Машина различий

— Да все эта галиматья Фоука, — смутился Мэллори. — Он тщится доказать, что динозавры были не приспособлены к жизни! Выставляет моего левиафана плавучим слизняком, щиплющим травку.

— Но с мозгами у него было слабовато, тут уж не поспоришь, — заметил Гексли.

— Из чего совсем не следует, что он был рохлей. Все уже признали, что динозавр Радвика мог летать. Эти существа были быстрыми и активными.

— По правде говоря, теперь, когда Радвика с нами больше нет, все громче звучат голоса сомневающихся, — сказал Гексли. — Кое-кто утверждает, что его летающая рептилия не летала, а только планировала.

— Так что же, все возвращается к этой… первоначальнойтеории? — Только присутствие ребенка не позволило Мэллори выругаться. — Униформисты хотят, чтобы эти существа были тупыми и вялыми! Тогда динозавры хорошо лягут на их кривую развития, черепашьими шажками поднимающуюся к сияющим высотам дней нынешних. В то время как, допустив катастрофу, вы неизбежно признаете за этими великолепными существами гораздо большую степень дарвиновской приспособленности, что может оскорбить нежные чувства крохотных современных млекопитающих, вроде Фоука и его дружков-приятелей.

Гексли сел и подпер щеку ладонью:

— Так ты не согласен с предполагавшейся схемой?

— Кажется, доктор Мэллори предпочитает, чтобы этот зверь стоял на задних лапах, — вмешался Рикс. — В соображении отобедать древесными кронами.

— А мы можем придать ему такое положение, мистер Рикс?

Ошарашенный Рикс засунул пенсне в карман фартука и поскреб в затылке:

— Да, пожалуй, что и да, сэр. Если установить его посередине зала и прикрепить растяжками к куполу… Если шея не влезет, так мы ее слегка пригнем. Пускай смотрит прямо на зрителей — эффект будет потрясающий!

— Кинем косточку церберу популярности, — ухмыльнулся Гексли. — Правда, палеонтология — дама трепетная, может и в обморок хлопнуться. Честно говоря, я еще слабо ориентируюсь в этом вопросе. До статьи Фоука у меня как-то руки не доходят, а тебе, Мэллори, еще только предстоит изложить свои взгляды печатно. К тому же мне не слишком по душе точка зрения катастрофистов. Natura non facit saltum [68].

— Но Природа движетсяскачками, — возразил Мэллори. — Машинные расчеты математических моделей это доказали. Сложные системы могут совершать внезапные переходы.

— Да Боге ней, с теорией. У тебя есть прямые доказательства?

— Есть, и довольно много. Я оглашу их на лекции. Остались определенные шероховатости, и все же картина убедительная, гораздо убедительнее, чем у противников.

— И ты готов поставить на нее свою репутацию ученого? Ты продумал каждый вопрос, каждое возражение?

— Я могу ошибаться в чем-то, — сказал Мэллори, — а они ошибаются полностью.

Гексли постучал самопиской по столу.

— А что если я спрошу — для затравки, — как это существо могло питаться ветками? Голова его не больше лошадиной, а зубы на удивление слабы.

— Оно не жевало зубами, — без запинки отрапортовал Мэллори. — У него был зоб, уложенный камнями, вот они-то все и перемалывали. Судя по размеру грудной клетки, этот орган был около ярда длиной и весил добрую сотню фунтов. Стофунтовый зоб обладает большей мускульной силой, чем челюсти четырех слонов.

— А зачем рептилии столько пищи?

— Бронтозаврус не был теплокровным в точном смысле этого термина, но обладал активным обменом веществ. Дело тут в отношении поверхности к объему. Телесная масса такого размера сохраняет тепло даже в холодную погоду. Уравнения совсем элементарные, — улыбнулся Мэллори. — Численное их решение на одной из малых машин заняло менее часа.

— А что начнется потом — страшно подумать, — пробормотал себе под нос Гексли.

— Неужели мы позволим политике встать на пути истины?

— Туше [69]. Тут он нас поймал, мистер Рикс… Боюсь, придется вам переделать все наново, а ведь сколько ухлопано трудов.

— Да что там, — беззлобно улыбнулся Рикс. — Ребята из мастерской любят трудные задачи. Кроме того, доктор Гексли, позволю себе заметить, что во время подобных споров посещаемость Музея взлетает к небесам.

— Еще одна мелочь, — торопливо вставил Мэллори. — Состояние черепа. Череп этого экземпляра, увы, весьма фрагментарен, тут потребуется тщательное изучение, кое-что придется делать почти наугад. Мне хотелось бы принять участие в этой работе. Вы пустите меня в свою мастерскую, мистер Рикс?

— Разумеется, сэр. Я скажу, чтобы вам дали ключи.

— Лепке из гипса я учился у лорда Гидеона Мэнтелла, и как же давно это было, — скромно вздохнул Мэллори. — А с тех пор никакой практики. Будет очень интересно познакомиться с новейшими приемами этого достойнейшего ремесла, с работой прославленных мастеров.

— Я искренне надеюсь, что мы тебя не разочаруем, Нед, — с некоторым сомнением улыбнулся Гексли.

* * *

Мэллори вытирал платком взмокшую от жары шею, с тоской взирая на штаб-квартиру Центрального статистического бюро.

Временная дистанция в двадцать пять веков не помешала ему узнать Древний Египет достаточно близко — и возненавидеть это царство мертвых. Прокладка французами Суэцкого канала была героическим предприятием, а потому все египетское сразу же стало парижской модой. Лихорадка охватила и Британию, затопив нацию галстучными булавками со скарабеями, чайниками с крылышками, аляповатыми стереоснимками поваленных обелисков и малюсенькими — в аккурат для каминной полки — безносыми сфинксами из мыльного камня. Стараниями промышленников звероголовые языческие божки вырвались на простор, их можно было встретить и на занавесках, и на коврах, и на обивке экипажей, и где угодно. Но что доводило Мэллори до полного бешенства, так это отношение публики к пирамидам и прочим развалинам; все эти восторженные ахи и охи, вся эта идиотская болтовня про тайны древних цивилизаций претила его здравому смыслу.

Он, конечно же, с восхищением читал о триумфах техники в Суэце. Испытывая нехватку угля, французы заправляли топки своих гигантских экскаваторов битумизированными мумиями — их складывали в поленницы, как дрова, и продавали на вес. Но разве отсюда следует, что все географические журналы должны быть забиты сплошной египтологией?

Огромное, псевдоегипетское по орнаменту здание Центрального статистического бюро грузно расселось в правительственном сердце Вестминстера; его пирамидальная верхняя часть круто сходилась к острому известняковому навершию. Чтобы компенсировать потерю объема наверху, нижняя часть этого уродливого сооружения была раздута, как гигантская каменная брюква.

Истыканные дымовыми трубами стены поросли беспорядочным лесом вентиляторов, чьи беспрестанно машущие лопасти были, конечно же, выполнены в форме ястребиных крыльев. И всю эту бесформенную громаду пронизывали толстые черные телеграфные кабели, сводившие сюда информацию из всех уголков империи. Бесчисленные провода, спускавшиеся по стенам к столь же бесчисленным телеграфным столбам, напоминали такелаж какого-то невозможного, фантастического парусника.

Опасливо поглядывая на облепивших провода голубей, Мэллори пересек плавящийся от жары асфальт Хосферри-роуд.

Крепостные ворота Бюро, обрамленные колоннами с лотосовидными капителями и англизированными бронзовыми сфинксами, имели высоту футов в двадцать. По их углам были прорезаны обычные обиходные двери; Мэллори хмуро шагнул в прохладные сумерки, в неистребимый запах щелока и льняного масла. Убийственный зной раскаленных лондонских улиц остался позади, а заодно и дневной свет — в этом треклятом месте совсем не было окон, только газовые рожки в неизбежно египетском стиле, пламя которых зыбко колыхалось в веерообразных рефлекторах из полированной жести.

Не ожидая приглашения, Мэллори предъявил стоявшему за конторкой клерку свое удостоверение личности. Клерк или, может, какой-нибудь там полицейский, поскольку одет он был в новомодную милитаризированную форму Бюро, прилежно записал, куда направляется посетитель, а затем достал поэтажный план здания и красными чернилами нанес на него извилистый маршрут.

Мэллори, еще не совсем опомнившийся после утренней встречи с номинационным комитетом Географического общества, не стал особо рассыпаться в благодарностях. Каким-то там образом — кто его знает, за какую из закулисных ниточек дернули на этот раз, но смысл дела был достаточно ясен: Фоук просочился в номинационный комитет Географического. Фоук, чья акватическая теория бронтозавруса была отвергнута Музеем Гексли, воспринял древоядную гипотезу Мэллори как личное оскорбление; в результате то, что было обычно приятной формальностью, превратилось в очередное публичное судилище над радикальным катастрофизмом. В конечном итоге Мэллори получил необходимое количество голосов — Олифант слишком уж хорошо подготовил почву, чтобы наспех организованная Фоуком засада могла иметь серьезный успех, — и тем не менее от всего случившегося остался неприятный осадок. Его репутации был нанесен урон. Доктора Эдварда Мэллори — «левиафанного Мэллори», как предпочитали называть его грошовые газеты — выставили каким-то фанатиком, если не занудой. И это — в присутствии таких великих географов, как исследователь Конго Эллиот и Бертон [70], сумевший проникнуть в таинственную Мекку.

Стараясь не сбиться с предначертанного (красными чернилами) пути, Мэллори пробирался хитросплетением коридоров Бюро — и недовольно бурчал себе под нос. В академических войнах он никогда не был любимчиком Фортуны — не то что Томас Гексли. Бессчисленные схватки с сильными мира сего создали Томасу репутацию кудесника дебатов, в то время как он, Мэллори, дошел до того, что тащится сейчас по этому освещенному газом мавзолею, чтобы опознать какого-то ипподромного сутенера.

За первым же поворотом Мэллори обнаружил мраморный барельеф, изображавший нашествие жаб [71], которое он всегда числил среди любимых своих библейских сюжетов, — и тут же чуть не угодил под стальную тележку, до краев нагруженную колодами перфокарт.

— Поберегись! — крикнул возчик в грубошерстной куртке с медными пуговицами и в кепке с длинным козырьком.

К немалому своему изумлению, Мэллори увидел, что и сам возчик не бежит, а едет. На его ногах были крепкие ботинки со шнуровкой, снабженные маленькими резиновыми колесиками [72]. Он промчался по коридору, ловко управляя тяжелой тележкой, и исчез за поворотом.

Один из поперечных коридоров был перекрыт полосатыми козлами; там, в тусклом свете газовых рожков, ползали на четвереньках два человека, судя по всему — психи. Мэллори присмотрелся. Да нет, вроде не психи. Просто пухловатые, среднего возраста женщины в безупречно белых балахонах, с волосами, забранными в тугие, эластичные тюрбаны. Издалека их одежда жутковатым образом напоминала саваны. Одна из живых покойниц поднялась на ноги, раздвинула телескопическую ручку швабры и начала аккуратно обметать потолок.

Понятно, уборщицы.

Справляясь по карте, Мэллори нашел лифт; одетый в форменную куртку служитель доставил его на один из верхних этажей. Воздух здесь был сухой и неподвижный, а людей в коридорах больше. На фоне все тех же странноватых полицейских резко выделялись солидные джентльмены, скорее всего — адвокаты, или нотариусы, или парламентские агенты крупных капиталистов, люди, для которых информация о состоянии и настроениях общества была хлебом насущным. Политики, то есть коммерсанты, чей товар не ощутимее воздуха. Да, конечно же, где-то там, в другой жизни, у них есть и жены, и дети, и каменные особняки, но сейчас эти люди напоминали то ли жрецов какой-то странной религии, то ли призраков.

Заметив очередного рассыльного на колесиках, Мэллори отскочил в сторону, схватился за чугунную колонну — и обжег руку. За причудливым орнаментом из цветов лотоса — самый обыкновенный дымоход. И даже не самый обыкновенный, а скверно отрегулированный — если судить по глухому рокоту, доносящемуся сквозь толстые литые стенки.

Свернув после тщательного изучения карты направо, Мэллори оказался в коридоре, чьи стены чуть не полностью состояли из дверей. Между кабинетами беспрестанно шныряли клерки в белых халатах; они с привычной ловкостью уворачивались от юных колесников, толкавших перед собой все те же тележки с перфокартами. Здесь газовые светильники горели ярче, пламя в них дрожало и стелилось от постоянного сквозняка. Мэллори оглянулся через плечо. В конце коридора помещался гигантский вентилятор забранный стальной сеткой. Негромко поскрипывала приводная цепь, уходившая куда-то вниз, к скрытому в недрах пирамиды двигателю.

Мэллори начал испытывать некоторое головокружение. Зря он сюда пришел, совершенно зря. Разобраться в странном происшествии на скачках необходимо, но можно же придумать для этого что-нибудь получше, а не устраивать охоту на бумажную тень ипподромного сутенеришки с дружком Олифанта в качестве егеря. Его подавляло здесь все: и стерильный, безжизненный, мылом пропахший воздух, и сверкающий пол, и безукоризненно чистые стены. Здание, где нет ни крупицы мусора, — это нечто фантастическое, ирреальное. Эти кабинеты напомнили ему другую прогулку по лабиринтам…

Лорд Дарвин.

Мэллори и великий естествоиспытатель бродили по зеленым, сплошь изрезанным заборами и живыми изгородями лугам Кента, Дарвин тыкал во влажную черную почву тростью и говорил — со всегдашней своей методичностью, с ошеломляющим количеством подробностей — о земляных червях. О земляных червях, которые невидимо и вечно трудятся под ногами человечества, в результате чего огромные валуны медленно погружаются в суглинок. Дарвин замерял подобный процесс в Стоунхендже, пытаясь определить возраст этого загадочного сооружения.

Мэллори подергал себя за бороду, и думать позабыв о карте. У него в глазах копошились черви, копошились все лихорадочнее и лихорадочнее, пока земля не начала вскипать, не пошла пузырями, как ведьмовское варево [73]. За какие-то годы, а может, и за месяцы все памятники более медлительных эпох утонут, как останки кораблекрушений, лягут на дно подстилающих скальных пород…

— Сэр, вам помочь?

Мэллори вздрогнул и очнулся. Видение растаяло, божественное откровение не состоялось, обернулось чем-то жалким и неприятным, вроде незавершенного чиха. Несвоевременный помощник, пожилой клерк в белом халате и круглых очках, смотрел с почти нескрываемым подозрением.

Но что еще хуже — и Мэллори это прекрасно сознавал, — он снова бормотал вслух. О земляных червях, скорее всего.

Он неохотно протянул клерку план.

— Я ищу КК-пятьдесят, по пятому уровню.

— Это значит — «Количественная криминология», сэр. А здесь у нас «Сдерживание и устрашение».

Клерк указал на табличку над дверью ближайшего кабинета. Мэллори тупо кивнул.

— КК — сразу за «Нелинейным анализом», первый поворот направо.

Мэллори зашагал дальше, спиною чувствуя скептический взгляд клерка.

Отдел КК оказался большим залом, разгороженным на крохотные клетушки. Вдоль невысоких, примерно по плечо, внутренних стенок сплошными рядами тянулись картотечные стеллажи, разделенные на множество выложенных асбестом ячеек. Облаченные в фартуки и нитяные перчатки клерки сидели за наклонными столами, изучая и обрабатывая перфокарты с помощью всевозможных клакерских приспособлений: здесь были механические сортировщики, держалки, желатиновые цветокодировочные нашлепки, часовые лупы, промасленная бумага и тонкие, с обтянутыми резиной кончиками пинцеты. Знакомая обстановка приободрила Мэллори, вывела его из недавнего мрачного настроения.

Клетушка, именовавшаяся КК-50, была кабинетом заместителя директора Бюро по количественной криминологии, которого, по словам Олифанта, звали Уэйкфилд.

Мистер Уэйкфилд не имел своего стола, иначе говоря, его столом являлось все пространство кабинета. Пюпитры для письма, выпрыгивавшие из стен под действием хитроумных шарниров, были лишь малой частью наисовременнейшей конторской системы, включавшей в себя стойки для газет, зажимы для писем, огромные картотечные шкафы, каталоги, шифровальные книги, клакерские руководства, хитроумный, со многими циферблатами хронометр, три телеграфных аппарата, чьи позолоченные иглы выщелкивали букву за буквой, и перфораторы, деловито пробивающие ленту.

Повелитель всей этой таинственной техники оказался белесым шотландцем с чахлыми, песочного цвета волосами. Глаза у него были какие-то слишком уж подвижные, чтобы не сказать бегающие. Не исправленный в детстве неправильный прикус наградил его отчетливой вмятиной на нижней губе.

Выглядел Уэйкфилд лет на сорок — возраст необычайно юный, если принять во внимание занимаемый им пост. Как и большинство хороших клакеров, он вырос вместе со своей профессией. Первому вычислителю лорда Бэббиджа, всеми почитаемому реликту, не исполнилось еще и тридцати лет, но ошеломительный прогресс вычислительной техники определил уже судьбы целого поколения.

— Прошу простить меня за задержку, — сказал Мэллори. — Я слегка запутался в ваших коридорах. Для Уэйкфилда в этом не было ничего нового.

— Не хотите чаю? У нас замечательные бисквиты. Мэллори покачал головой и открыл серебряный портсигар.

— Курите?

Бледный Уэйкфилд побледнел еще больше.

— Нет! Нет, спасибо. Здесь курение строжайше запрещено.

— Понимаю… — Мэллори убрал портсигар. — Только я не очень понимаю, что может быть плохого от хорошей сигары.

— Пепел! — отрезал Уэйкфилд. — И частицы дыма! Они плавают в воздухе, попадают в смазку, загрязняют аналитические устройства. А прочистить все машины нашего Бюро… Вы и сами понимаете, какой это адский труд.

— Конечно, конечно, — согласился Мэллори и поспешно сменил тему. — Как вам, вероятно, известно, я палеонтолог, но все же имею какое-то представление о клакерстве. Сколько у вас тут ярдов зацепления?

— Ярдов? Мы считаем шестеренки милями, доктор Мэллори.

— Правда? У вас столько мощностей?

— Скажите лучше, столько возни, — отмахнулся Уэйкфилд; его руки были затянуты в ослепительно белые перчатки. — Шестеренки при вращении трутся, нагреваются, расширяются, зацепление становится слишком плотным, на зубцах появляются выбоины. В сырую погоду портится смазка, а в сухую — работающая машина создает небольшой лейденский заряд, притягивающий всякую пыль и грязь. Сцепления заедает, перфокарты липнут к загрузчикам. — Он вздохнул. — Мы давно уже поняли, что никакие предосторожности, касающиеся чистоты, температуры и влажности не могут быть чрезмерными. Даже наши бисквиты к чаю пекут особо, чтобы снизить риск крошек!

Выражение «риск крошек» показалось Мэллори довольно комичным, но серьезное лицо Уэйкфилда не допускало и мысли о каких-либо шутках.

— А вы не пробовали уксусный очиститель Колгейта? — спросил Мэллори. — В Кембридже на него не нахвалятся.

— О да, — протянул Уэйкфилд, — старый добрый Институт машинного анализа. Нам бы их заботы! Они там в Кембридже трясутся над своей медью, сдувают с нее каждую пылинку — а почему бы и нет, если спешить некуда, если вся их работа — академические игрушки? А мы служим народу, вот и гоняем по сто раз самые громоздкие программы, гоняем, пока установочные рычажки не начинают гнуться!

Мэллори побывал недавно в Институте, кое-чего там поднахватался и решил теперь щегольнуть своими знаниями.

— Вы слышали о новых кембриджских трансляторах? Они более равномерно распределяют износ зацеплений…

Уэйкфилд его не слушал.

— Для парламента и полиции наше Бюро — просто ресурс. Мы всем и всегда нужны, но при этом нас держат на коротком поводке. Субсидии! Они просто не способны представить себе наши потребности, сэр! Давняя печальная история, да вы и сами прекрасно это знаете, вы же ученый. Не хотелось бы говорить грубо, но Палата общин не в состоянии отличить вычислительную машину от кухонного автомата.

Мэллори подергал себя за бороду.

— Какая жалость. Милизацеплений! На таких мощностях можно сделать все, что угодно, просто дух захватывает.

— Ну, вы скоро умерите свои восторги, доктор Мэллори, — сказал Уэйкфилд. — В клакерстве потребности пользователя всегда превышают мощность доступной машины. Это — почти закон природы!

— Возможно, это и закон, — согласился Мэллори. — Закон какого-то уголка природы, нам еще не известного…

Уэйкфилд вежливо улыбнулся и взглянул на часы.

— Очень жаль, что высокие устремления сплошь и рядом разбиваются о будничные заботы. Мне не часто случается обсудить философию машины. Ну разве что с моим самозваным коллегой, мистером Олифантом. Он не рассказывал вам о своих глобальных проектах?

— Очень кратко, — покачал головой Мэллори. — Думается, его планы э-э… социальных исследований потребуют больше вычислительных мощностей, чем имеется у нас в Великобритании. Чтобы отслеживать каждую сделку на Пикадилли и так далее. Честно говоря, все это показалось мне утопией.

— В принципе, сэр, — возразил Уэйкфилд, — это полностьюосуществимо. Мы и сейчас дружески присматриваем за телеграфными сообщениями, предоставлением кредитов и тому подобным. Человеческий элемент — вот здесь возникают настоящие трудности, поскольку лишь квалифицированный аналитик способен обратить сырые машинные данные в пригодную для использования информацию. А амбициозный размах этого проекта, если сопоставить его с более чем скромными размерами фонда зарплаты, выделяемого нашему Бюро…

— Мне никак не хотелось бы взваливать на ваши плечи дополнительный груз, — тактично перебил его Мэллори, — но мистер Олифант сказал, что вы могли бы помочь мне опознать разгуливающего на свободе преступника и его сообщницу. Я заполнил в трех экземплярах две ваши анкеты на обоих подозреваемых и отослал со специальным курьером…

— Да-да, — кивнул Уэйкфилд, — на прошлой неделе. И мы сделали все, что было в наших силах. Мы всегда рады оказать услугу столь выдающимся джентльменам, как мистер Олифант и вы. Нападение, угроза жизни прославленного ученого, все это, конечно же, серьезное дело. — Он взял остро заточенный карандаш и разлинованный блокнот. — Хотя, я бы сказал, как-то слишком уж заурядное, чтобы попасть в поле весьма специфических интересов мистера Олифанта, не так ли?

Мэллори промолчал.

— Не бойтесь говорить откровенно, сэр, — заверил его Уэйкфилд. — Мистер Олифант и его руководство обращаются к нашим услугам не в первый раз. И, разумеется, как офицер, принесший присягу короне, я могу гарантировать вам строжайшую конфиденциальность. Ничто сказанное вами не выйдет из этих стен. — Он подался вперед. — Итак, сэр, что вы можете мне рассказать?

Мэллори на секунду задумался. Какую бы ошибку ни совершила леди Ада, какой опрометчивый поступок ни привел бы ее в сети ипподромного жучка и его сообщницы, ситуация вряд ли улучшится от того, что имя «Ада Байрон» попадет в этот блокнот. И Олифант, естественно, был бы против.

А потому он разыграл неохотное признание.

— Я нахожусь в неудобном положении, мистер Уэйкфилд, поскольку не вижу в этой истории ничего серьезного, ничего достойного вашего внимания. Как я уже указал в моей записке, на дерби я столкнулся с пьяным игроком, и тот стал размахивать ножом. Я не воспринял этого всерьез, — но мистер Олифант предположил, что мне и вправду может грозить некая опасность. Он напомнил мне, что недавно один из моих коллег был убит при весьма подозрительных обстоятельствах. И убийство до сих пор не раскрыто.