с лекциями. В 1930 году он выступил в Принстонском университете в рамках престижных лекций Кана со своими размышлениями о городах, которые впоследствии стали основой Города широких горизонтов. В 1931 году эти лекции были опубликованы под названием «Современная архитектура» издательством Принстонского университета34. В 1931 году он осуществил свое «Шоу» – цикл лекций на Среднем Западе, в Нью-Йорке и на западном побережье, где ему удалось получить весьма ценный заказ – постройка дома газетного магната в городе Сэлем, штат Орегон35. В 1932 году он опубликовал две книги: «Автобиографию», начатую еще в 1927 году, но законченную только благодаря поддержке Ольгиванны, и «Исчезающий город». В обеих он рассуждал о Городе широких горизонтов и о будущей школе в Талиесине. Обе книги были направлены на давнюю цель Райта – воссоздание большой семьи, в которой архитектор мог бы взять на себя роль мудрого отца в сельском Эдеме, построенном по его замыслу. «Автобиография» начинается с описания жизни на семейной ферме Райтов, где будущий архитектор родился в 1867 году, а заканчивается рассказом о будущем Городе широких горизонтов. Планирование было в полном разгаре.

Школа открылась в Талиесине 1 октября 1932 года. 23 ученика приехали работать бесплатно, мечтая лишь приблизиться к великому мастеру. По большей части эти люди занимались сельским хозяйством, строительством и ремонтом комплекса, готовкой и уборкой. Несколько часов посвящалось черчению в специальном зале. Чаще всего ученики копировали более ранние, завершенные проекты Райта. Архитектор получил несколько заказов, но в целом нового было очень немного. Выступая в Принстоне, Райт призывал к созданию «центров промышленного стиля»36 по образцу мастерских движения «Искусства и ремесла», созданных в Англии Уильямом Моррисом и Чарлзом Робертом Эшби. Подобные мастерские в Ист-Авроре, Нью-Йорк, основал один из клиентов Райта, для которого в 1903 году он строил Ларкин-билдинг, – Элберт Грин Хаббард. Эти мастерские назывались «Ройкрофт Шопс энд Пресс». Похоже, что именно у Хаббарда Райт позаимствовал такие колоритные детали своей внешности, как длинные волосы, шляпа, накидка и трость – «поверхностные, но весьма эффективные средства саморекламы»37. Дневные занятия учеников преимущественно организовывала Ольгиванна. Они включали в себя занятия музыкой и танцами, а также ритуальное выполнение повседневных обязанностей – приготовление пищи, трапезы и уборка. Всему этому она научилась еще в бытность свою в гурджиевском Институте гармоничного развития человека – там она достигла уровня помощника инструктора. Хотя школа Талиесин чем-то напоминала кружок Гурджиева, ее нельзя было назвать коммуной или коллективом. Гости, бывавшие в комплексе Талиесин, находившемся близ Спринг-Грин, замечали строгую иерархию38. Айн Рэнд говорила, что эта школа «более напоминала феодальный круг», английский гость замечал «сходство с английскими усадьбами», а немецкий архитектор-модернист Людвиг Мис ван дер Роэ, приехавший в Талиесин на несколько часов, но оставшийся на целый уик-энд, в восторге восклицал: «Freiheit! Es ist ein Reich!» («Свобода! Это королевство!»)39.

Идея Города широких горизонтов, подобно школе, зрела в разуме и творчестве Райта несколько десятилетий. Первые планы общин или небольших городов он разработал для частных клиентов в Монтане. В 1909 году он предложил план Биттер-Рут-вэлли для местной ирригационной компании, а затем разработал проект летней колонии Комо-орчард. Оба плана можно было назвать полусельскими. Они основывались на использовании автомобилей и не имели традиционного центра40. Ранний вариант своей идеи он описал в статье для журнала в 1916 году41. Райт много путешествовал по Соединенным Штатам на автомобиле42. А в 20-е годы он жил в Лос-Анджелесе, где автомобиль уже породил новую форму урбанизма с отсутствующим центром, семейными резиденциями, дорогами и бизнесом по обслуживанию автомобилей. Люди постепенно стали понимать, насколько автомобиль может изменить их жизнь. В 1932 году Райт занялся проблемами мелкомасштабного сельского хозяйства, подготовив два проекта: «Блок небольших ферм» и «Участок небольших ферм» для Уолтера Дэвидсона. С Дэвидсоном Райт был знаком по строительству Ларкин-билдинг. Через 25 лет тот пригласил Райта для проектирования стандартизованных фермерских домов43. Для Дэвидсона Райт разработал также концепцию Вэйсайд-маркетс – загородных торговых центров, расположенных возле оживленных магистралей. В манифесте 1923 года, посвященном будущему городов в свете токийского землетрясения, Райт предложил ограничить высоту домов пятью этажами и уделил особое внимание автомобильной децентрализации: «Современный транспорт может разгрузить город, открыть в нем пространства для дыхания, озеленить его и сделать прекрасным, подготовить город к высшему порядку жизни человечества»44. К концу 1934 года Райт уже настолько глубоко проработал концепцию Города широких горизонтов, что сумел убедить Тома Мэлоуни из Нью-Йорка пожертвовать тысячу долларов на изготовление макета для выставки в Рокфеллер-центре45. Владелец универмагов из Питсбурга, Эдгар Кауфман-старший, для которого Райт построил потрясающую резиденцию Фоллингуотер, пожертвовал еще тысячу долларов, чтобы строительство макета было завершено46. На первых эскизах была показана зеленая сельская местность, пересеченная неширокими дорогами и застроенная пригородными жилыми домами. Впоследствии город приобрел крестообразную форму с двумя большими пересекающимися дорожными коридорами и решеткой улиц. В верхней части эскиза появилась надпись: «Минимум один акр на семью». Окончательно план сформировался в конце 1934 года, а в следующем году он был опубликован в журнале Architectural Record. В финальном варианте транспортная артерия сместилась в сторону, а жилые усадьбы – в центр47. Работа над макетом Города широких горизонтов началась в Висконсине зимой и завершилась в новой мастерской в пустыне Аризоны в начале весны 1935 года48. Ученики потратили сотни часов на аккуратное вырезание деталей из картона и бальзового дерева, чтобы придать идее Райта физическое воплощение49. Одна из ученицы, Корнелия Брирли, писала в то время: «Мы живем в этом городе будущего. Мы проносимся по тенистым полосам его супертрассы. Мы знаем расположение его плавучих домов на озере. И когда наши спины начинают болеть, а глаза слезятся от напряженной работы над тщательно проработанным макетом, мы восстанавливаем упавшие было силы, устраивая веселую возню на траве во внутреннем дворе»50.

Во многих отношениях идея Райта была не радикальной, а вполне традиционной – она прекрасно вписывалась в реформаторские тенденции американской культуры. Она совершенно определенно являлась частью давней традиции сельского утопизма, который своими корнями уходил еще к пуританам и их идеалу Города на холме – застроенной среде, которая воплощала моральную преданность не только Богу, но и природе: Америка была новым эдемским садом, идеальной природой, которую можно было преобразовать аграрным трудом. Райту удалось совместить эту идею с еще одной американской традицией – иеремиадой. Историк Нарцисо Менокаль писал так: «Подобно древнему пророку, требовавшему, чтобы дети Израиля хранили свою веру среди вавилонян, американские Иеремии проповедовали жизнь, соответствующую вечному и непоколебимому идеалу, установленному природой. Такой идеал должен был победить искусственность традиций человечества, на которых покоилась тирания истории»51. Родители Фрэнка Ллойда Райта, Ричард Джонс и Мэри Ллойд, сами являли прекрасный пример такого идеала: пионеры и глубоко религиозные люди, они приехали в долину Висконсина, стали пахать землю и пожинать плоды. Они вели образцовую жизнь, как истинные пилигримы. Их можно было сравнить с библейскими Авраамом и Саррой. Для Райта это была «долина предков», хотя его родители-иммигранты купили землю всего за год до его рождения. Джефферсон всегда связывал индивидуальное владение землей с моральным превосходством и политической независимостью, проистекающей из этой религиозной традиции. Подобные взгляды идеально соответствовали представлению Райта о самом себе – он всю жизнь считал себя джефферсоновым фермером. Отсюда и фиксация на парадоксальной идее пасторальных городов, мирно сосуществующих с природой в неиспорченном, продуктивном ландшафте. Трансценденталисты подробно писали об этом – достаточно вспомнить «Уолдена, или Жизнь в лесу» Генри Дэвида Торо и «Природу» Ральфа Уолдо Эмерсона. В основе своей философия Райта покоилась на идеализированном представлении о самостоятельном индивидууме: «В природе не существует ничего более творческого, чем личность. Человечество, особенно на демократической основе, живет только благодаря добродетели индивидуальности. Вся суть и все усилия нашего образования и управления заключаются в раскрытии, высокой оценке, использовании и защите индивидуума»52.

Утопические романы были одной из самых популярных в США литературных форм XIX века. Все началось с книги Джеймса Рейнольдса «Равенство» 1802 года. В ней были все компоненты утопии: всеобщее образование, освобождение женщин, неконкурентная экономика, услуги, оказываемые центральным правительством, демократическое правление мудрейших и внедрение новых технологий, освобождающих человека от монотонного труда. XIX век был веком дестабилизирующей индустриализации и урбанизации, поэтому неудивительно, что утопические романы преимущественно описывали полезные для человека машины и города, которые являлись частью природы и обеспечивали безопасную и стабильную физическую и моральную среду. К концу века утопический роман стал главным жанром американской литературы. Эта литература хотела добиться реформы социальных отношений через реструктуризацию физического мира, то есть революции через городское планирование.

Райт впитал эти убеждения в еще более усиленной форме благодаря прогрессистской интеллектуальной культуре своей семьи: за обеденным столом, в домашней школе Хиллсайд, которой руководили его тетушки Джейн и Нелл, в доме дяди, известного унитарианского священника Дженкина Ллойда Джонса, где он впервые встретился с Джейн Аддамс. Чикаго, где Райт провел ранние годы своей карьеры, был колыбелью прогрессивных реформ. Во главе этого движения стояли Джейн Аддамс, экономист Торстейн Веблен, философ Джон Дьюи и писатели – Теодор Рузвельт, Линкольн Стеффенс и Эптон Синклер53. Райт был близко знаком с идеями прогрессивного образовательного движения, в центре которого стояли Дьюи и историк Чарлз Берд. Дьюи и Берд вместе основали в Нью-Йорке Новую школу социальных исследований, где выступал Райт. Дьюи посещал Райта в его доме в Аризоне, построенном учениками школы, – Талиесин-Вест. Берд в 1934 году так сформулировал современные архитектурные (хотя и не политические) взгляды Райта: «В будущем Америка станет коллективистской демократией – республикой рабочих – одним колоссальным парком, состоящим из полей, лесов, гор, озер, рек, дорог, децентрализованных общин, ферм, ранчо и орошенных пустынь… прекрасная страна – прекрасные дома; прекрасные общины и фермы; прекрасные магазины и мастерские… Чистый утопизм, скажут мои мастера… Но мы должны четко понимать, что элементы утопизма присутствуют в каждом из нас»54.

Чикагские прогрессисты активно участвовали в растущем движении за децентрализацию, являвшемся частью основной тенденции урбанистского мышления 20–30-х годов. Они считали урбанистическую плотность ключевым фактором проблем своего времени. Аддамс возглавила Ассоциацию муниципального жилья в Иллинойсе. Веблен, Дьюи и Берд участвовали в национальных дебатах по данной проблеме. Известный писатель Льюис Мамфорд предсказывал «четвертое переселение» в истории города – в децентрализованные города сельского типа, вполне соответствующие идеям Райта55. Мамфорд вместе с Кларенсом Стейном, Генри Райтом и Бентоном Маккеем в 1923 году организовал Ассоциацию регионального планирования Америки, которая в 1929 году занималась планированием и строительством образцового города Рэдберн, Нью-Джерси. Это был город-сад, где жители передвигались на машинах. Они же помогали президенту Рузвельту разрабатывать жилищные программы в рамках Нового курса. Райт знал обо всем этом и периодически общался с активистами, но не сотрудничал с ними в практическом отношении.

Более практическим образцом для Фрэнка Ллойда Райта был Генри Форд, святой патриарх массового производства автомобилей. В Америке его считали настоящим героем, сумевшим применить свои новаторские идеи в производстве, но в то же время и популистом, сторонником децентрализованной социальной программы. До Форда автомобиль был игрушкой богатых. Простая и доступная машинка «Форд-Т» освободила американского фермера от тяжелой и нудной необходимости использования лошадей, мулов и повозок. Это был один из немногих позитивных сдвигов в сельском хозяйстве, сильно пострадавшем от снижения цен на продукцию и конкуренции. И это способствовало замедлению оттока разорившихся фермеров в города. Первую свою машину Форд сконструировал в 1893 году – в том самом году, когда Райт ушел от Салливена и открыл собственную контору. Политические и социальные взгляды Форда и Райта были сходными. Они сохранили их в течение всей жизни. И коренились эти взгляды в популистско-аграрной идеологии, столь распространенной в этом десятилетии56. В 1918 году промышленник Форд заявил: «Я – фермер… Я хочу видеть каждый сантиметр поверхности земли покрытым небольшими фермами, на которых живут счастливые, довольные жизнью люди»57. Средства, с помощью которых Форд хотел достичь этой цели, вторят словам Райта: «Совершенно ясно… абсолютным решением этой проблемы станет упразднение города и признание его ошибочности… Мы решим проблемы города, покинув города»58. Форд активно работал над собственными планами децентрализованного антигорода. Он строил сельские фабрики и запустил проект по строительству стандартизованного жилья для рабочих близ своего тракторного завода в городе Деарборн, штат Мичиган. В 1919–1920 годах здесь были построены 250 образцовых «домов Форда»59. 3 декабря 1921 года Форд вместе с Томасом Эдисоном и женами прибыли в город Флоренс, штат Алабама. Этот небольшой городок располагался близ отмели Масл-Шоулз на реке Теннесси, где федеральное правительство планировало построить гидроэлектростанцию, которая снабжала бы энергией завод по производству азотных удобрений. Это позволило бы США освободиться от зависимости от иностранных государств в этой сфере производства. Два изобретателя уже изменили облик сельской Америки с помощью машин, дорог, электрификации и эдисоновских фильмов. Они сумели принести в маленькие города и деревни многие преимущества городской жизни. Во Флоренсе они обсуждали план «75-мильного города» Форда. Небольшие фабрики, мастерские, жилые дома и фермы должны были протянуться на 120 километров по обеим берегам реки60. Идея Форда опиралась на сочетание промышленности с сельским хозяйством: расположенные поблизости шахты можно было бы связать с металлургическими заводами и фабриками с помощью барж и скоростных трасс; электричество от гидроэлектростанции осветило бы заводы и дома; а летом рабочие могли бы получить отпуск, чтобы вырастить сельскохозяйственный урожай. Таким образом, «75-мильный город» мог бы стать совершенно цельным и самодостаточным. Форд озвучил свое предложение в 1922 году, и пресса его немедленно подхватила. Спекулянты на земельном рынке мгновенно взвинтили цены на местную недвижимость, и правительство потеряло интерес к проекту.

Но Форд не сдавался. Свои идеи он излагал в многочисленных выступлениях и в книге «Сегодня и завтра», которая увидела свет в 1926 году. Райт перефразировал это название в собственной более поздней статье, посвященной Городу широких горизонтов и опубликованной в журнале «American Architect». Свою статью он озаглавил «Сегодня… Завтра»61. Выступая в Принстоне в 1930 году, он назвал Форда своим предшественником:

«Даже такая концентрация в утилитарных целях, как мы должны признать, может стать первым шагом, результатом неизбежной децентрализации промышленности. Необходимость сосредоточения чего бы то ни было в любых целях вскоре отпадет. Индивидуальная единица, более разумное группирование на земле, будет развиваться и крепнуть, пользуясь завоеванной свободой, приобретенной поначалу благодаря тому элементу города, который не продался Машине. Генри Форд сформулировал эту идею в своем плане развития Масл-Шоулз…

Даже маленький город слишком велик. Он постепенно сольется с общей неурбанистской застройкой»62.

Идеи Форда, по-видимому, привлекли внимание администрации Рузвельта. Президенту нужно было справляться с огромным количеством безработных, скопившихся в городах. Появились планы переселить их в сельскую местность, откуда они когда-то бежали. Благодаря продуманным схемам строительства жилья с учетом сельскохозяйственного производства и фермерства проблему можно было бы решить. В 1933 году во время первых «ста дней» Рузвельта в министерстве внутренних дел был организован отдел бытового обеспечения. Отдел создал 34 небольших сообщества частично занятых фермеров по всей стране, а впоследствии, в 1935 году, вошел в состав администрации по переселению. Предложенная Райтом система бытового обеспечения в Городе широких горизонтов явно послужила толчком к подобным преобразованиям. Администрация по переселению пригласила членов Ассоциации регионального планирования Америки и использовала идеи этой организации при планировании трех городов «зеленого пояса»: Гринбелт, штат Мэриленд (близ Вашингтона), Гринхиллз, штат Огайо (близ Цинциннати), и Гриндейл, штат Висконсин (возле Милуоки). В 1933 году президент подписал закон долины Теннесси, согласно которому было создано крупное агентство ТВА (от англ. TVA – Tennessi Vallеy Authority, т. е. Правление долины Теннесси. – Примеч. ред.), занимавшееся строительством плотин на реках долины Теннесси. Эти плотины должны были снабжать электричеством жилье и промышленные предприятия обедневшего региона, серьезно пострадавшего от Великой депрессии. Один из трех директоров, Артур Морган, явно слышал выступления Форда или Райта. Опираясь на их идеи, он предлагал создать «долину, населенную счастливыми людьми, с мелкими предприятиями ручного труда, без богатых центров и без богатых людей»63. В рамках частичной реализации плана Форда первая плотина ТВА, Норрис-Дам, была построена в Масл-Шоулз, а некоторые ее работники получили жилье в специально построенном городке Норрис-Виллидж. Дома в историческом стиле стояли на непрямо выстроенных улицах – это был скромный вариант романтических пригородов Олмстеда, ничем не напоминавший «75-мильный город», что глубоко разочаровало Райта64. Поначалу правительство его не пригласило. Когда ему удалось встретиться с главой пригородного отдела администрации по переселению, Джоном Лансиллом, Райт предложил остановить проект «городов зеленого пояса» и передать стомиллионный бюджет на строительство «самого прекрасного города в мире» – Города широких горизонтов – «без какого-либо вмешательства со стороны государства»65. Лансилл объяснил, что правительственные программы создаются командами, но Фрэнк Ллойд Райт никогда не был командным игроком – разве что мог возглавить группу собственных учеников. «Если бы Райт захотел работать в тех либеральных рамках, в которых трудились другие команды планировщиков, – вспоминал Лансилл, – то администрация по переселению рассмотрела бы проект Города широких горизонтов». Но архитектор отверг «все проекты строительства муниципального и частного жилья в Америке и более никогда не сотрудничал с нашим отделом»66.

Каким же было наследие Города широких горизонтов? За время Нью-йоркской выставки, которая продолжалась месяц, этот макет увидели 40 000 человек, а затем его показали в Историческом обществе Висконсина в Мэдисоне, универмаге Кауфманна в Питсбурге и в галерее Коркоран в Вашингтоне. Выставка в Вашингтоне удостоилась двух больших статей в Washington Post и привлекла внимание правительственных чиновников, глав отделов, конгрессменов, чиновников и инженеров, занимавшихся вопросами транспорта67. Ландшафтный архитектор и градостроитель из Джорджии Чарлз Агуар писал: «Ни одно градостроительное предложение не вызывало такого внимания и не оказало такого влияния, как Город широких горизонтов Райта. В значительной степени это объяснялось тщательностью проработки макета, а также количеством и качеством публикаций, появившихся за время его демонстрации»68. Десятки или даже сотни тысяч человек узнали об этом проекте из журналов и книг. Однако серьезные усилия правительства по строительству небольших городов весьма далеко ушли от райтовского видения децентрализации. Правительственная программа оказалась гораздо более централизованной и архитектурно-традиционной. Райт первым признал, что Город широких горизонтов в его варианте непрактичен: его нельзя строить где-то в одном месте; полная реализация идеи требует абсолютного отказа от городов в том виде, в каком они существуют. «Я не смог предложить план, пригодный для немедленной реализации», – признавал он69. Один из критиков назвал план Райта «наивной микстурой из подросткового идеализма»70. Другой, Норрис Келли, считал, что строительство Городов широких горизонтов «потребует отмены Конституции Соединенных Штатов, устранения тысяч государственных организаций из-за перестройки страны, конфискации всех земель во имя всеобщего блага, но без компенсации, разрушения всех городов и, следовательно, забвения всех свидетельств истории страны, переселения всего населения, переподготовки миллионов человек с тем, чтобы превратить их в самодостаточных фермеров… Словом, осуществление этого проекта связано с колоссальными трудностями, о которых невозможно даже говорить. Подобная программа неосуществима и даже не заслуживает обсуждения»71.

В архитектурном отношении модель Города широких горизонтов породила очень важные типы зданий, которые появились в более поздних проектах Райта: небольшие жилые башни, которые он называл «башнями Святого Марка», реализовались в Прайс-Компани-тауэр в Бартлсвилле, штат Оклахома; Пью-хаус («типичный дом для покатого ландшафта» в Городе больших горизонтов) был прототипом здания суда в округе Марин в Калифорнии. Экспериментальные проекты Райта указали архитектору путь к более поздним крупным работам: Фоллингуотер, Джонсон-Вакс-билдинг, Талиесин-Вест и музей Гуггенхайма в Нью-Йорке. Это были дорогие, тщательно продуманные, эксклюзивные проекты, которым впоследствии многие подражали. Но наибольшее влияние на архитектуру оказали невысокие усадьбы Города широких горизонтов, которые владельцы могли собирать из стандартных компонентов. У Райта был опыт строительства небольших бюджетных домов. Он использовал новаторские строительные приемы еще с 80-х годов XIX века. В 1915 году он создал завод по производству строительных блоков – American System Redi-Cut Structures. Из таких блоков в 1916 году в Милуоки было построено несколько домов72. Стандартные строительные блоки были давней мечтой архитекторов-модернистов, особенно европейских. К 20-м годам ХХ века американские дизайнеры и строители мечтали о том, чтобы использовать стандартизацию, внедренную Фордом на своих заводах по производству автомобилей, в строительстве жилья. Молодой редактор журналов Time и Fortune, идеалист Генри Робинсон Люс, активно пропагандировал эту идею. В 1932 году он даже купил журнал «Architectural Record», чтобы распространять свои взгляды в профессиональной среде. Райт шел в ногу со временем: в 1932 году он построил «маленькие фермы» для Уолтера Дэвидсона, затем в ноябре 1934 года продемонстрировал проект стандартной усадьбы. Этот проект стал первым в длинной череде реализованных «юсонианских домов». Такие дома появились в Канзасе, Южной Дакоте, Висконсине. В 1940 году Райт построил подобный дом для семьи Розенбаум во Флоренсе, штат Алабама, неподалеку от Масл-Шоулз. Низкие, вытянутые по горизонтали дома с плоскими консольными крышами и навесами, которые Райт окрестил «крытыми автостоянками», имели свободную планировку. К столовым примыкала небольшая кухня, в доме имелась встроенная мебель и множество выходов на улицу и во двор. Чаще всего такие дома имели форму буквы L. Райт использовал сочетание клееной фанеры и кирпича. Он разработал настоящую юсонианскую «грамматику» и стандартные чертежи, чтобы снизить расходы, хотя, как правило, при окончательных подсчетах расходы значительно превышали бюджет. Розенбаумы рассчитывали получить дом за 4000 долларов, но в конце концов им пришлось выложить 10 000 долларов.

Во время войны правительство восприняло идею индустриального строительства с энтузиазмом. Идеи Райта сыграли в этом не последнюю роль. Первым подобным поселением в Соединенных Штатах стал городок строителей дамбы Фонтана, построенный в 1940 году. Дома возводились из фанерных блоков, которые производилась на заводе в Масл-Шоулз, а затем доставлялись на грузовиках на место и собирались. В этих домах жили строители плотины и работники оборонного завода. Каждый дом стоил 2000 долларов73. К концу войны четверть жилых домов в Америке строилась из готовых блоков. Всего таким способом было построено 200 000 домов. Впоследствии Райт попытался создать еще одно подобное предприятие, на этот раз совместно с архитектором и строителем Маршаллом Эрдманом в Мэдисоне. Но было построено всего два дома – по мнению Эрдмана, виной было пристрастие Райта к деталям, которые лишали проект экономичности: «Он просто не знал, как заниматься индустриальным строительством»74. После ряда неудач Фрэнк Ллойд Райт в 50-е годы признал, что его дома рассчитаны только на «высший средний класс демократического слоя нашей страны».

Тем не менее юсонианские проекты Райта широко обсуждались и копировались. Они стали высоким архитектурным шаблоном для того, что стало самым распространенным типом отдельно стоящего дома в годы послевоенного бума пригородного строительства – дома-ранчо. Еще одно наследие Райта, которое страшно не понравилось бы самому архитектору, это «мобильный дом» и обилие подобных домов в американском пейзаже. Возможно, не Райт был изобретателем подобного жилища, но он, несомненно, оказал серьезнейшее влияние и на дизайн, и на те ценности, которые сделали «мобильные дома» привлекательными для миллионов людей: низкая стоимость, возможность расширения, расположенность на дешевых, полусельских землях. Кроме того, подобные дома обеспечивают ту самую независимость, которую Райт сам считал главной ценностью своей архитектуры. Это было воплощение в жизнь его теории о том, что автомобиль способен полностью изменить город, «открыв дверцу клетки» и дав людям «возможность ехать». И они поехали исследовать пригороды и дальше, на самые окраины городских зон, где можно было ощутить полную свободу в условиях низкой плотности населения. Другое изобретение райтовского Города широких горизонтов – это придорожный рынок. Его можно считать предшественником вездесущих торговых центров на автомобильных трассах. Такие здания воплощали в себе новый вид радикально децентрализованного антигорода75.

Если дом-ранчо был практическим архитектурным воплощением новаторских идей Райта из Города больших горизонтов, то его теории организации антигорода довели до совершенства многочисленные архитекторы и строители, строившие жилье в годы послевоенного строительного бума. Нигде этот процесс не шел более быстро и творчески, чем в Южной Калифорнии до, во время и после Второй мировой войны. Колоссальный рост населения и высокая степень автомобилизации населения сочетались здесь со значительными оборонными расходами в регионе, где уже существовала децентрализованная система расселения. В этот период Калифорния получала больше денег из оборонного бюджета, чем любой другой штат. На оборонных заводах трудилось множество рабочих. В период с 1939-го по 1943 годы занятость выросла на 75 процентов. К 1941 году в Южной Калифорнии почти половина производственных рабочих мест приходилась на авиационную промышленность. Каждый месяц в Лос-Анджелес прибывало 13 000 новых рабочих76. К 1943 году в округе Лос-Анджелес насчитывалось 400 000 рабочих оборонных предприятий – четверть всей рабочей силы. Эффект умножения был колоссальным: рабочая сила в округе Лос-Анджелес выросла с 900 000 в 1940 году до 1 450 000 в 1943 году – то есть на 60 процентов, при этом количество производственных рабочих утроилось77. Люди здесь зарабатывали больше, чем где бы то ни было в стране: 141,2 процента среднего дохода по стране на душу населения. Существующее жилье уже не удовлетворяло возникшую потребность. Не помогали решить проблему и существующие методы строительства.

До войны о строительстве жилья для рабочих не задумывались. Власти просто перераспределяли свободное жилье или выделяли небольшие дешевые участки сельскохозяйственной земли, где владельцы могли либо самостоятельно построить жилье, либо нанять подрядчиков. Чаще всего на таких участках строились дома с частичным использованием строительных блоков – такие проекты предлагала компания Рacific Ready Cut Homes. Их бунгало в 1924 году стоили всего 2750 долларов78. Территории застраивались хаотично, без конкретного плана. Целые кварталы домов «синих воротничков»[2] возникали возле промышленных центров, нефтяных разработок или аэродромов. Естественно, что никаких общественных услуг здесь не было и не предусматривалось79. Но по мере роста численности работников оборонных предприятий – к 1943 году на заводах компаний Lockheed и Vega в районе Бербанка (включая и работников вспомогательных предприятий и поставщиков) работало 72 000 человек, и еще 15 500 человек на других предприятиях Долины – старая система строительства жилья перестала справляться с поставленными задачами80. Производители военного оборудования совместно с федеральными властями и частными застройщиками решили применить для строительства те же методы массового производства, которые использовали в своей индустрии. Было решено строить новые города с нуля. На успех этого проекта повлиял приток федерального финансирования: по закону Ланэма 1941 года 1,3 миллиарда долларов выделялось на строительство жилья для работников оборонных предприятий там, где этого жилья не хватало, а статья VI закона о жилье гарантировала федеральные займы в размере до 90 процентов стоимости проекта частного строительства жилья в проблемных районах81. В 1940 году компания Douglas Aircraft выкупила землю для строительства 1100 домов в округе Лос-Анджелес близ Лонг-Бич, примерно в трех километрах от своего завода, где в то время производились бомбардировщики «В-17»82. В Санта-Монике, близ еще одного завода Douglas, был построен район Вестсайд-Виллидж. Его застроили домами площадью 885 квадратных футов с оптимальной планировкой. В домах были предусмотрены кухни с современным оборудованием и встроенные кладовые, чтобы разгрузить чулан, выходящий на задний двор, – по вполне современной пригородной моде. Строители использовали конвейеры непрерывного цикла – они собирали части, поставляемые местными поставщиками, что позволяло строить большие объемы жилья с большой скоростью, высоким качеством и по низкой цене: дом обходился в 3290 долларов, при этом 190 долларов выплачивалось при заселении, а затем – 29.90 долларов в месяц83. С 1942-го по 1944 год неподалеку от заводов North American и Douglas у Майнз-Филд (впоследствии Международный аэропорт Лос-Анджелеса) было построено 3230 домов для 10 000 человек. Такие приемы совершили настоящую промышленную революцию в области строительства жилья – за десять лет до Левиттауна.

Послевоенный Лос-Анджелес представлял собой децентрализованный, региональный город, центрами которого являлись крупные авиационные заводы. Город окружали специально построенные пригороды: Северный Голливуд / Бербанк / Глендейл (Lockheed, Vega), Санта-Моника / Мар-Виста / Калвер-Сити (Douglas, Hughes Aircraft), Инглвуд / Вестчестер /Эль-Сегундо (North American Aviation, Douglas El Segundo, Northrop), Дауни (Vultee) и Лонг-Бич / Хантингтон-Бич (Douglas Long Beach)84. Эти разрастающиеся кластеры образовали кольцо примерно в 24 километрах от центра Лос-Анджелеса и были связаны с ним развивающейся системой магистралей, строящихся опять же на федеральные средства. Вдоль трасс появились региональные торговые центры, окруженные огромными парковками, построенными застройщиками. Так сформировался современный Лос-Анджелес, который в последующие десятилетия стал примером для бесчисленного множества других городов и метрополисов по всей планете.

Следующей проблемой, которую следовало решить после планирования и дизайна, было, как и в Городе больших горизонтов, управление. И снова решающий прорыв произошел в Южной Калифорнии, в авиационном пригороде Лейквуд. В 1950 году рядом с кварталом, построенным для рабочих завода Douglas Long Beach, появился еще один квартал – крупнейший в Америке на тот момент. Площадь Лейквуда составила 1400 гектаров сельскохозяйственных земель. На этих землях построили 17 500 домов площадью 1100 квадратных футов. Дома строились по нескольким поэтажным планам так, чтобы одинаковые дома не соседствовали друг с другом. Правительство выделило на этот проект 100 миллионов долларов, и застройщики создали полномасштабный индустриальный строительный конвейер: в день с полной загрузкой строилось 100 домов, 500 домов в неделю, и весь проект был завершен в три года. Когда открылись продажи, в очереди уже ожидали 25 000 человек.

Лейквуд и подобные районы в 50-е годы привлекали людей своей отделенностью: не только от центра города, откуда люди вслед за рабочими местами перебирались на периферию, но и от других людей – в особенности от других людей определенного вида. Лос-Анджелес с начала ХХ века позиционировал себя как «белое пятно» на карте Америки. Город всегда стремился привлекать белых мигрантов и первым начал использовать частное домовладение – обычно подобной собственностью распоряжались местные органы власти. Так подчеркивалась отделенность – через ограничения по купле-продаже, строгое зонирование и регулирование дизайна. Первой такой компанией стала Los Feliz Improvement Association, основанная в 1916 году в квартале Лос-Фелис. Ее примеру последовали другие. Майк Дэвис писал: «Их главной целью было обеспечение социальной и расовой однородности»85. К 1941 году большая часть города, а также соседние городки Вестсайда, долины Сан-Габриэль и Пасадены были закрыты для цветного населения. Но приток чернокожих с Юга во времена Великой депрессии и в годы войны постепенно нарушил существовавшую однородность86. Чернокожих привлекала возможность работы на оборонных предприятиях: на пике производства в город прибывало до 10 000 чернокожих в месяц. Они селились в определенных районах, преимущественно в центре города и отдаленных промышленных кварталах – на долю таких районов приходилось около 5 процентов жилой площади города. В конце войны количество цветного населения увеличилось вдвое. На прежних местах им стало тесно, и они стали селиться в других районах. Когда японцев переселили в лагеря для интернированных, чернокожие стали селиться в Маленьком Токио. Жители соседних районов отвечали еще большим ужесточением расовых ограничений или просто уезжали. В 1948 году Верховный суд принял решение о запрете дискриминации в области жилья. Так постепенно начался процесс устранения расовых барьеров – а вместе с ним ускорился процесс переселения белого населения из центра города в новые, периферийные пригороды, которые даже после 1948 года рекламировались как предназначенные исключительно для белого населения. В рекламных буклетах Лейквуда с гордостью говорилось о «расовых ограничениях», которые делали район «стопроцентно американским семейным районом», «белым пятном» Лонг-Бич87.

В 1953 году Лонг-Бич объявил о намерении присоединить к себе Лейквуд. Некоторые жители Лейквуда потребовали предоставить их району права муниципалитета. Развернулась настоящая общественная война, но в конце концов Лейквуд был присоединен к Лонг-Бич в 1954 году. Решение об этом диктовалось новаторским соглашением, по которому правительство округа Лос-Анджелес обязывалось оказывать населению те же услуги, что и в неприсоединенных районах, – то есть заниматься строительством и обслуживанием дорог, решать вопросы здравоохранения, содержать строительную инспекцию, библиотеки, школы, пожарную команду, службу шерифа и собирать налоги88. Это соглашение, получившее название «Лейквудского плана», позволило небольшим сообществам, которые не могли позволить себе услуг городского уровня, эффективно контролировать свои границы, одновременно поддерживая низкий уровень налогов. В 1956 году штат Калифорния гарантировал городам получение 1 процента местного налога с продаж89. Такие районы, как Лейквуд, которые строились вокруг торгового центра, неожиданно получили надежную налоговую базу, которая позволила диверсифицировать центральный деловой квартал, выстроенный по принципам традиционного урбанизма. Лейквудский план распространялся как лесной пожар: через два года еще четыре сообщества округа Лос-Анджелес стали аналогичными городами; в 1957 году их примеру последовало еще пять, а двадцать три начали процесс90. За два года сформировалось тридцать городов – а ведь за предыдущие 106 лет городами в округе стали всего 45 поселений. Вокруг Лейквуда выросло множество миниатюрных муниципалитетов: Пико-Ривера, Парамаунт, Монтебелло, Серритос, Беллфлауэр, Белл, Белл-Гарденз, Гавайэн-Гарденз, Мэйвуд, Кадахи, Коммерс и т. п. Этому примеру последовала и долина Сан-Габриэль. Южная часть округа Лос-Анджелес заполнилась решетками улиц, а дома покрыли сотни квадратных километров.

С 1954 года все города, включенные в округ Лос-Анджелес, приняли Лейквудский план. Их примеру последовали 80 процентов присоединенных городов Калифорнии. В целом по такому плану стали жить 30 процентов всех калифорнийских городов. Постепенно этот опыт распространился на все Соединенные Штаты. План имел реальные преимущества: люди могли получать разнообразные услуги, имели пониженную ставку налога и в то же время могли контролировать облик и содержание собственного города на уровне отдельно взятых домов. Не все подобные города задумывались или были «чистыми» в расовом отношении, но многие были и остаются. Когда после 1948 года расовые барьеры рухнули, многие из представителей первого поколения ограничительных ассоциаций домовладельцев не смогли реализовать своих замыслов. Но новое поколение городов, подобных Лейквуду, сумело добиться успеха, сформировав своеобразную пригородную «белую стену» вокруг обезлюдевших центральных городов, таких как Детройт, Сент-Луис и Нью-Орлеан. Расовое разделение здесь обеспечивалось через резидентную и экономическую сегрегацию. К 90-м годам в одной лишь Калифорнии действовало 16 000 ограничительных ассоциаций домовладельцев – и их число постоянно растет. Все больше появляется огороженных районов, которые наглядно демонстрируют свою закрытость с помощью самых настоящих оград и частной охраны91.

С самолета бóльшая часть территории в урбанизированных регионах США и рядом с ними видится как пригородная зона, застроенная частными домами-усадьбами, или как псевдосельская и полусельская зона, занятая трейлерами и большими особняками. Обязаны ли мы этим Фрэнку Ллойду Райту? Конечно, изоляционистские намерения и действия ограничительных ассоциаций являют собой гротескное преувеличение его основополагающего принципа независимости патриархальной семьи и индивидуума. В его трудах нет никакой пропаганды расизма. И все же это именно тот принцип: разделение через строгий пространственный контроль. И то, что мы видим сейчас, – именно это так тщательно планировал Райт. Сравните его идеи с определением роста городов за счет сельской местности, которое дал градостроитель и архитектор Джон Даттон: «рассеяние, децентрализация, отсутствие четких границ и доминирование автомобилей»92. Вид из окна самолета показывает, что американцы, сами того не сознавая, фактически реализовали идеи Райта о безграничном пространстве, на котором господствуют автомобили, и псевдосельские поселения покрыли весь континент от побережья до побережья, а единственными ограничениями для них являются горы, водоемы и пустыни. В этом есть некая ирония судьбы: если Райт считал свои дома-усадьбы средством частичной экономической независимости, жители реальных пригородов целиком и полностью зависят от огромных внешних корпораций и банков, а все необходимые услуги им оказывает центральное правительство. Пригороды нуждаются в огромных субсидиях, поскольку децентрализованное расширение городов – это огромная сеть инфраструктуры в сравнении с традиционными городами (дороги, вода, канализация, передача электроэнергии). Пригороды потребляют массу ресурсов (бензин для автомобилей, энергия для обогрева, охлаждение и энергоснабжение больших домов и поддержание ландшафтной архитектуры). Кроме того, они вырабатывают значительное количество парниковых газов. На территории США, покрытой подобными пригородами, проживает всего 4,5 процента населения Земли, но при этом страна потребляет 25 процентов глобальных ресурсов. И этот факт заставил архитектора-утописта Паоло Солери, который в 1947–1948 годах 18 месяцев был учеником в Талиесине (потом Райт его выгнал), так сказать о своем учителе в 1992 году: «Это большая, огромная неудача Фрэнка Ллойда Райта… Это даже не неудача, а трагедия… потому что она стимулировала и гламуризировала жизнь в собственном доме… в семейном доме. И распространение этой идеи способствовало распространению потребительства. Ничто не потребляет больше, чем пригороды. Это… колоссальная машина потребления. Поэтому я считаю, что, если бы мистер Райт был жив сейчас, он изменил бы свое представление о Городе широких горизонтов»93.

Кораллы

Джейн Джейкобс, Андрес Дуани и самоорганизующийся город

Есть свойство еще более отвратительное, чем откровенная уродливость или беспорядок, и это отвратительное свойство – бесчестная маска притворного порядка, достигаемая путем игнорирования или подавления истинного порядка, который пытается существовать и служить людям.

Джейн Джейкобс «Смерть и жизнь великих американских городов»

Если мы хотим сохранить связи с нашей колониальной традицией, то должны восстановить не просто архитектурные формы: мы должны восстановить интересы, стандарты и институты, которые придавали городам и строениям прошлого их истинную форму. Если мы удовольствуемся чем-то меньшим, то просто вернем назад нечто фальшивое, что может быть в той же степени египетским, в какой и «колониальным» по той искренности, которую оно демонстрирует.

Льюис Мамфорд «Палки и камни»

Давно замечено, что чем более комфортным, самодостаточным и грандиозным является частный дом, тем меньше времени его обитатели проводят на публичном форуме. Как только в Соединенных Штатах сформировалась подобная тенденция, тенденция к личному богатству и общественной бедности, люди стали предаваться излишествам в собственных домах, чтобы не обращать внимания на недостатки общества, в котором они живут.

Ричард Секстон «Параллельные Утопии»

В 50-е годы «главный строитель» Нью-Йорка Роберт Мозес находился на пике своей карьеры. Он приближался к завершению грандиозного проекта перестройки региона по образу Лучезарного города Ле Корбюзье: башни в парках стояли на месте бывших трущоб, три штата – Нью-Йорк, Нью-Джерси и Коннектикут – связала между собой интегрированная система скоростных магистралей, мостов и туннелей. Мозес выселил сотни тысяч людей из их домов, расчистил гектары площадей и уничтожил процветающие кварталы во имя прогресса и модернизации. Вот как писал о нем историк Хилари Бэллон: «Мозес обладал большей властью над физическим развитием Нью-Йорка, чем любой другой человек до него или после него»1. Мозес понимал свою власть и напрямую сравнивал себя со своим предшественником, бароном Османом. Он писал: «Диктаторские таланты Османа позволили ему проделать грандиозную работу в невероятно короткий срок, но они же сделали многих его врагами, поскольку он имел привычку жестко и быстро подавлять любое противодействие»2. Мозес любил обезоруживать противников, очерняя их в глазах широкой публики. В 20-е годы ему нужно было построить южную магистраль, которая проходила по богатому жилому кварталу Лонг-Айленда. Он назвал домовладельцев «кучкой богатых гольфистов», которым нет дела до потребностей общества3. Мозес с гордостью носил популистский титул «народного администратора», но при этом правил исключительно автократически. И остановить его было невозможно.

План Мозеса по строительству скоростных трасс, объединяющих весь регион в единое целое, включал в себя строительство Лауэр-Манхэттен-экспрессвей, которая соединила туннель Холланд в нижнем Вест-Сайде Манхэттена с Манхэттенским и Вильямсбургским мостами через Ист-Ривер. Таким образом, появился удобный для легковых и грузовых автомобилей коридор между Нью-Джерси и Лонг-Айлендом, проходивший через плотно застроенный, отчасти индустриальный район Манхэттена. Эстакады должны были протянуться через весь остров вдоль Брум-стрит. Ширина трассы составляла 100 метров, и для ее строительства требовалось снести немало построек в районах Сохо, Маленькая Италия, Бауэри и Чайна-таун. Пришлось выселить 2000 семей и перенести 800 предприятий, снести восемь церквей, полицейский участок и парк. LOMEX (от англ. The Lower Manhattan Expressway, т. е. Нижняя Манхэттенская скоростная автомагистраль. – Примеч. ред.), как назвали новую магистраль, шла от Мидтауна на север через Пятую авеню. Она стала южным продолжением четырехполосной трассы, проходившей через Вашингтон-Сквер-парк. Эта трасса соединялась со скоростной магистралью у Брум-стрит. Прямоугольный парк площадью 4 гектара в центре Гринвич-Виллидж был центром квартала еще с XIX века. В 1892 году здесь была установлена триумфальная арка, созданная Стэнфордом Уайтом. Большой фонтан, тенистые аллеи и многочисленные скамейки делали этот уголок любимым местом отдыха жителей квартала, детей, туристов, студентов и преподавателей Нью-Йоркского университета, расположенного неподалеку. Через парк с севера на юг, прямо под триумфальной аркой, проходила узкая дорога, но обычно она была закрыта для движения. В 1935 году Мозес решил, что этот парк и прилегающие к нему узкие улочки – это бутылочное горлышко, замедляющее автомобильное движение в городе. Он решил расширить периферийную улицу, но этот план был отклонен из-за жалоб университета. Но к 50-м годам, имея за плечами долголетнюю успешную карьеру, Мозес пошел на решительные действия. Его планы не просто включали трассу через центр парка – Южную Пятую авеню, он собирался снести промышленные и жилые здания на 5 гектарах, южнее Четвертой улицы, назвав их «трущобами». Он предложил осуществить на этом месте проект по статье 1 закона о жилье – возвести Юго-Восточную Вашингтон-сквер4.

Когда весной 1952 года распространились слухи об этих планах, местные жители начали протестовать. Один из них написал: «Демократия позволяет гражданам высказывать свое мнение о будущей судьбе своих кварталов. Мы призываем назначить публичные слушания, в которых могли бы принять участие местные жители. Только после этого можно принимать какие-то решения. Мы имеем право участвовать в планировании собственных кварталов»5. Но Мозес подобных взглядов на демократию не разделял. Он категорически парировал: «Совершенно очевидно, что такие вопросы не могут решаться на массовых митингах». Почувствовав полное пренебрежение их интересами, группа жителей, состоявшая по большей части из матерей, дети которых играли и гуляли в парке, организовали совещание в городской бюджетной комиссии, которая и должна была утверждать планы Мозеса. Им удалось добиться временной приостановки проекта. Газета «New York Times» вышла с заголовком, очень точно отражавшим чувства Мозеса: «Проект строительства новых дорог через парк Вашингтон-сквер остановлен по требованию женщин»6.

Одной из этих женщин была Ширли Хейс, некогда подававшая надежды актриса, а ныне – мать четырех детей. Она активно выступила в защиту парка, организовала специальный комитет, собирала подписи и требовала предоставления парку особого статуса. Парк действительно был прекрасным местом, где спокойно могли играть дети, где взрослые встречались, чтобы отдохнуть и пообщаться друг с другом. Гринвич-Виллидж никак нельзя было назвать «трущобным» районом. Это был эффективно функционирующий район, где проживало множество людей. Для Манхэттена он всегда был уникальным: узкие улицы, короткие кварталы, небольшие местные парки, невысокие дома, где располагались промышленные предприятия, магазины, офисы и жилые квартиры. Состав населения был очень смешанным – здесь проживало много итальянцев и ирландцев. Вест-Виллидж возникла в XVIII веке, до принятия плана 1811 года. Району удалось сохранить свою необычную планировку: центральные городские магистрали, расположенные западнее Шестой авеню, сворачивали на север, а улицы, пересекающие кварталы, сворачивали на юг, что весьма осложняло навигацию в районе – например, нелегко было определить, где Западная Четвертая улица пересекается с Западной Тринадцатой улицей.

Если другие группы активистов говорили о компромиссе – например, об уменьшении масштабов проекта, то Хейс и ее комитет выступали категорически против любого дорожного строительства в парке. Они видели результаты работы Мозеса в других районах и точно знали, что любые уступки проектам «городской модернизации» сразу же приведут к крупномасштабному строительству. Активисты Хейс твердо стояли на своем. Они обладали политической дальновидностью и понимали, что бюджетная комиссия состоит из выборных чиновников – мэра Роберта Вагнера, пяти президентов округов и двух представителей, избранных от всего города. Следовательно, эти политики должны прислушиваться к голосам организованных избирателей. Активисты стали собираться на митинги, протесты в парках, широко использовали средства массовой информации, особенно «новое» средство – альтернативный еженедельник Village Voice, который начал выходить в 1955 году. Еженедельник оказался идеальным местом обсуждения будущего Нью-Йорка. Редактор его, Дэн Вулф, писал: «Мы считаем, что любое серьезное строительство в парке Вашингтон-сквер станет началом конца Гринвич-Виллидж как сообщества… Гринвич-Виллидж станет еще одним безликим местом»7.

Подобные протесты никак не могли убедить Мозеса и его союзников из мира большого бизнеса. Они считали дороги важнейшим средством модернизации. Помощник Мозеса, Стюарт Констебль, попросту отмахивался от жителей самым любопытным образом: «Мне нет дела до того, что чувствуют эти люди [из Гринвич-Виллидж]… Они – досадная помеха. Там собралась отвратительная кучка художников»8. Но активисты не испугались, и борьба против Роберта Мозеса стала резонансным делом. Она сплотила местных жителей и привлекла внимание известных личностей, таких как антрополог Маргарет Мид и социолог Льюис Мамфорд, которые назвали план перестройки города «гражданским вандализмом». Уильям Холлингсворт Уайт из журнала Fortune (его книга 1956 года «Человек организации», посвященная тем самым руководителям крупных корпораций, которые стояли за Мозесом, вышла тиражом 2 миллиона экземпляров) говорил, что «городская модернизация» – это «концепция людей, которые не любят города», и все подобные проекты приводят к «колоссальным сокращениям… исчезновению городского уюта и всего, что делает город человечным». В июне 1958 года профессор Колумбийского университета Чарлз Абрамс, занимавшийся городским планированием, с восхищением назвал противодействие Мозесу эпохальным «восстанием горожан против уничтожения их ценностей, пешеходов против автомобилей, общества против проекта, дома против бездушной застройки, района против строителей, человеческого разнообразия против неудовлетворительной стандартизации». Профессор сурово осуждал господство дорожных инженеров в городском планировании. Он осуждал «бездумное разрушение, характерное для эпохи правления линейки и циркуля 1935–1958 годов», и восхвалял «новое открытие того хорошего, что есть в наших городах» – разнообразие, чувство общности и небольшие размеры.9

Призывы уменьшить масштабы новых дорог не возымели на Мозеса никакого действия. Напротив, он еще больше расширил проектируемые трассы – до 150 метров. Среди матерей Гринвич-Виллидж, боровшихся за защиту своего района, собиравших подписи, участвовавших в демонстрациях и выступавших с пламенными речами, была Джейн Джейкобс. Вместе с мужем и тремя детьми она жила в Вест-Виллидж10. Она запомнила единственную личную встречу с Робертом Мозесом на весьма бурном совещании бюджетной комиссии: «Он стоял, вцепившись в поручни. Чувствовалось, что противодействие приводит его в настоящую ярость». Джейкобс запомнила, как Мозес кричал: «Никто не выступает против моего проекта – НИКТО, НИКТО, НИКТО – только кучка, жалкая кучка МАТЕРЕЙ!» И, заявив это, он пулей вылетел из зала»11.

В 1958 году была сформирована крупная группа активистов – Комитет по совместной борьбе за закрытие парка Вашингтон-сквер для движения автомобилей. Председателем ее стала Джейн Джейкобс. Активисты собрали 30 000 подписей за «экспериментальный» план по временному закрытию парка для любого дорожного движения – Мозес согласился на это, чтобы доказать, что подобное решение приведет к невыносимым пробкам во всем районе. Комитет пользовался политической поддержкой – активисты публично обратились к лидеру демократической партии Кармине де Сапио. Де Сапио сам жил на Вашингтон-сквер и имел очень сложные отношения с Эдом Кохом (будущим мэром). Де Сапио поддержал противников строительства трассы. 18 сентября бюджетная комиссия проголосовала за закрытие проекта. 1 ноября 1958 года через дорогу была натянута церемониальная ленточка – она стала символической защитой парка. Один конец ленты держал де Сапио, другой – дочь Джейн Джейкобс, Мэри, «представляющая всех детей Гринвич-Виллидж». Профессор Абрамс притворно серьезно замечал: «Неудивительно, что в конце концов в Америке вспыхнул бунт. Американский город превратился в поле битвы за сохранение разнообразия. И Гринвич-Виллидж должен стать Банкер-Хиллом этого сражения. В битве за Вашингтон-сквер сдался даже сам Мозес, а когда сдается Мозес, то поблизости должен быть и Бог»12. (Игра слов: Moses (англ.) – Моисей. – Примеч. пер.)

Победа была одержана, и водители продолжали искать пути объезда парка, как это всегда и было. И это событие стало поворотной точкой в истории американских городов. Другие сообщества, в которых шел процесс городской модернизации, увидели, что хорошо организованное сопротивление может привести к успеху. Против проекта LOMEX Мозеса выступили и другие кварталы. Им помогала Джейкобс и новая общественная организация – Совместный комитет по остановке строительства скоростной трассы Нижнего Манхэттена. К 1960 году стоимость проекта достигла 100 миллионов долларов, но 90 процентов этой суммы должно было поступить от федерального правительства. Роберт Мозес не соглашался отказываться от своего плана до 1969 года. В 60-е годы процесс городской модернизации в национальных масштабах только ускорился. Трассы прокладывали себе дорогу через города «топором мясника», по незабываемому выражению Роберта Мозеса. После борьбы за парк Ширли Хейс сошла с общественной сцены. О ней даже не говорится в огромной биографии Мозеса «Вершитель судеб», написанной Робертом Каро в 1974 году и удостоенной Пулицеровской премии. В этой 1250-страничной книге Роберт Мозес предстает настоящим диктатором-разрушителем. Но Джейн Джейкобс, которую Роберт Фишман называл, «скорее, рядовым солдатом, чем лидером реальной битвы», было суждено изменить ход истории. Эта миниатюрная, чем-то похожая на сову женщина не собиралась сдаваться.

Джейн Джейкобс (урожденная Джейн Бутцнер) родилась в 1916 году в городе Скрэнтон, штат Пенсильвания. Окончив школу, она бесплатно работала помощником редактора женской странички в местной газете, а во времена Великой депрессии вместе с сестрой перебралась в Нью-Йорк. Там она нашла работу стенографистки и журналиста-фрилансера. Джейн поселилась в Гринвич-Виллидж, занималась на гуманитарном факультете при Колумбийском университете – изучала самые разные науки, в том числе зоологию, геологию, политологию, юриспруденцию и экономику. Во время войны она работала в деловом журнале, а затем писала по заказу американского бюро военной информации. В 1944 году она вышла замуж за архитектора Роберта Хайда Джейкобса-младшего, и в 1947 году супруги купили скромный 3-этажный домик в Вест-Виллидж, 555 по Хадсон-стрит, между Западной Одиннадцатой улицей и улицей Перри. Дом обошелся им в 7000 долларов13. В 1952 году Джейкобс начала работать в журнале Генри Люса Architectural Forum. Среди прочих тем она освещала и вопросы городской модернизации. Она очень критически писала о филадельфийском Мозесе – Эдмунде Бэконе. Опубликованная в 1958 году статья «Центр города для людей» привлекла внимание Уильяма Уайта, который пригласил Джейн в журнал Fortune. Это решение привело в ярость хозяина журнала, генерала Чарлза «Си Ди» Джексона, который обрушился на Уайта: «Кто эта безумная дама?» Джейкобс многие считали обычной домохозяйкой, не имеющей никакого опыта, однако ее упорная и аргументированная критика современного градостроения обращала на себя внимание. В 1959 году ее пригласили выступить на конференции в Гарвардском университете, а затем ей присудили премию Фонда Рокфеллера, чтобы она смогла изложить свои идеи в книжной форме. В 1961 году вышла в свет книга «Смерть и жизнь великих американских городов», которая сразу же произвела сенсацию.

В первых же строках Джейн высказала свое бескомпромиссное и недвусмысленное намерение: «Эта книга – атака на современное планирование и перестройку городов»14. А дальше следовал убедительный, остроумный, трезвый, но безжалостный разнос планировщиков и их идей. Джейкобс откровенно назвала эту профессию «псевдонаукой», в которой «годы обучения и масса тонких и усложненных догм базируются на сущей чепухе», начиная с экономического обоснования этого процесса. «Экономическое обоснование современной перестройки городов – это чистой воды ложь», – писала она. Такие процессы требуют миллиардов долларов налогоплательщиков плюс «огромных недобровольных субсидий, вытягиваемых из беспомощных жертв», которым приходится переселяться или испытывать на себе иное влияние схем городской модернизации. И все это делается во имя достижения иллюзорного «повышения налоговых отчислений» – «миража, достойного жалости жеста в сравнении со все более увеличивающимися общественными расходами, идущими на борьбу с дезинтеграцией и нестабильностью, охватывающей жестоко разрушаемые города». Печальные результаты подобной ложной бухгалтерии говорили сами за себя. Джейкобс писала:

«Существует печальный миф о том, что, если бы у нас было достаточно денег – сумма обычно исчисляется сотнями миллиардов долларов, – мы смогли бы за десять лет снести все наши трущобы, обратить вспять разложение огромных унылых серых поясов вчерашних и позавчерашних пригородов, закрепить на месте блуждающий средний класс и его блуждающие налоги и, возможно, даже решить проблему дорожного движения.

Но посмотрите на то, что мы построили, получив первые несколько миллиардов. Возведенные для малоимущего населения кварталы стали худшими в истории центрами бандитизма, вандализма и общей социальной безнадежностью. Они гораздо хуже тех трущоб, которые должны были заменить. Дома для людей со средними доходами являют собой истинные чудеса уныния и регламентации, в которых нет никакой жизненной силы и энергии городской жизни. Роскошные жилые проекты изуродованы своей абсолютной пустотой и претенциозной вульгарностью. Культурные центры неспособны поддержать хороший книжный магазин. В общественные центры не ходит никто, кроме бездельников, которым все равно, где слоняться. Коммерческие центры, ставшие бледной имитацией стандартных пригородных сетевых магазинов. Променады, которые идут из никуда в никуда и по которым никто не гуляет. Скоростные трассы, уродующие великие города. Это не перестройка городов. Это разграбление городов».

Второй основной псевдонаукой стала борьба с трущобами. Используя язык медицины, Джейкобс писала: «Медицинские аналогии, будучи примененными к социальным организмам, оказываются притянутыми за уши. Нет никакого смысла сравнивать происходящее в городе с химическими процессами в организмах млекопитающих». Тем не менее Джейкобс использовала медицинскую аналогию в собственных интересах, сравнив ортодоксальное модернистское градостроительство с «намеренно навязываемыми суевериями» медицины XIX века, «когда врачи верили в кровопускание, необходимое для выпуска вредоносных жидкостей, якобы являвшихся причинами болезней». Если уж и использовать научную медицинскую аналогию, то Джейкобс предлагала другую: «Больным людям нужны силы, а не обессиливающие их процедуры». Догма «трущоб» основывалась на ряде убеждений, воспринимаемых как должное: коммерция и промышленность в сочетании с жильем ведет к загрязнению, перенаселению и моральным патологиям; высокая плотность жилья ведет к опасному перенаселению; отсутствие достаточных зеленых площадей заставляет детей «играть на улицах» или в «мусоре», что по определению вредно для здоровья и небезопасно; что узкие улицы и небольшие кварталы неэффективны для дорожного движения, на языке планировщиков… «плохо и бессмысленно проложены»; что старые дома превращаются в трущобы и ветшают без должного ухода. Исходя из подобных предположений, кварталы, подобные Гринвич-Виллидж или Норт-Энд в Бостоне, должны быть признаны «трущобами»: по мнению ортодоксальных градостроителей, они переживали «последние стадии разложения».

Хотя двадцатью годами ранее бостонский район Норт-Энд, расположенный между промышленной набережной и старым центром города и характеризовавшийся низкой арендной платой, был заселен преимущественно иммигрантами и выглядел довольно неприглядно, в 1959 году Джейкобс увидела совершенно другую картину. Многие жители приобрели дома в собственность и привели их в порядок – на собственные средства, поскольку жителям районов, которые официально считались трущобами, было практически невозможно получить банковские кредиты. В Норт-Энде процветали малые предприятия – «великолепные продуктовые магазины» соседствовали с малыми предприятиями и ремесленными мастерскими. «На живых улицах играют дети, люди идут за покупками, прогуливаются, общаются друг с другом». В районе «царит живая, дружелюбная, здоровая атмосфера». Джейкобс писала: «Мне подобный район не кажется трущобным». И социальная статистика подтверждала ее впечатление – в районе отмечался низкий уровень заболеваемости, детской смертности и преступности. Но несмотря ни на что, знакомый банкир уверял Джейкобс, что Норт-Энд – это «худшие трущобы Бостона», поскольку на одном гектаре располагается безумное количество домов – целых 275! «Вам следовало бы иметь побольше таких трущоб», – ответила собеседнику Джейн.

Норт-Энд и сходный с ним Вест-Энд Бостона были предназначены для городской модернизации, которая просто уничтожила бы их. Джейкобс допускала, что «намерения» планировщиков и архитекторов, разрабатывавших эти планы» были «в высшей степени достойными» – они стремились улучшить положение в городах в эпоху субурбанизации. Проблема заключалась в том, что они слишком уж много внимания уделяли тому, «что святые и шаманы современного ортодоксального планирования говорили о том, как должен работать город и что должно быть полезно для обитающих в нем людей и бизнесов».

Джейкобс подвергала критическому анализу всех гигантов городского планирования ХХ века, начиная с Эбенезера Говарда и его города-сада. Он был настолько убежден во врожденной порочности города, которым в его представлении являлся промышленный город XIX века, знакомый нам по романам Диккенса, что «его рецептом спасения людей было уничтожение города» и замена его полной противоположностью, то есть доиндустриальными английскими особняками и деревнями, отделенными во времени и экономическом пространстве от реального города. «Его цель заключалась в создании самодостаточных малых городов – очень симпатичных, если вы послушны, не имеете собственных планов и не возражаете против того, чтобы провести всю свою жизнь среди людей, не имеющих собственных планов». Говарда Джейкобс обвиняла в том, что он выдвинул две основополагающие идеи современного планирования: «сортировка» городских функций с тем, чтобы «определенным образом отделить их друг от друга»; и видение основной проблемы в «обеспечении здорового жилья», которое, по его мнению, должно было обладать «физическими качествами пригорода и социальными свойствами маленького города», а не крупного современного города. Практически все современные идеи городского планирования родились и развивались на основе этих дурацких предположений.

Затем Джейкобс перешла к верным ученикам Говарда, американским децентралистам – Льюису Мамфорду, Кэтрин Бауэр, Кларенсу Стейну, Генри Райту и членам Ассоциации регионального планирования Америки, которые всегда выступали против улиц и против плотности – а следовательно, против других людей: «Присутствие множества других людей является в лучшем случае неизбежным злом, и цель правильного городского планирования заключается в создании хотя бы иллюзии изоляции и пригородной приватности». Децентралисты, как и Говард, были истинными антиурбанистами: «Великий город был Мегалополисом, Тиранополисом, Некрополисом, чудовищем, тиранией, живым мертвецом. И он должен исчезнуть». Неудивительно, что эти люди не могли разглядеть реальный город, давно прошедший наихудшие времена XIX века: «Как нечто настолько ужасное может заслуживать хотя бы попытки понимания?». Реальные города, писала Джейкобс, «это лаборатории, где постоянно совершаются пробы и ошибки, случаются неудачи и успехи». Но планировщики «отвергли изучение неудач и успехов в реальной жизни», «утратили любопытство… и руководствуются исключительно принципами, проистекающими из поведения и внешнего вида городков, пригородов, туберкулезных санаториев, ярмарок и воображаемых городов мечты – то есть из чего угодно, кроме самих городов».

Одним из таких городов мечты были башни в парке Ле Корбюзье, так безумно врезанные в плоть Нью-Йорка. Его видение проистекало непосредственно из псевдосельского города-сада – отсюда и одержимость «суперкварталами… неизменными планами и травой, травой, травой». Приятная видимость природы прекрасно объясняет «ползучее принятие» людьми гиперконцентрации Лучезарного города. «Если главная цель городского планирования заключается в том, чтобы Кристофер Робин мог поскакать по траве, то что плохого в Ле Корбюзье?» Ответ на этот вопрос заключается в соблазнительном и умаляющем ложном истолковании сложности реальных городов. Город мечты Ле Корбюзье был «подобен прекрасной механической игрушке». Он обладал «поразительной ясностью, простотой и гармонией. Он был настолько упорядочен, настолько визуален, настолько прост для понимания… И планировщики, архитекторы, домовладельцы, застройщики, арендаторы и мэры просто не могли перед этим устоять». «Но такие проекты, равно как и город-сад, не говорили о реальном функционировании городов ничего, кроме лжи». И, наконец, Джекобс обрушилась на Прекрасный город Дэниела Бернэма, назвав его «ретроградным подражанием стилю Ренессанса». Она сравнивала грандиозные неоклассические здания Чикагской выставки с домами-пластинами Ле Корбюзье: «Один тяжеловесный грандиозный монумент за другим… рядами… как замороженные пирожные на подносе, приземистые, пышно украшенные предшественники повторяющихся рядов башен в парке Ле Корбюзье». Все эти планировочные решения объединяло общее стремление «очистить свои отношения с рабочим городом» через подавление его разнообразия и разделения основных функций. Слой за слоем эти функции «сливались в нечто вроде Лучезарного Прекрасного города-сада». И прекрасным примером этого, по мнению Джейкобс, являлся проект модернизации Линкольн-сквера в Нью-Йорке, который она считала бесплодной катастрофой, осуществленной на руинах некогда живого и процветающего квартала, ошибочно признанного «трущобами».

«С начала и до конца… основная идея [планирования] полностью оторвана от жизни городов, – писала Джейкобс. – Города, которые никто не собирался ни изучать, ни уважать, превратились в жертвенных агнцев». Идеям современных планировщиков Джейн Джейкобс предлагала свой проект, который категорически отвергал искушения «драгоценного комфорта желаний, знакомых предрассудков, чрезмерных упрощений и символов» планировочной догмы. Джейкобс призывала отправиться «в путешествие по реальному миру», чтобы «собственными глазами увидеть… самые обычные сцены и события, попытаться понять, что они означают и какие принципы можно на их основании сформулировать». И для начала нужно четко представить себе сам объект: «Великие города – это не маленькие города, только побольше. Не следует считать их обычными, более плотно заселенными пригородами». У городов есть собственные правила. Это не просто собрание объектов-зданий, имеющих определенные функции, выполнение которых гарантирует социальный порядок и хорошие результаты – такое убеждение Рейнгольд Нибур называл «доктриной спасения с помощью одних лишь кирпичей». Город – это не просто школы, жилые дома, парки и офисные здания. Город – это взаимодействие между постройками и их обитателями и пользователями. Города, утверждала Джейкобс, это «проблемы в организованной сложности».

Первичной единицей изучения стали улицы и тротуары, «самые жизненно важные органы» города. Правильно спланированные улицы выполняют 3 необходимые функции: обеспечивают безопасность, контакт и «ассимиляцию» детей. Все это происходит через их использование, в первую очередь, людьми, которые живут или работают в квартале. Они взаимодействуют друг с другом и, самое главное, следят за всем происходящим – особенно за детьми, своими или чужими. Такое наблюдение Джейкобс называла «присмотром за улицей» – именно это, по ее мнению, делает хорошие улицы безопасными и для местных жителей, и для посторонних. А это очень важно, потому что города, по определению, полны посторонних, и их безопасность обеспечивается сообществом – торговцами, хозяевами магазинов, родителями, гуляющими и даже барменами, – а не полицией. Необходимой основой является доверие, которое медленно возникает из «сети мелких повседневных событий в жизни каждого»:

«Доверие городской улицы формируется с течением времени из огромного множества мелких общественных контактов на тротуарах. Оно возникает, когда люди останавливаются у бара, чтобы выпить пива, получают советы от бакалейщика и делятся советами с продавцом газет, сравнивают свое мнение с мнением других посетителей кондитерской, здороваются с мальчишками, пьющими газировку в парке и глазеющими на девчонок в ожидании, когда их позовут обедать. Доверие возникает, когда люди журят расшалившихся детей, узнают о рабочих местах от сантехника, занимают доллар у аптекаря, восхищаются младенцами друг друга и с симпатией оценивают новое пальто… В результате… у людей возникает ощущение общественной идентичности, сеть публичного уважения и доверия, осознание личных и общественных потребностей. Отсутствие такого доверия – катастрофа для городской улицы. Но возникновение его невозможно формализовать».

Первой целью градостроителей должно стать «создание живых и интересных улиц», и Джейкобс перечисляет основные факторы этого процесса. Во-первых, люди перемещаются по улицам не в машинах, а пешком. Улицу следует воспринимать как пешеходное пространство. Отсюда и ее сравнение прогулки по улице с танцем: «ежедневный балет на Хадсон-стрит». Во-вторых, улицей должно пользоваться достаточное количество людей, причем пользоваться ею они должны постоянно, чего легче всего добиться, совмещая на улице жилые дома, офисы, магазины и объекты ночной жизни – в том числе, как ей пришлось признать, и бары, подобные знаменитому бару «Белая лошадь» в ее квартале на Хадсон-стрит, который не закрывался до самого утра. «Чтобы понять город, – писала она, – мы должны создавать сочетания самых разных функций, а не разделять их. Это очень важно». Она указывала на безжизненность, возникающую в результате сегрегации городской жизни в «процессе разнообразных сортировок». Неудивительно, что центр города «после рабочего времени» пустеет на глазах: «Это состояние, в большей или меньшей степени, планировщиками формализовано. Они более не говорят о “центре города”, заменив это понятие «центральными деловыми кварталами». Такие кварталы есть в Манхэттене, и после пяти часов они полностью пустеют. Без сильного инклюзивного сердца город становится собранием интересов, изолированных друг от друга. Такой город не может породить нечто большее в социальном, культурном и экономическом отношении, чем сумма его отдельных частей». В-третьих, должна быть проведена «четкая граница между публичным и личным». Когда эти сферы смешиваются, возникают опасные «прерии» и «слепые резервации», не защищенные даже оградами, виртуальными или реальными. «Поддержание закона и порядка на общественных тротуарах целиком и полностью возложено на полицию и специальные подразделения. Такие места подобны джунглям. Никакая полиция не сможет защитить цивилизацию, если нормальные, повседневные ее правила нарушаются».

И, наконец, Джейкобс весьма убедительно подводит итог своим наблюдениям: «Чтобы обеспечить яркое разнообразие городских улиц и кварталов, необходимы четыре условия». Во-первых, район должен исполнять более одной основной функции: необходимо «близкое разнообразие функций, которые будут постоянно поддерживать друг друга и экономически, и социально». Во-вторых, кварталы по большей части должны быть короткими, чтобы люди имели возможность разнообразить свои маршруты и получать больше возможностей для взаимодействия. Короткие кварталы увеличивают полезную площадь улиц, что расширяет «пул экономического использования». Длинные кварталы, особенно там, где жилье отделено от бизнеса, приводят к появлению «угнетающе длинных, монотонных и темных участков – Великому царству скуки, с кричаще-яркими разрезами через большие интервалы. Это самый типичный пример неудачной планировки городских кварталов». В-третьих, в городских районах должны соседствовать дома разного возраста и состояния, что обеспечивает экономическое разнообразие. Джейкобс полагала, что более старые дома с низкой арендной платой будут доступны для людей с небольшими доходами, что даст новые возможности молодежи и начинающим предпринимателям. И, в-четвертых, в районе должна быть достаточно плотная концентрация людей. Это условие, по мнению Джейкобс, вытекало из первого требования – сочетания функций. В такой ситуации люди будут наполнять квартал в разное время суток. Выполнение этого условия зависит также от достаточной плотности жилья. Джейкобс указывала, что высокая плотность и перенаселение – это не одно и то же. «Перенаселение и высокая плотность жилья никогда не идут рука об руку». Планировщики городов должны добиться второй цели, не скатываясь к первой. Выполнение четырех условий ведет к обеспечению разнообразия и достижению успеха: успешные улицы порождают успешные кварталы, затем успешные районы, а из успешных районов создаются успешные города. Одно вытекает из другого. «Городское разнообразие допускает и стимулирует дальнейшее развитие разнообразия». Джейкобс не давала гарантий, но утверждала, что при выполнении этих четырех условий «городская жизнь получит наилучшие шансы».

Джейкобс стремилась открыть правила самоорганизации городов. Хотя это может показаться смешным, но подобное стремление можно сравнить с желанием понять образование коралловых рифов – огромных, сложных структур с поразительным разнообразием жизни. Риф вырастает постепенно, его создают тысячи крохотных простейших организмов, каждый из которых действует самостоятельно в соответствии с определенными стандартами развития и сочетания. Так постепенно создается большая живая структура. Чем больше количество видов и колоний кораллов, тем больше разнообразие жизни на рифе – тем больше разных креветок, рыб, голожаберных, ракообразных, моллюсков и прочих существ на нем обитает. Значительное разнообразие повышает функциональность и устойчивость рифа. Качество устойчивости вполне сопоставимо с данным Джейкобс определением «успешного» городского квартала – то есть «места, которое эффективно решает свои проблемы, не погибая под их грузом». «Неуспешный квартал – это место, которое не способно справиться со своими недостатками и проблемами, и чем больше таких проблем возникает, тем более беспомощным оказывается квартал». Как колонии кораллов формируют риф, так и кварталы не следует «рассматривать как нечто оторванное и самодостаточное», как небольшие городки, отделенные друг от друга зелеными поясами, как в городе-саде Говарда, городах с зелеными поясами децентралистов или Лучезарном городе Ле Корбюзье с его парками и дорогами. «Успешные кварталы – это не самостоятельные городские единицы. Они образуют физическую, социальную и экономическую ткань города – да, в небольшом масштабе, но ведь и волокна, образующие прочный канат, тоже невелики».

Книга «Смерть и жизнь великих американских городов» стала для многих звоночком пробуждения. Ее читали те, кто хотел понять, почему даже после затраченных миллиардов долларов городская модернизация только ухудшила «кризис городов», ничего не изменив к лучшему. Градостроители относились к Джейкобс пренебрежительно, считая ее в лучшем случае любительницей, а в худшем – взбесившейся домохозяйкой. Так, в 1962 году Льюис Мамфорд опубликовал в журнале New Yorker статью под названием «Домашние средства для лечения городского рака». В ней он называл Джейкобс «экспертом нового типа», «способной женщиной», которая «использовала свои глаза и, что заслуживает еще большего восхищения, свое сердце, чтобы оценить человеческие результаты крупномасштабного жилищного строительства». Но в то же время он писал, что Джейкобс не обладает ни квалификацией, ни необходимыми знаниями, чтобы критиковать научную экспертизу, проведенную профессионалами15. Со временем книга Джейкобс была переведена на шесть языков и напечатана тиражом 250 тысяч экземпляров16. Джейкобс начала глубокий диалог о причинах угасания центральных городов, что беспокоило не только американцев, но и жителей других стран мира. Эта тревога еще более усиливалась в связи с неконтролируемым повсеместным ростом пригородов. Особенно обострилась ситуация в «Солнечном поясе», который превратился в собрание метастатических городов-пригородов. Такое положение сложилось в Южной Калифорнии, Финиксе, Хьюстоне и Южной Флориде. Городская модернизация уже вызывала глубокие сомнения, и в сочетании с ними это явление породило целое движение против традиционного градостроительства. Для этого движения книга Джейкобс стала настольным руководством.

В Нью-Йорке имелись собственные проблемы. Бейсбольные команды Giants и Dodgers в 1957 году проиграли Калифорнии. Белое население покидало центр города, росла преступность, происходили забастовки. В 1965 году в городе полностью отключилось электричество. Финансовое положение Нью-Йорка было настолько плачевным, что в 1975 году город чуть было не стал банкротом. В такой обстановке аналитики и наблюдатели активно использовали представления Джейкобс о том, как живут и работают города и почему усилия градостроителей провалились. Примером таких действий может служить книга архитектора и градостроителя Оскара Ньюмена «Руководство по проектированию защищаемого пространства», вышедшая в 1972 году. В ней он развивал предложенную Джейкобс идею общественного наблюдения за происходящим на улицах и четкого разделения общественной и личной территории, создающего ощущение собственности и ответственности, необходимое для безопасности пространства. Более позитивные действия включали в себя празднование успехов города через разнообразие в музыке, кино и телевизионных шоу, подобных безумно популярной «Улице Сезам», которая вышла в 1969 году и представляла собой тот самый «уличный балет», о котором писала Джейкобс. В «Улице Сезам» живые люди в обстановке центра города взаимодействовали с забавными куклами, изображавшими пекаря, полисмена, повара и даже бездомных возле мусорных баков. Джейкобс дала толчок к квазиантропологическим исследованиям того, как работают города, через наблюдение их обитателей в реальных условиях.

Одним из наиболее значительных шагов в области дизайна и строительства ХХ века стало создание кондоминиумов17. Неудивительно, что их появление практически совпало с выходом книги Джейкобс. Бум пригородного строительства семейных домов пришелся на послевоенный период. Условия аренды делали плотную многоквартирную застройку труднодоступной в финансовом отношении. Аренда жилья потеряла свою привлекательность. Застройщикам нужен был иной вид владения собственностью, чтобы сделать крупные проекты привлекательными для жильцов-владельцев. Первый закон о владении отдельными квартирами при совместном владении общими пространствами, Закон о горизонтальной собственности, был принят в Пуэрто-Рико в 1958 году. Через два года адвокат из Солт-Лейк-Сити Кит Ромни (двоюродный брат кандидата в президенты от республиканской партии Митта Ромни) занимался делом клиента, который пытался построить многоквартирный дом. И тогда он решил добиться принятия аналогичного закона в Юте. Это он дал название новой форме домовладения – на эту идею его натолкнула увиденная на древнеримских развалинах надпись «Сondominio»[3]. Кит Ромни стал настоящим апостолом законов о кондоминиумах в других штатах. Застройщики и арендаторы с радостью приняли новое законодательство, которое позволяло бороться с «трущобами» без пользующейся федеральной поддержкой программы городской модернизации путем строительства более высоких и плотно заселенных домов. В 1961 году Федеральная администрация по вопросам жилья (FHA) начала страховать ипотеку на кондоминиумы. Новшество сразу же приобрело огромную популярность во Флориде и других местах, куда в холодную погоду с удовольствием перебирались жители северных городов. Вдоль побережья Мексиканского залива и на побережье Атлантики стали расти огромные жилые дома. К 1969 году кондоминиумы были легализованы во всех штатах. К 1970 году в Соединенных Штатах их насчитывалось 700 тысяч. Сегодня в них живет около 30 миллионов человек – то есть каждый пятый американец.

В 1965 году началось строительство невысоких кондоминиумов, уходящих своими корнями в построенный Чарлзом Муром в Северной Калифорнии Си-Ранч. Комплексы кондоминиумов превратились в извращенный вариант города-сада: миниатюрные псевдодеревни, повернутые спиной к улице и лицом к буколическому внутреннему пейзажу с тропинками, деревьями, газонами и всяческими парковыми прелестями типа фонтанов и скамеек. Главное достоинство подобных комплексов – их приватность, ограниченность доступа, замкнутость. Комплексы кондоминиумов успешно размножаются, и в этом отношении их можно уподобить колониям кораллов. Но, в отличие от кораллов, каждый кондоминиум не связан ни с другими, ни с окружающим его сообществом.

В архитектурной среде в этот момент происходила переоценка модернизма. Чарлза Мура считали «постмодернистом». Он осуждал веру модернистов в прогресс и отрицание архитектурного прошлого. Сам он стремился вернуть в архитектуру исторические формы и отсылки. Роберт Вентури, Дениз Скотт Браун и Стивен Изенур организовали собственный курс для студентов по изучению коммерческой застройки Лас-Вегаса. Они осуждали лозунг функционального модернизма «чем меньше, тем больше» (Мис ван дер Роэ), заменив его собственным «чем меньше, тем скучнее». Они призывали к возврату к обычной коммерческой архитектуре, утверждая, что «Мэйн-стрит – это почти хорошо». В начале 60-х годов в Беркли перебрался британский архитектор Кристофер Александер. Он разработал «генеративную грамматику», основанную на особенностях традиционных и местных построек. Эти элементы для строительства могли использовать даже неархитекторы. Его книга «Язык шаблонов» (1977) стала одной из самых хорошо продающихся книг по дизайну в истории. В 1979 году Александер выпустил вторую книгу, «Архитектура вне времени». Обе они стали основой нового, неотрадиционалистского движения, которое оказало влияние не только на строительство зданий, но и на жизнь сообществ и городов.

В Европе тоже возник активно поддерживаемый специалистами интерес к изучению (а то и к возрождению) традиционной архитектуры и урбанизма. Первыми в этом деле стали новые рационалисты, работавшие в 70-е годы во Франции и Италии. Возглавляли это движение Альдо Росси и Роб Крир. Младший брат Крира, Леон Крир, родившийся в Люксембурге в 1946 году, в 1968 году бросил курс модернистской архитектуры в университете Штутгарта (он проучился там всего один год), переехал в Лондон и до 1974 года работал с Джеймсом Стирлингом. В британском архитекторе его привлекло неприятие модернистской доктрины и использование в своих проектах исторических элементов. Леон Крир двадцать лет работал и преподавал в Лондоне. Он был членом Ассоциации архитекторов и работал в Королевском колледже искусств. Его не раз приглашали читать лекции в американских университетах, в том числе в Принстоне, Йеле и университете Вирджинии. Он жестко критиковал функциональное зонирование и неприятие традиционных пределов масштабов и размеров городов. Он считал, что городские дома должны быть двух-пятиэтажными, но при этом не иметь ограничений по высоте – Крир указывал, что Эйфелева башня имеет всего три этажа. Такой подход обеспечивал бесконечное разнообразие, но при этом не слишком увеличивал плотность. В 1977 году Леон Крир опубликовал книгу «Город внутри города», в которой излагал идею логически последовательной традиции «европейского города», уходящей корнями в тысячелетнюю культуру и подтвержденной временем, но абсолютно отвергаемой модернистами. Идеи Крира близки идеям Джейн Джейкобс:

«Большой или малый город можно реорганизовать только в ряд городских кварталов. Город – это федерация автономных кварталов. Каждый квартал должен иметь собственный центр, периферию и границу. Каждый квартал должен стать ГОРОДОМ ВНУТРИ ГОРОДА. Квартал должен выполнять все повседневные функции городской жизни (жилье, работа, отдых) на территории, определяемой на основе комфорта пешехода. Площадь квартала не должна превышать 35 гектаров, а численность жителей должна составлять около 15 000 человек. Усталость устанавливает естественный предел расстояния, которое человек готов пройти в течение дня, и по этому пределу человечество издавна определяло размеры сельских и городских поселений. Город и его общественные пространства можно строить только в форме улиц, площадей и кварталов привычных размеров и характера, основанных на местных традициях».

Как и Джейкобс, Крир обвинял архитектуру во всех смертных грехах: «После тех преступлений, которые во имя прогресса совершались против городов и ландшафтов Европы в последние десятилетия, профессии архитекторов и инженеров не заслуживают ничего, кроме всеобщего презрения. Функция архитектуры не заключается и никогда не заключалась в том, чтобы вызывать изумление. Архитектура существует ради создания застроенной среды – удобной для жизни, красивой, элегантной и основательной»18.

На протяжении многих лет Крир неустанно пропагандировал свои идеи. В Соединенных Штатах он нашел по меньшей мере двух надежных сторонников. Этими сторонниками были архитекторы Андрес Дуани и его жена, Элизабет Платер-Зиберг. Окончив Йельский университет, супруги основали в Майами компанию Arquitectonica. Фирма быстро приобрела известность благодаря ярким и изысканным модернистским зданиям, жилым и офисным небоскребам. Но у обоих оставались сомнения относительно модернистской программы. Идеи Леона Крира окончательно подтвердили их сомнения. Дуани писал:

«Однажды я попал на лекцию Леона Крира, который очень убедительно говорил о традиционном урбанизме. Две недели я страшно мучился, но после этого кризиса мне стало ясно, что я не могу и дальше проектировать эти модные высокие здания, которые хороши визуально, но не оказывают благотворного урбанистического эффекта. Они не оказывают позитивного влияния на общество. Перспектива создания традиционных сообществ, где наши планы действительно смогут сделать повседневную жизнь людей лучше, увлекла меня. Крир научил меня сначала смотреть на людей, а затем искать возможности с помощью дизайна менять социальную жизнь общества. И в течение года мы с моей женой покинули фирму и начали заниматься чем-то совершенно иным»19.

Среди первых клиентов новой фирмы Дуани и Платер-Зиберг, DPZ, был застройщик Роберт Дэвис. Он поручил архитекторам спроектировать жилой квартал площадью 32 гектара на уединенном флоридском побережье Пэнхэндл. Этот участок дед Дэвиса купил еще в 1946 году. Дэвиса вдохновляли традиционные пляжные городки с обычными деревянными домами, портиками и металлическими крышами – это было совсем не похоже на постмодернистскую архитектуру фирмы Arquitectonica. Дуани и Платер-Зиберг решили разработать общий план застройки Сисайда, а проектирование зданий предоставить другим, чтобы обеспечить архитектурное разнообразие, но в тщательно продуманных рамках. Они побывали во многих традиционных городах Флориды и других южных регионов, замеряя и изучая взаимодействие зданий, улиц и людей. Они хотели создать нечто большее, чем обычный маленький городок. В основу своей работы они положили два основных принципа: в городе не должно быть функционального разделения жилья, работы и торговли, и все должно находиться в пяти минутах ходьбы от дома. Они запланировали небольшие парковки и съезды с улиц и проложили целую сеть пешеходных дорожек (многие были просто песчаными), которые вели к ключевым зданиям, расположенным в конце основных дорог.

Параллельно работая над другим проектом, Чарльстон-Плейс в Бока-Ратон, Флорида, архитекторы компании DPZ обнаружили, что, согласно местному градостроительному кодексу, многие элементы, которые они хотели использовать – парковки и гаражи, скрытые за зданиями, близость к тротуарам и узкие улицы-аллеи, – стали бы незаконными. Например, спроектированные ими улицы оказались недостаточно широкими, а здания располагались слишком близко к ним. Дуани и Платер-Зиберг использовали в качестве источника вдохновения некоторые сохранившиеся примеры маломасштабного урбанизма, но с сожалением замечали (об этом говорилось в их книге «Нация пригородов» (2000), написанной в содружестве с Джеффом Спеком): «Оказывается, традиционные города в Америке считаются преступлением»20. Послевоенные градостроительные правила составлялись с учетом большого количества автомобилей – широкие улицы, позволяющие двигаться с большой скоростью, максимальное место для парковки. В результате небольшие городские кварталы, обладающие уникальным обликом, такие как Чарльстон, Бикон-Хилл в Бостоне, Нантакет, Санта-Фе, Кармел или Санта-Барбара, «своим существованием прямо нарушают текущий градостроительный кодекс» и никак не могут быть повторены в других местах. «Даже классическая американская Мэйн-стрит… в большинстве муниципалитетов находится вне закона», – писали архитекторы.

В Чарльстон-Плейс архитекторы нашли хитроумный выход: свои улицы они назвали парковками, потому что к парковкам предъявлялось меньше требований, а парковки назвали улицами. Решение, мягко говоря, неидеальное. Поэтому в Сисайде они договорились написать новый градостроительный кодекс, который соответствовал бы компактному урбанистическому видению, ориентированному на пешие прогулки. В таком проекте машинам отводилась подчиненная роль. Они писали: «Решение заключается не в том, чтобы убрать машины из города», но чтобы «укротить» их через правильный городской дизайн21. Рецепт планирования квартала Дуани и Платер-Зиберг нашли в изученных ими крупных и маленьких городках. Идеальным примером такого города послужила Александрия, штат Вирджиния. Этот город строился примерно в то же время, что и Гринвич-Виллидж, поэтому там были использованы те же принципы – «6 фундаментальных правил, которые отличают его от пригородов»22. Неудивительно, что этот рецепт звучал практически так же, как и у Джейкобс. Первое: в комплексе имелся «четкий центр», где сосредотачивалась вся «цивилизованная деятельность – коммерция, культура и управление». Второе: все «основные потребности повседневной жизни» можно было бы удовлетворить в пяти минутах ходьбы от жилья, необходимость в машине практически отпадала. Третье: уличная сеть должна состоять из небольших кварталов – подобная «сплошная паутина» упрощала пешее перемещение и делала его приятным. Четвертое: улицы должны быть «узкими и многофункциональными», с широкими тротуарами, параллельными парковками и броскими витринами магазинов, что обеспечивало бы медленную скорость машин и насыщенную жизнь пешеходов. Пятое: архитектура должна быть разнообразной, хотя и «вовсе не лишенной дизайнерской идеи», чтобы различные типы зданий, имеющие разное назначение, сочетались друг с другом, причем сочетание это определялось типом построек, а не их назначением. Шестое: в комплексе отводилось «особое место для особых зданий», таких как церкви и общественные центры, которые «символизировали коллективную идентичность и устремления сообщества». И, наконец, как и Джейкобс, архитекторы считали необходимым, чтобы их правила стали «ключом к активной уличной жизни… и город жил 24 часа в сутки» – а это позволило бы городам соперничать с пригородами23.

Для Сисайда DPZ составила градостроительный кодекс, основанный на 6 александрийских правилах, учитывающих индивидуальные особенности конкретного места. Проблема заключалась в том, чтобы написать набор правил, которые допускали бы разнообразие, но в то же время устраняли сочетание несовместимого: невообразимые жилые здания, построенные над уличными парковками, к примеру, или здания, расположенные слишком далеко от улицы, словно в пригороде. Кодекс был призван обеспечить разнообразие и спонтанность в четко определенных границах. Создавать правила для самоорганизующегося города – настоящий парадокс. Джейкобс всегда призывала к изучению правил «организованной сложности». Главный вопрос заключался в том, как определить эти границы. Для этого дизайнеры использовали концепцию «типа» зданий, которую они позаимствовали в идеях британского архитектора Алана Колхауна, а также у Леона Крира. Они анализировали физические характеристики – высоту, массивность, этажность, расположение относительно улицы, тротуаров и фасадов. Все эти факторы сильно влияют на наилучшее использование здания, но не определяют его. Гарантируя «согласованность уличного ландшафта», кодекс «совмещал здания разного назначения»24. Каждый район Сисайда относился к одному или нескольким из восьми типов, и каждый тип был начерчен максимально просто и визуально доступнее, чем те цифры и слова, которыми пользовались в муниципальных кодексах. Тип никоим образом не определял «стиля» – стиль в большей степени был связан с материалами, украшением, пропорциями и углами. Но, поскольку застройщик Дэвис хотел совершенно определенную местную архитектуру, компания DPZ составила дополнительный архитектурный кодекс, в котором оговаривались строительные материалы (деревянный сайдинг, двери и окна; металлические крыши) и некоторые пропорции (двускатные крыши и квадратные или вертикальные, а не горизонтальные окна). Это позволяло обеспечить согласованность, но не однообразие застройки. Другой пример: дома, расположенные близ песчаных дорожек, должны были иметь белые деревянные ограды, но не такие же, как у других домов в этом же квартале. Специально оговаривалась возможность строительства дворовых построек для самого разного использования – то есть обеспечения экономического разнообразия (как в принципе «старых зданий», предложенном Джейкобс).

Процесс анализа дизайна был разработан, но любое предложение, которое удовлетворяло критериям кодекса, могло продвигаться без дополнительных разрешений. Компания рассчитывала добиться «согласованного урбанизма», и в Сисайде Дуани и Платер-Зиберг это прекрасно удалось. Их город представляет собой смешение стилей (викторианский, стиль рыбацких хижин Флориды, неоклассический, смягченный постмодернистский) и форм. Разнообразные смотровые башни стали неожиданным, но очень популярным элементом. Все задуманные качества «сообщества» проявились в повседневном использовании. В Сисайде больше ходят, чем ездят, и все общественные пространства используются в полной мере. Поскольку прокладывать собственные дорожки через дюны жителям домов, расположенных в первой линии, запрещено (их обитатели должны пользоваться общими дорожками), пляж остается общественным. Благодаря этому стоимость земли вдали от пляжа остается более высокой, чем на набережной, – необычная ситуация для побережья, где несбалансированная стоимость земли заставляет застройщиков возводить небоскребы и дома-пластины прямо на набережной, полностью блокируя панораму и доступ.

Успех Сисайда подвиг компанию DPZ к новым проектам, среди которых можно отметить Кентлендс в Гайтерсберге (1988), Мэриленд. Площадь этого проекта, осуществленного в пригороде Вашингтона, составила 142 гектара. Он весь застроен домами в колониальном стиле и таунхаусами. Еще один интересный проект – изолированный курортный район Виндзор (1989), Флорида, площадью 168 гектаров. В том же стиле работали и другие архитекторы и градостроители. В 1986 году в Сан-Франциско градостроитель Питер Кэлторп вместе с Симом ван дер Рином опубликовал книгу «Устойчиво развивающиеся города». В ней архитекторы предложили концепцию «пешеходных карманов» – пешеходных кварталов смешанного использования, связанных с другими регионами общественным транспортом. Греческий архитектор Стефанос Полизоидес, который прибыл в Калифорнию в 1973 году, чтобы преподавать в университете Южной Калифорнии, был просто очарован жилыми комплексами с внутренними двориками Лос-Анджелеса, возведенными в 20–30-е годы. Эти дома копировали традиционную испанскую застройку, но были адаптированы к условиям Калифорнии начала ХХ века: обычно это были одноэтажные съемные коттеджи, построенные вокруг линейного внутреннего двора или дороги. Они обеспечивали ощущение приватности и зелени даже в плотной городской застройке. Полизоидес тщательно изучил сохранившиеся дома и в 1982 году выпустил книгу «Дома-атриумы». В ней он впервые анализирует необычную форму жилья как особый тип. В Калифорнии Полизоидес познакомился с архитектором Элизабет Мьюл. В 1990 году они поженились и начали вместе работать в Пасадене, создавая архитектурные проекты в стиле лос-анджелесских домов-атриумов и в средиземноморском стиле.

Застройщики всей страны почувствовали потребность рынка в альтернативах традиционному пригородному жилью. Они стали сотрудничать с этими и другими архитекторами в строительстве зданий высокой плотности, в том числе и таунхаусов. Плотность заселения составляла 18–24 единицы на 0,5 гектара, то есть в пять-десять раз выше, чем при стандартной застройке семейными домами. При строительстве дуплексов и триплексов плотность застройки составляла 8 единиц на 0,5 гектара, то есть вдвое выше застройки семейными домами, но при этом дома выглядели очень похожими на семейные25. Поскольку пригородная застройка уже вызывала серьезные беспокойства в связи с ее влиянием на окружающую среду и здоровье общества в целом, поскольку расходы на создание инфраструктуры были очень высоки, подобный подход стал частью того, что Джеймс Говард Кунстлер, автор настоящего антипригородного манифеста, книги «География Никуда» (1993), назвал «кампанией по спасению природы, города и общественной жизни нации от провалившегося эксперимента по созданию автомобильной утопии». Континентальная Европа и Великобритания двинулись в том же направлении. Самый противоречивый импульс этому движению придал принц Уэльский Чарлз. Он публично высказал свое негативное отношение к модернистскому градостроительству, выступая в Королевском институте британских архитекторов в день 150-летия этой организации в 1984 году. Принц обрушился на планируемую пристройку к Национальной галерее (новой башни) и назвал план Питера Арендса «чудовищным нарывом на лице любимейшего и элегантного друга». В 1989 году принц Чарлз изложил свои взгляды в книге «Взгляд на Британию», по которой ВВС сделала телевизионный фильм. Вмешательство принца способствовало созданию группы «Поселки городского типа», которая оказывала серьезное влияние на жилищную политику британского правительства. В 1988 году принц пригласил Леона Крира для строительства традиционного городка Паундбери. Для этой цели Чарлз выделил собственные земли близ Дорчестера, в графстве Дорсет на юго-западе Англии. Осуществление проекта началось в 1993 году. Архитектор предложил традиционный уличный план и градостроительный кодекс, основанный на тех же принципах, что и в Сисайде. Несколько первых зданий проектировал сам Крир в традиционном премодернистском английском стиле. Естественно, Паундбери стал объектом ожесточенной критики: этот проект был не только архитектурно, но и политически реакционным – настоящая медиевалистская фантазия, оторванная от современности. Критика раздавалась и с другой стороны: исторические пуристы считали, что дизайн построек недостаточно аутентичен и не совсем совпадает с местным дорчестерским стилем, что архитектор использовал недостаточно британские материалы, что городок получился слишком «романтичным», похожим на эклектику викторианской и эдвардианской эпох. Были и те, кто критиковал проект за элитарность: подобное возможно только на полностью контролируемых землях герцогства Корнуолл, принадлежащего лично принцу Уэльскому, где юридически и существует Паундбери. Не смягчило критиков и то, что принц особо оговорил доступность жилья. Главный аргумент против подобных поселений заключался в том, что это подделка, имитация. В этом обвиняли и Сисайд, и Кентлендс, хотя Паундбери и Кентлендс были живыми, настоящими городами, а не курортами, состоящими преимущественно из вторичного жилья, как Сисайд. Однако, судя по удовлетворенности жителей и по тому, что стоимость собственности в Паундбери оказалась в два раза выше, чем в других районах графства Дорсет, подобные придирки не составили никакой проблемы. Другие же цифры (в Паундбери жители в два раза чаще пользуются машинами, чем в соседних районах) показывают, что ситуация намного лучше, чем хотелось бы критикам.

В том же году, когда Паундбери начал принимать зримые очертания, Дуани, Платер-Зиберг, Полизоидес, Мьюл и Дэниел Соломон создали новую организацию, которую они назвали Конгрессом за новый урбанизм (CNU). Образцом для подражания стал Международный конгресс современной архитектуры CIAM 1928 года. Архитекторы приняли хартию основных принципов, подобную Афинской хартии CIAM. Архитекторы CNU понимали, что прецедент был двусмысленным, поскольку именно CIAM, по выражению Дуани, «можно восхвалять или упрекать» за то направление, в каком пошло градостроительство после воцарения в нем Ле Корбюзье. Именно с этим направлением CNU и собирался бороться26. Конгресс ставил своей главной задачей борьбу с расширением пригородов и пропаганду традиционного развития районов на основании принципов, сформулированных Джейн Джейкобс и расширенных другими архитекторами, включая Крира и членов CNU. К идеям пешей доступности, смешанного экономического использования, активной уличной жизни и качественного дизайна они добавили концепцию «поперечного разреза»: гипотетической линии, проведенной через любое поселение, где самая высокая плотность наблюдается в центре города, а самая низкая – на периферии, затем начинаются фермы, а затем истинная природа. В сумме эти элементы могли бы «обеспечить высокое качество жизни, которую стоит прожить, и создать мечты, которые обогащали, поднимали и вдохновляли бы человеческий дух»27. Последний принцип звучит патетически, как надежда, сходная с более ранней решимостью Джейкобс дать «городской жизни… лучший шанс». При сравнении «Смерти и жизни» и Хартии нового урбанизма становится ясно, что и Джейкобс, и архитекторы CNU ставили в центр своей концепции разнообразную активную улицу, являющуюся основой качественного городского дизайна. Члены новой группы стали настоящими апостолами своих идей. Они выступали с лекциями, писали книги и статьи, разрабатывали проекты и вели charettes – так они называли инклюзивные семинары по дизайну, часто направленные на то, чтобы добиться согласия на осуществление проектов от жителей и чиновников. Конгресс быстро развивался. Внимание прессы привлекали не только идеи организации, но и готовые экспериментальные проекты вроде Сисайда. Андрес Дуани, красивый, элегантный, красноречивый и убедительный, постоянно выступал в лекционных залах и в прессе. Конгресс стал международной организацией, насчитывающей 3000 членов. Конгресс проводил ежегодные конференции и оказывал серьезное влияние на реальную политику – от национальных программ до городских градостроительных кодексов: принципы нового урбанизма повлияли на ряд документов американского министерства жилья и городского развития, а также на руководство для застройщиков, выпускаемое Институтом городских земель.

В 1994 году, всего через год после строительства Паундбери, в мире появилось еще одно поселение в духе нового урбанизма. На землях, принадлежащих Walt Disney Company, близ Орландо во Флориде был построен город Селебрейшн. Он примыкал к парку «Дисней уорлд» и курорту Эпкот. Проанализировав положение на рынке, компания выбрала для постройки города на 20 000 жителей принципы нового урбанизма. Для разработки проекта был приглашен архитектор Роберт Стерн. В начале своей карьеры он был постмодернистом, а затем стал нео-неоклассицистом. Стерн разработал городской план, основанный на смешанном использовании, центрах кварталов, пешей доступности и «общественных» ценностях. Он предложил шесть стилей жилья: классический (вариант греческого Возрождения, который присутствовал в довоенных южных городах вроде Натчеза, штат Миссисипи), викторианский, американский колониальный, прибрежный (модернизированный стиль рыбацких хижин, как в Сисайде), средиземноморский и французский (скорее, новоорлеанский, а не истинно французский). Первый этап сопровождался всеобщим восторгом, значительным интересом на рынке и со стороны прессы. Отчасти это объяснялось тем, что крупная корпорация впервые решила осуществить строительный проект со столь яркой утопической миссией. Хотя Селебрейшн представлял собой весьма слабую форму Утопии, проект рекламировался как истинный рай, где все проблемы человека можно решить с помощью дизайна. (Стоит упомянуть, что изначально Disney Company собиралась назвать проект «Дрим-Сити» – «Город мечты»)28. Селебрейшн хорошо продавался, квартиры в центре города быстро сдавались в аренду. Но возникли некоторые проблемы. Земли компании находились довольно далеко от основных мест работы и торговли региона, поэтому жителям приходилось много пользоваться автомобилями. Еще одна проблема заключалась в высокой стоимости жилья (в 1997 году средняя стоимость дома в Селебрейшн была в два раза выше, чем по всему региону города Орландо29). Чтобы платить ипотеку, работать приходилось обоим супругам, – это еще больше увеличило интенсивность дорожного движения. Маленький элитный Эдем резко контрастировал с соседними зонами «синих воротничков» вдоль трассы 192 – торговыми центрами, дешевыми барами и центрами развлечений. Социальная пропасть расширилась еще больше, когда главный архитектор Селебрейшн публично назвал трассу 192 «самой скользкой дорожкой всех времен»30.

Как другие аналогичные поселения, Селебрейшн обвиняли в ностальгии по исчезнувшей или просто вымышленной Америке маленьких городков. Хуже того, на создателей проекта обрушились обвинения в использовании исторического наследия в качестве маркетингового приема. Еще более ухудшил ситуацию тот факт, что город был построен компанией Disney, корпорацией, которая во всем мире ассоциировалась с тотальным контролем над человеческими чувствами в искусственной среде. Был ли Селебрейшн реальным городом – или это был всего лишь дорогой парк развлечений, где взрослые могли поиграть с домиками? Этот вопрос вызывал настолько острый интерес, что в 1988 году вышел фильм «Шоу Трумэна» с Джимом Кэрри в главной роли. Кэрри играл человека, который с детства, сам того не подозревая, жил в искусственном городе, где его окружали актеры, задачей которых было заставить его поверить в реальность своей жизни. Каждый момент жизни героя, даже его сон, фиксировался скрытыми камерами и 24 часа в сутки транслировался по телевидению. Это шоу стало самым популярным в мире. Оказалось, что фильм снимался в Сисайде, неподалеку от Орландо. Но именно Селебрейшн стали называть искусственной декорацией, а новый урбанизм превратился в подозрительное неаутентичное явление, а вовсе не возвращение к истинному, лучшему прошлому.

[Движение нового урбанизма продолжает оказывать серьезное влияние на политику и строительную среду. Но это влечет за собой опасность превращения в нечто окаменевшее, подавляющее творчество и разнообразие. Законы кораллов ставят перед нами вечную проблему баланса между порядком и свободой.]

В архитектурной среде многие отрицали новый урбанизм, видя в нем попытку ретроградного исторического возрождения. Сторонники и практики утверждали, что стиль не главное, главное – форма. Дуани писал: «Мы готовы пожертвовать архитектурой, возложив ее на алтарь урбанизма… потому что архитектура бессмысленна в отсутствие хорошего городского дизайна»31. Как бы то ни было, и он, и остальные отвергали представление о том, что типичный архитектурный стиль нового урбанизма – исторический. Они предпочитали термин «неотрадиционный», то есть «неидеологический» и определяемый не рабским следованием примерам предшественников, но свободным выбором элементов старого и нового, как «Мазда-Мията», машина, которая выглядит, звучит и управляется как британский родстер, но обладает ремонтопригодностью «Хонда-Сивик»32. Дуани и другие новые урбанисты утверждали, что традиционный стиль – это рыночная необходимость: «Довольно трудно убедить жителей пригородов принять смешанное использование, соседство людей с разными доходами и общественный транспорт, не отказавшись от плоских крыш и проржавевшего металлического сайдинга»33. Говоря словами Джона Даттона, неотрадиционный стиль использовался «в качестве маскировки провокационной плотности, различий и смешанного использования»34. В одном интервью Леон Крир признал, что «ситуация стала настолько критической, что мы с Андресом Дуани недавно обсуждали строительство модернистского города просто для того, чтобы показать им, как это делается. Градостроительный кодекс города очень легко ограничить идеями Ле Корбюзье 20-х или 50-х годов, но при этом создать осмысленный городской ландшафт. То же самое можно сделать с идеями Фрэнка Ллойда Райта – или даже Захи Хадид или Оскара Нимейера»35.

А тем временем новый урбанизм утверждался на коммерческой сцене. Застройщики один за другим обращались к нему или к каким-либо его вариантам в самых разных проектах. Все больше неудачных пригородных торговых центров превращались в поселения смешанного использования. Это течение и его ответвления стало основой самой активной и настойчивой борьбы за заселение центров городов. Роберт Фишман назвал этот процесс – доминирующее явление в городской жизни начала XXI века – «пятой миграцией»36. Но вместе с успехом пришла и опасность размывания. Сегодня повсюду можно видеть примеры дешевых компиляций, которые называют себя новым урбанизмом, но в действительности являются не чем иным, как обычными пригородами, торговыми центрами или жилыми домами, прикрытыми архитектурно традиционным или минимально отличающимся от него стилем. Даже для реальных проектов очень остро стоит проблема джентрификации – особенно при осуществлении проектов заполнения или конверсии в городах. Джейн Джейкобс многие обвиняли в пропаганде джентрификации – она призывала заселять старые кварталы вроде Гринвич-Виллидж образованным населением, относящимся к среднему классу. Неудивительно, что ее бывший дом 555 по Хадсон-стрит, дом площадью 653 квадратных метра, расположенный в центре одного из самых стильных кварталов Соединенных Штатов, в 2009 году был продан за 3,3 миллиона долларов37. Движение продолжает оказывать серьезное влияние на политику и строительную среду с ее градостроительными кодексами, которые обеспечивают, говоря словами архитектора Прекрасного города 20-х годов Джона Нолена, «защиту от несоответствия»38. Но это влечет за собой опасность превращения в нечто окаменевшее, подавляющее творчество и разнообразие, опасность служения не тем добродетельным богам, которым поклонялись первые новые урбанисты. По иронии судьбы предлагаемое новым урбанизмом реальное возвышение фигуры всемогущего просвещенного архитектора и градостроителя, спасающего нас от плохого городского дизайна с помощью «хорошей» архитектуры, явно перекликается с идеей главенства окружного архитектора, предложенной Фрэнком Ллойдом Райтом, и со всемогущим просвещенным деспотом Ле Корбюзье. Ведь градостроительные кодексы подобны любой другой форме власти: их можно использовать во благо, а можно и во зло. Стоит помнить, что первые кодексы, которые полностью изменили облик Лос-Анджелеса и Нью-Йорка в первые два десятилетия ХХ века, ставили во главу угла общественное здоровье и эффективность, но в то же время безжалостно исключали некоторые группы населения из пользования этими благами и искажали рынки в интересах власть имущих классов. Законы кораллов, даже если не считать этот термин абсолютным парадоксом, ставят перед нами вечную проблему баланса между порядком и свободой. Соблюсти такой баланс очень нелегко, и неудивительно, что подобная идея вызывает определенный скептицизм. Пожалуй, лучшее резюме – и предостережение – дает нам Кристоф, создатель и продюсер «Шоу Трумэна», роль которого исполняет Эд Харрис. Защищая столь успешно созданный и управляемый им мир, он говорит: «Это не подделка. Просто все под контролем».

Моллы

Виктор Грюн, Джон Джерде и торговый город

Торговля не просто вплавляется во все вокруг, но и все вокруг вплавляется в торговлю. Через последовательные волны экспансии, каждая из которых более мощная и всепроникающая, чем предыдущая, – торговля методично захватывает все бóльшие территории. И сегодня вполне можно сказать, что покупки становятся главным занятием общественной жизни.

Сэ Цзун Леон «Руководство по шопингу от Гарвардской школы дизайна»