Жестокая конфузия царя Петра

УКАЗ Г-НУ ФЕЛТЬМАРШАЛУ Г. ШЕРЕМЕТЕВУ

Ехать самому к Прилети и гати ныне на снег и лёд положить (дабы лёд под покрышкою долее мог быть), такоже мосты или перевозы зделать, дабы как гвардию, так и рекрут, как возможно, перепустить через Припеть скорее такоже провианту собрать на месяц или недели на три.

Piter (собственноручное)

Две вражеские армии, впитывая в себя извилистые прихотливые потоки, ручейки и ручьи пополнений, мало-помалу разбухая и оттого теряя форму войска, клубясь, ползли навстречу друг другу.

Движение было медленным — именно ползли. Разбитые ими биваки подолгу не снимались с мест, съедая, вытаптывая, пожирая и поглощая всё окрест. Оставались после них чёрные плешины кострищ, сломанные, ободранные деревья да груды обглоданных костей.

Предводители не торопились: на смертоубийство не торопятся. Да и слишком велико было расстояние, разделявшее оба войска, слишком неопределённы обстоятельства, развязавшие войну, и непредсказуемы её политические и военные последствия. Понятно: то была прежде всего стычка интересов и влияний европейских государств — неравнозначных и неравновлиятельных, но равно претендовавших на влияние и значение. Они стояли позади Турции и России, двух колоссов — дряхлевшего и как бы нарождавшегося вновь, наращивавшего силу, — и делали ставку на каждого из них. Турецкая ставка, признаться, была выше. И вот Европа замерла в ожидании, ибо, покамест армии сходились, многое могло измениться самым непредсказуемым образом.

Ждали со всех сторон. Ждали рекрутов, провианта, денег, пушек. Ждали первой травы — более желанной, нежели первый снег для легкобегучего санного пути.

Трава, известное дело, нужна была лошадям и волам — главной движущей и кормящей силе войска. Их значение было едва ли не равно солдатскому. Поди попробуй без них!

А пока царские полки — Преображенский и Семёновский — месили волглый снег, проседавший под ногами после первых, ещё робких оттепелей, уже в нескольких переходах от древней столицы. Полки и батальоны текли и текли на юг с запада и востока.

На Москве же к войне готовились по-государственному. Приказано было господам министрам и всей верховодной братии собраться в Грановитой палате. Мало кто знал, чего ради собирает их царь. Притекли все — даже те, кто прежде сказался больным.

   — Государство, всем то ведомо, зачало войну супротив нашей воли, — невесело произнёс Пётр. — И как мы отбываем к армии, то и власть должно оставить зело крепкую, да и быстродейственную, понеже нас не будет. Чти указ, Гаврила Иваныч.

Гаврила Иванович Головкин, канцлер, то бишь, если мерить на европейский манер, — второе лицо в государстве, вышел вперёд и, развернув бумажные листы, скорчил соответствующую мину, сведя широкие брови к самой переносице и от волнения забыв поправить съехавший набок парик.

«Повелеваем всем, кому о том ведать надлежит, — читал он надлежащим голосом, — как духовным, так и мирским, военного и земского управления вышним и нижним чинам, что мы для всегдашних наших в сих войнах отлучек определили управительный Сенат, которому всяк и их указам да будет послушен так, как нам самому, под жестоким наказанием или и смертию, по вине смотря. И ежели оный Сенат, чрез своё ныне пред Богом принесённое обещание, неправедно что поступят в каком партикулярном деле, и кто про то уведает, то, однако ж, да молчит до нашего возвращения, дабы тем не помешать настоящих прочих дел, и тогда да возвестит нам, однако ж справясь с подлинным документом, понеже то будет пред нами суждено и виноватый жестоко будет наказан...»

Господа министры и иные правящие особы были давно приучены к частым царским новациям. Они лишь переглянулись меж собой и продолжали внимать канцлеру. Указ был, по обыкновению, многоречив, как видно выйдя из-под пера царёвых сотрудников, а потому Гаврила Иванович приустал, читавши.

Определили быть в новозаведённом Сенате князьям Григорью Волконскому, Петру Голицыну, Михайле Долгорукову, графу Мусину-Пушкину, генерал-кригсцалмейстеру Самарину, Тихону Стрешневу, Племянникову, Мельницкому и Опухтину, а обер-секретарем при них состоять Онисиму Щукину.

   — Кто своё суждение имеет, пущай скажет, — предложил Пётр, оглядывая собрание.

   — Чего там... Вышняя воля... Надобно... — нестройное бормотание было ему ответом. Не самые важные, не самые сановитые, не царёвы фавориты вошли в сенатскую девятку, и это поначалу показалось странным. Не было в сенаторах всесильного Меншикова, не было князя-кесаря Фёдора Ромодановского, страхолюдного как оборотень, не было и велемудрого Якова Брюса...

Царь был великий человековидец. И определил в сенаторы самых цепких да въедливых, кои, по его разумению, не попустят ни кривды, ни худа прежде всего государству.

   — А что скажут духовные? — с весёлой задоринкой вопросил Пётр — любил поддевать духовных — и воззрился на первосвятителя.

Стефан встал, поклонился, сухое его лицо с выпуклинами глаз походило на щучье рыло, а сейчас оно ещё больше вытянулось, и митрополит недоумённо уставился на царя.

   — Царская воля — Божия воля, все мы под её державной десницею пребываем, да будет она благословенна во веки веков, аминь!

Сказано было с подобающей торжественностью и то, что можно было ожидать.

   — Духовным в Сенате дела нет, ибо ведать ему мирского нуждою, — благодушно сказал Пётр, всё ещё улыбаясь. — Однако же течение дел наблюдать полезно. А теперь отсюдова перейдём в Успенский собор, а там, владыка, у господ сенаторов клятву примешь. Но допрежь, Гаврила Иваныч, чти наказ Сенату, дабы ужо с этим покончить. Долгонько канителимся.

Предписывалось Сенату вот что: блюсти во всем государстве расходы и деньги повсеместно обирать, ибо деньги, как любил то и дело повторять царь, есть артерия войны. Ещё учинить фискалов во всяких делах и, как было сказано, «персидский торг умножить, и армян, как возможно, приласкать и облегчить, в чём пристойно, дабы тем подать охоту для большего их приезда».

Толпою, с крыльца на крыльцо, перешли в холодный безлюдный собор. Приказано было всякий бесчинный люд не пускать, дабы благолепия клятвенной церемонии не нарушить, и маленькая кучка людей затерялась в огромном подкупольном пространстве.

В киотах дробились свечные огоньки, святые и ангелы то клонились долу, то кивали, а то и подмигивали, всё было таинственно, торжественно, на стенах и столпах роились фигуры молящихся, рыскающих и восстающих, кающихся и труждающихся.

Царь подошёл к чтимой иконе, писанной знаменитым изографом Дионисием. На ней был изображён основатель сего дивного собора Пётр-митрополит с житием, а на клеймах — возведение собора. Приложился благоговейно, за ним потянулись министры и сенаторы.

Собор был звучен. Он отзывался на стук шагов, на звяканье церковной утвари в алтаре и дьякониках, даже на вздохи. Эхо легко катилось вдоль стен и замирало в углах.

И душа его отзывалась на всё — на каждый звук, доносившийся из алтаря, на бормотанье сенаторов, повторявших за Стефаном слова клятвы. Всё в нём обострилось — словно бы перед припадком.

Торопливо кликнул Макарова:

— Едем, Алексей.

Торопливо влез в возок, стараясь не прислушиваться к себе. Макаров впрыгнул за ним. Денщики, как давеча, рысили за ними. Уехал, как бежал, — не попрощавшись, не сказав никому ни слова.

Ехали молча — так было впервой — все девять вёрст до Преображенского. Макаров скосил глаза и глянул на Петра. Царь сидел чуть сгорбившись и, казалось, дремал, полузакрыв глаза.

Макаров продолжал теряться в догадках о той «непроницаемой тайне», в которую собирался посвятить его царь. Предположения были, но ни одно из них не казалось сколько-нибудь значительным.

Не турецкое же дело. Царь желал отвратить войну во что бы то ни стало, и Макаров писал под его диктовку султану Ахмеду:

«Ежели получим от вашего Салтанова величества обнадёживание, что мир с нами содержать изволите ненарушимо и король швецкий добрым способом без нарушения препровождён будет... то войско российское от границ ваших отведено будет и мир с вашим величеством без нарушения с нашей стороны содержал будет».

Ответа не было и не было, а воевать с турком было совершенно ни к чему. Со шведом война отстояла далеко до окончания, звали к себе дела западные, приходилось подпирать худых союзников — Данию и Саксонию.

Главный швед — король Карл отсиживался в турецких пределах и подзуживал султана. Конфиденты доносили: переместился Карл из Очакова в Бендеры. А те Бендеры, сказывают, крепость первостатейная и взять её боем будто бы вовсе не возможно...

Стало быть, «дело» не государственное, а личное, притом щекотливое. Личное, но царское. Видно, опасался государь совершить какую-нибудь неловкость, дабы не умножались слухи в народе.

В пыточной избе Преображенского приказа содержался отставной прапорщик Аника Попов сын. Говорил он тако: «У нас в царстве не государь царствует, а антихрист. Государь родился не от первой жены, а от другой: так и стало, что родился он от блуда, потому что законная бывает первая».

Царь его лично допрашивал. Вот-де многие государи женились не единожды, а у царя Ивана Грозного было семь жён. На это означенный Аника смело отвечал, что тот царь был тоже антихрист и в крови Россию утопил. Пётр рассвирепел, приказал вздёрнуть Анику на дыбу, но тот твердил своё: «Царь-антихрист, царь-антихрист!»

«Царь — антихрист», — молву разносили монахи среди чёрного народа, раскольники-бородачи, порхала она и среди дворян да бояр. За то, что брил бороды, наложил контрибуцию на монастыри, побрал великое множество народу в солдаты, на работы крепостные, корабельные, городовые...

«Монахи да беглые мутят народ, — соглашался Макаров, — но казни, дыба, кровь... не устрашают, а ожесточают».

Тот же Аника не отрёкся и смерть принял под личиной великомученика. Игумен монастыря Святой Троицы, что в Смоленске сеял таковую же крамолу, был ожесточён неподобно монашескому смирению, в мирские дела дерзостно мешался. Был запрещён и сослан в Колу. Игумен!

Да, небывалый царь правит на Руси — царь-обновитель. Такого Русь не знавала — взялся её из болота вытащить, встряхнуть, обрядить в новые одежды. Порушен вековой устав жизни — как не страшиться, как не обзывать царя антихристом... Стало быть, опасается его повелитель некоего неверного шага, новых толков...

...Эвон и Преображенское повиднелось огнями, хоть день ещё не угас: ждали его царское величество. У ворот стража с пищалями, горят-чадят факелы да плошки, а на самый верх вздёрнут большой корабельный фонарь.

— Царское величество, с благополучным прибытием!

Замельтешила, забегала челядь, дворовые люди. Царёвы денщики тут же, рапортуют, всё-де благополучно в вотчине государевой, никаких происшествиев не случилось.

На крыльце — женский народ. С Крестовского, из своего санкт-питербурхского имения, потащилась в Москву за царём целая орава во главе с царицей Прасковьей — вдовой покойного брата Ивана, с коим вместе занимали престол.

Не могла не последовать за любимым братцем и повелителем его единственная и тож любимая сестра царевна Наталья. Они двое тут единственные Нарышкины, остальные же — Милославские.

Батюшка Алексей Михайлович, Тишайший царь, наплодил со своею первой супругой предостаточно детей и отроков. Кого Бог прибрал, кто вдовствует, кто в девичестве зачах — цариц и царевен не сочтёшь. Тут же тётка, племянницы, кузины — и все содержатся в чести да в холе. Царского корня побеги неплодоносные. За ними карлы и карлицы скачут, катятся под ноги ровно собачонки. Шум, гам, суета.

Позади всех низко кланяется статная пригожая женщина, среди толстых, желтолицых да обрюзглых как маков цвет. На округлом белокожем лице с носом несколько вздёрнутым, но соразмерным — глаза с поволокой да с посверком; высокую грудь колышет частое дыхание — то ли от волнения, то ли от спешки.

Пётр обошёл всех, приблизился к ней, наклонив голову. Он улыбался:

— С добрым свиданьем, Катеринушка.

Макаров тотчас догадался: это она, Катерина, главная ныне царёва полюбовница[7]. Он о ней много слышал, а вот видеть не пришлось. Хороша, в самом деле хороша, ей-ей!

Премного о ней толковали. Будто происхождения она низкого, простая служанка у пастора в Мариенбурге. Была-де замужем за шведским трубачом, оттого одно из прозваний имела Трубачёва. Тот же сгинул неведомо куда. А служанку пасторскую полонили как добычу. Будто перебывала она во многих руках — и у Боура, и у Шереметева, и у Меншикова. У него-то и увидел её царь. И позарился.

Пришлась она ему всею своею статью: сердечностью и красотою, женской силой и телом крепким и упругим, уменьем отдавать себя всю — полнотой слияния.

Царь Пётр был из женолюбов — об этом все знали. И в постели у него разных женщин и девиц не мало перебывало. Никакой то не грех: плоть-то жива, естества не задавишь, не укротишь, коли наградил царя Господь жадной мужской силой.

Но на Катерине, сказывали, царь словно бы споткнулся да остановился. Известно: ничего ни от кого утаить нельзя — ни в царских хоромах, ни в холопьей избе. Люди всё видят, всё подмечают. Заметили и царёво увлечение. Осудить — не осудили: можно ли. Но губы поджимали: дескать, царю пристойно не с простой служанкой спать, а с боярышней либо с дворянкой. А уж лучше всего — с иноземной принцессой, коли он столь слюбился с иноземцами.

Эвон сколько достойных невест на Руси, красавиц писанных — только пальцем шевельни. Царю бы жениться как положено — с колоколами. Первую-то жену Авдотью заточил в монастырь, стало быть, грех сей и прикрыть надобно. А он с простыми бабами амуры закручивает, да ещё у всех на виду. И успел-де с Катериной-служанкой двух дочек прижить...

Так-то оно так. Но не мог не признать Макаров, что хороша Катерина, истинный Бог, хороша! И ежели представить её рядом с царём да в платье царском, то чем не царица. Он бы одобрил выбор своего повелителя... Но ведь простая служанка! Как тут быть?

В услужении она у Натальи Алексеевны, царевны, любимой и единственной царёвой сестрицы. Наталья, стало быть, ездит за порфироносным братцем, а Катерина с нею безотлучно. И с ним, вестимо.

«Вовсе не случайно определил царь полюбовницу свою к царевне, — смекнул Макаров. — Во-первых, догляд за нею верный, во-вторых, всегда под рукой, обид чинено не будет. Да и девочки, дочки царёвы, под надёжным присмотром...»

— Государя баснями не кормят, — к Петру вернулось хорошее расположение духа. — Ведите нас за стол да потчуйте по-царски.

   — Всё уже готово, батюшка царь, — пропела царица Прасковья. — Ждём не дождёмся твоей государевой милости.

Пётр жаловал Прасковью: за то, что не докучала просьбишками — довольствовалась малым, тем, что жалуют, хоть малое это по житейским меркам было премногим, не совалась не в свои дела и почитала царские желания высшим законом. Она и царевна Наталья хозяйничали за столом.

   — А где ж Катерина? Чего ж Катеринушку не кличете? — напрямик спросил Пётр. — Аль провинилась в чём?

Прасковья замялась. А Наталья ответила:

   — Заробела она. Кабы ты, государь, был один, то вышла бы.

   — Алексей — человек свой, доверенный. Зови её.

Катерина вышла, зардевшись от смущения, и в пояс поклонилась царю и его гостю, ровно бы не виделись они несколько минут назад.

   — Посиди-ка с нами, Катеринушка, — царь жестом указал на место напротив. — Подносите нам, хозяюшки, коли полон стол пития и брашна.

   — А за что пить-то станем? — деловито осведомилась Наталья.

   — Прежде за здравие пресветлого нашего государя, — опередила всех Катерина, ко всеобщему удивлению.

Пётр благодарно глянул на неё, широкая улыбка раздвинула дерзко торчащие в стороны усы.

   — Благодарствую, — наклонил он голову. — А вот я ноне выпью за некое дело, коему анфанг в Преображенском начнётся.

   — Какое же дело, государь-батюшка? — полюбопытствовала царевна.

   — Женить тебя хочу, Наташа, — отвечал Пётр и, наклонившись к сестре, поцеловал её в лоб. — Засиделась ты в девках, а я племянничков хочу ласкать. Разве то не дело?

   — Всё-то ты, братец, не в свои дела норовишь мешаться, — смело проговорила Наталья. — Да и поздненько спохватился: мне уж не до мужниных ласок. — Похоже было, что она обиделась, и Пётр это заметил.

   — Полно сердиться, Натальюшка. Ты спросила про дело, я и пошутил. Ведомо тебе: вольна ты во всем. А о деле том заговорим мы, когда сладим его, — при этом он так остро взглянул на Катерину, что она снова зарделась: чёрные жгучие глаза Петра излучали откровенное желание. Взгляд их был физически ощутим и, казалось, пронзал человека.

   — Когда ж ладить-то будете? — не отступала Наталья. Ей дозволялось спрашивать о том, что у других было на уме. Она, однако, не переходила границ: была умна — нарышкинское колено.

   — Уж совсем недолго ждать, Натальюшка, — пора нам ехать к армии. А тебя мне никак не обойти — первой будешь, — и при этом Пётр снова пристально глянул на Катерину, сидевшую с потупленной головой — непонятное смущение оковало всю её фигуру.

Отчего-то смутилась и царевна Наталья: уж она-то знала о «деле» — державный братец не мог не посвятить её в него. Верно, всё ж таки не верила, думала — перерешит, опомнится.

Остальные же пребывали в неведении либо в недоумении. Мало ли какими делами озабочен царь, открылась война с басурманами, швед не сложил оружия. Иных забот полон рот — каждый Божий день заседает: во «консилии» либо в новозаведённом Сенате, каждый Божий день курьеры скачут с бумагами — на юг, на север, на запад и на восток, скачут и из тех сторон с доношениями.

Казалось, старая столица возвратила себе былое значение и теперь всё сызнова оборотится к кремлёвским стенам и соборам. Обнадёжился старый князь Фёдор Юрьевич Ромодановский, сидевший на Москве князем-кесарем. Власти его много было: был ближним, грозою парил над городом, чинил суд да расправу. Дыба ждала тех, кто поносил царя, свирепы были расспросные речи в Преображенском приказе, не было спуску злоумышлявшим.

Но царь крепко утвердил свой Парадиз в сердце своём, нарёк его столицею при том, что был он болотный да неустроенный. Верил: Данилыч устроит да, по обыкновению своему, внакладе не останется.

Москва же — шаг в южные пределы, навстречу турку. Москва — и другой шаг, перед которым царь странно робел и доселе не решался сделать.

   — Пойдём-ка, Алексей, потолкуем. А вас, мадамки, отпускаю — нужды в вас пока нету.

Макаров пошёл за Петром в его «апартамент» — старый деревянный домишко, приличествовавший более какому-нибудь захудалому приказному, нежели повелителю огромного царства.

Из окон открывался вид на Яузу, лежащую в снежных берегах и уже готовую проснуться и начать свой журчливый бег; на некогда грозную «Прешбургскую крепость», ныне полуобрушенную и запущенную. Снег вокруг неё был истоптан ребячьими следами. Полчище галок уныло кружили над вётлами и чернели на ветвях.

Макаров ждал начала разговора. Но Пётр всё медлил, теребя и подкручивая свои не дававшиеся ему жёсткие глянцевитые усики.

   — Дело неслыханное не токмо среди государей, но и мелких потентатов, — наконец заговорил он, казалось тщательно подбирая каждое слово. — Замыслил я, Алексей, жениться. И в невесты себе выбрал женщину низкого звания. Ты ноне её видел. Она мне весьма прилежна, иной не вижу... Ну? Что скажешь?

Макаров опешил. Сколь он ни воображал о предмете «тайного дела», но сего никак не ожидал. Катерина была полюбовница, фаворитка, как водилось у многих королей да принцев в европейских государствах, и уж это её состояние было как бы узаконено, с ним смирились высшие персоны. Но чтобы служанку произвести в государыни царицы? Короновать?

Он привык к тому, что его повелитель ломит наперекор, без оглядки на кого бы то ни было. Он сообразовался лишь со своей волей и с государственным интересом. Но тут он собирался преступить нечто такое...

Макаров молчал, потупившись. Он лихорадочно искал ответ. Пётр терпеливо ждал, не сводя с него пытливого взгляда.

   — Как я могу, царь-государь, ваше величество, — слова выходили из него по слогам, как бы заторможенные оторопью. — Мне ли судить... Не могу осмелиться, — выдохнул он.

   — А ты осмелься: даю тебе царёво дозволение, — усмешливо произнёс Пётр.

   — Коли так, — медленно выговорил Макаров, — то вот моё рассуждение: царь властен над подданными своими, властен он и над своею судьбой. Волен он избрать себе в жёны кого восхочет, поднять до себя, до своей высоты свою избранницу. И никто ему не указ.

   — Славно говоришь, — одобрил царь. — А бояре? Министры? Духовные? Короли да герцоги? А предки, Романовы во гробе? Не станут ли являться и грозить? Един, кто не покарает, — высший судия, Господь. Ибо то решил по сердцу, по любви — ему это ведомо. Ну, что скажешь, рабе верный?