Серебряная чаша

Она направилась к магазинчику, достала ключ и открыла дверь. Внутри Елалия быстро нашарила лампу, висевшую у низкого потолка, и зажгла фитиль. При слабом колеблющемся свете она, наконец, смогла разглядеть незнакомца. Это был старый человек, но глаза его поражали энергией и добротой. Второе подталкивало торговцев попытаться обжулить его, но первое останавливало на полпути.

Незнакомец быстро оглядел тесное помещение, отметив про себя убожество большинства выставленных на продажу работ. Почто все они были копиями модных восточных вещиц: кинжалов, бронзовых мечей, урн для благовоний и шкатулок для драгоценностей. Наконец, повернувшись к хозяевам лавки, он внимательно посмотрел на них.

— Сначала мне бы хотелось задать вам несколько вопросов, — начал гость. — У вас, как я слышал, живет некий Василий, который работает с золотом и серебром. Если я не ошибаюсь, именно он сделал статую Афины, которую приобрел для своей знаменитой коллекции греческий банкир Фабий. Это так? Я не ошибся?

Состой собрался было ответить и уже открыл рот, но жена ударила его в бок острым локтем, и он промолчал.

— Да, — взяла она инициативу в свои руки. — Василий наш раб, и эту статую сделал действительно он.

— Как и прекрасную серебряную вазу с выгравированной на ней головой Тезея? Эту вещицу имел счастье купить один из судей нашего города.

— Да, вазу тоже сделал он.

— И золотую пластинку, инкрустированную опалами, которую еврейский купец подарил своей жене?

— Да, и это его работа. Вы хотели что-нибудь заказать мастеру? Не бойтесь, я могу гарантировать, что вы будете полностью — и даже больше — удовлетворены.

Некоторое время гость стоял, молча рассматривая хозяев, в задумчивости поглаживая свою холеную бороду.

— Нет, я хотел бы купить не результат его труда, — наконец произнес он, — я хочу купить его свободу. Я принес деньги, которых наверняка хватит на эту покупку.

Хохот Елалии напоминал лошадиное ржание.

— Эта покупка тебе не по карману, старик. Мы с мужем отлично знаем, сколько стоит наш раб. Его цена высока. Очень высока!

Гость кивнул головой:

— Да, цена могла бы быть огромной, если не учитывать того, что может произойти в будущем. Кто сможет сказать, что случится завтра? Поднимется ли она или молодой раб по имени Василий вообще ничего не будет стоить.

Тут Состой решил тоже принять участие в беседе.

— Ты что — спятил на старости лет? — грубо набросился он на старика. — Что ты плетешь, старая вешалка? Думаешь, мы простаки, которых легко поймать, оглушив палкой по голове? Ты уже вышел из того возраста, когда так глупо шутят.

— Я знаю, сколько вы заплатили за этого парня. — Старик старался говорить как можно тише, чтобы ни одно постороннее ухо на улице не могло подслушать их разговор. — Чтобы унизить парня, Линий продал его очень дешево. Но теперь он жалеет о своем поступке, потому что, пока Василий жив, у Линия не будет ни минуты покоя. Но этот человек могуществен и богат, он может себе позволить нарушать законы. — Тут гость сделал небольшую паузу, чтобы алчные и неумные хозяева успевали переваривать его слова. — Если сегодня… или завтра ночью молодой человек будет убит, какую цену вы сможете получить за него у Линия? Посмеете ли вы обвинить его перед судом в убийстве? Или согласитесь на эту потерю, не говоря ни слова?

В тесном магазинчике воцарилось молчание. По быстрому и прерывистому дыханию оружейника и его жены можно было догадаться, как жестоко берегся в их душах алчность и страх.

— Если Василий останется у вас, — добавил незнакомец, — то на этой неделе его убьют.

В тишине дуновением ветра прозвучали слова Елалии:

— Я не хочу, чтобы Линий преуспел в своей мерзкой затее. Что нам остается делать?

Гость еще раз оглядел комнату, подошел к прилавку, на котором лежал товар, присел на краешек и достал из складок своей безукоризненно чистой туники бутылочку чернил, лист папируса и тростниковое перо. Быстрыми резкими движениями он написал что-то на листе и протянул его еще не успевшим прийти в себя хозяевам.

— По этой бумаге, — сказал он, — вы сможете получить деньги у банкира Джабеза. Если желание нестерпимо, то вы можете сделать это прямо сейчас. Вы получше за парня вдвое больше того, что когда-то заплатили Линию.

В полумраке лица оружейника и его жены напоминали маски танцоров, прикрепленные к стене. Их бледные гримасы были ужасны. А четыре сверкающих металлом глаза излучали жестокость.

— Через час, когда стемнеет окончательно и все разойдутся по домам, а значит, не будет ни любопытных глаз, ни жадных ушей, мы выйдем из вашего дома — я и Василий. И больше вы нас никогда не увидите.

Дрожа всем телом, Состий подтолкнул жену в угол и зашептал ей на ухо:

— Безумие, если мы поступим так, как он говорит. Подумай, что с нами сделает Линий, если узнает, что мы позволили парню исчезнуть!

Жена с презрением оттолкнула мужа.

— Болван! Когда наступит утро, мы пойдем к властям и заявим, что раб, который стоил нам целое состояние, ночью бежал. Мы попросим помощи, и закон поможет нам.

Она прошептала эти слова очень тихо, но старик, который явно не должен был их услышать, быстро повернулся к ним и сказал тоном, не терпящим возражений:

— Нет, вы не посмеете пойти к властям. Вы здесь и сейчас подпишете бумагу, в которой будет сказано, что вы отказываетесь от владения рабом и даете ему свободу. В этой бумаге будет оговорено, что де-факто и де-юре молодой человек освобождается от всех обязательств по отношению к вам и что вы не будете противиться восстановлению его в гражданских правах.

Елалия была настолько потрясена заявлением гостя, что просто застыла на месте. Теперь незнакомец показался ей еще более странным, чем в начале встречи. Как мог этот человек слышать шепот с такого расстояния? А может быть, он умеет читать мысли? Состий тоже стоял с открытым ртом, пока жена не опомнилась и не уволокла его в самый дальний угол комнаты и там едва слышно сказала:

— Вот что мы сделаем. Сейчас мы подпишем бумагу и получим деньги. А потом пойдем к Линию и скажем ему, что…

— Неужели вы еще не поняли, что я слышу все, чем вы говорите? Более того, я читаю ваши мысли и вижу черные сердца. Вот что я тебе советую, жадная и лживая женщина, откажись от своих мерзких планов.

— Как ты смеешь угрожать мне! — закричала она.

— Ты мне не веришь?

Елалии показалось, что взгляд незнакомца сковал все ее конечности и парализовал мышцы. Как ни старалась, она не могла оторвать глаз от пронзительных очей старика.

— Хочешь, я докажу тебе, что говорю правду? Только что ты подумала, как получишь деньги и спрячешь их в кожаный мешок, который спрятан у тебя на дне старого высохшего колодца. Он находится в погребе твоего дома. Колодец засыпан землей и так хорошо утрамбован, что никто и не подозревает о его существовании. А еще ты подумала о доме, который собираешься купить на эти деньги. Этот дом с фермой называется «Три грушевых дерева».

Обомлев от ужаса, Елалия воскликнула:

— Послушай, муж, давай скорее подпишем эту бумагу и заберем деньги. Не будем вставать поперек дороги этому старику. Он вселяет в меня страх.

3

Чтобы спастись от злобных насекомых, которые роились снаружи, Василий опустил на своем маленьком окне штору. Теперь ветерок совсем прекратился, и теперь в каморке было жарко, как в печи пекаря. Сидя на лавочке у окна, где он работал целыми днями, молодой человек лихорадочно размышлял, что предпринять, если Линий нанесет свой удар. Он был так поглощен беспокойными мыслями и страхами, что не заметил ни отблесков света на стенах комнаты, ни неожиданно появившегося на пороге гостя, который прикрывал ладонью свечу в руке.

— Могу я войти к тебе, сын мой?

От неожиданности молодой человек буквально подпрыгнул, потом бросился к столу и выхватил из кучи инструментов острый резак, которым обычно работал по металлу. Первое, что пришло ему в голову, было, что пришли от Линия.

— Я напугал тебя? — продолжал незнакомец. — Конечно, было бы осмотрительнее окликнуть тебя с лестницы, но я не хотел разбудить соседей.

Василий пригляделся и отметил благопристойный вид ночного гостя. Многочисленные морщинки вокруг глаз придавали его лицу очень доброе выражение. К тому же незнакомец кого-то смутно напоминал молодому человеку. Тут Василию показалось, что свершилось чудо, о котором он страстно молил Господа.

— Я узнал вас! — воскликнул он. — Вы ангел Мафусаил! Вы услышали, как я призывал вас, и явились. Вы… вы тот, кто открывает двери.

Милая мягкая улыбка осветила лицо гостя:

— Нет, сын мой, я не ангел Мафусаил, но рад слышать, что ты призывал его. Очень полезно молиться, когда сон бежит от твоей постели, а душу обуревают черные мысли. Молиться полезно даже тогда, когда не о чем просить. Я не ангел, а простой смертный, и мое имя ни о чем не скажет тебе. Меня зовут Лука, я знаю кое-какие простые средства и лекарства, которые облегчают страдания больных, поэтому меня прозвали Лука Целитель[9].

Вдруг воспоминания нахлынули на Василия неожиданной волной. Он вспомнил тот день, когда отец — его настоящий отец — водил его в церковь. Он вновь будто вживе увидел купол храма, людей, внимательно внимающих проповеди, и одинокого мужчину с добрыми глазами, который стоял в стороне от остальных. Он не сразу узнал его потому, что некогда рыжая борода превратилась в белую как снег.

— Вы христианин, — заявил Василий. — Я уже встречал вас, правда, это было давно, очень давно. Мой отец — настоящий отец, которого звали Герои, он торговал чернилами и перьями — сводил меня как-то послушать проповедь человека, которого звали Павел из Тарса[10]. Мне не было и семи, но я запомнил вас на всю жизнь.

— Да, я христианин, — незнакомец вошел в комнату и поставил свечу на лавку. — Ты ожидал чуда, а явился я — простой человек. Так-то вот, сын мой! Правда, иногда, когда я нахожусь на службе у моего Господина, я слышу в душе слова, которые звучат, как приказ. Я, конечно, исполняю их, но в этот момент становлюсь лишь инструментом в руках божественной силы. А главная моя задача — записывать то, что совершают другие для распространения истины на земле. Я никогда не проповедую толпе, не могу одним прикосновением исцелять страждущих, и никогда тень свечения не появлялась у меня над головой. Но существуют люди, которым я верю безгранично! Так вот, эти люди говорят, что видели ангелов собственными глазами. Но если быть до конца честным, то я, кого называют Лука Целитель, никогда их сам не встречал.

Он присел на скамейку и сделал Василию знак придвинуться ближе. Он обнял молодого человека за плечи, словно хотел утешить и успокоить его, и продолжал:

— Но знаешь, сегодня вечером действительно свершилось чудо. Возможно, мой приход в этот дом — результат твоих молитв Мафусаилу. Я-то думал, что план сам по себе созрел у меня в голове, но, возможно, меня вдохновил именно ангел. Да, сын мой, именно так совершаются чудеса. Для них совсем необязательно, чтобы с неба упал огненный шар, тучи разверзлись, а оттуда прозвучал громоподобный голос. Чудеса происходят в любой час дня и ночи, как, например, сейчас, когда мы сидим с тобой и тихо беседуем в полутемной комнате, вокруг которой царят сон и покой. Как бы то ни было, я пришел забрать тебя с собой. У меня нет времени объяснять тебе все подробности, но в двух словах я расскажу, в чем дело. Один богатый человек весьма преклонных лет безумно любит свою внучку. Он хочет, чтобы, прежде чем он умрет, мастер изготовил серебряную статуэтку — его портрет, чтобы она осталась внучке на вечную о нем память. Зная, что Антиохия — город, в котором процветают искусства, он послал меня сюда за лучшим скульптором. Я услышал о тебе и сегодня вечером купил у твоего хозяина твою свободу, чтобы мы могли отправиться в дальний путь, где тебя ждет хорошая работа. Вот и бумага, которая дает тебе эту свободу.

Василий просто не мог поверить тому, что увидел и услышал. Первый раз с тех пор, как он получил анонимное послание, он почувствовал, что страхи отступают. Удивительно, но рядом с этим человеком, чьи глаза излучали доброту, он чувствовал себя в безопасности.

До сих пор они разговаривали на так называемом торговом греческом языке, на котором говорили почти все в Антиохии, потом Лука спросил молодого человека, знает ли он какие-нибудь другие наречия. Василий ответил, что свободно говорит на арамейском, немного изучал латынь и классический греческий.

— Туда, куда мы с тобой отправимся, тебе понадобится арамейский, — сказал Лука. — Хорошо, что ты его знаешь.

— Могу я задать вопрос?

— Ты хочешь знать, куда мы направляемся? В Иерусалим.

— Иерусалим!

При этом магическом слове сердце чуть не выпрыгнуло из груди молодого скульптора. Ни красивая Антиохия, ни великий Рим не производили на людей такою впечатления, как этот древний город, раскинувшийся на холмах Израиля. Василий был просто счастлив, что ему предстояло собственными глазами увидеть этот город и величественный Храм одного Бога. У него была и еще одна причина для радости: ведь он слышал, что и Христофор из Занты, покинув Антиохию, отправился именно в Иерусалим. Это был единственный свидетель усыновления, который мог помочь ему добиться отмены несправедливого решения суда о наследстве Игнатия.

Лука поднялся.

— Нам пора уходить. До восхода солнца предстоит сделать еще массу дел.

Василий застыл в замешательстве.

— Мне было бы ужасно жаль уйти, оставив здесь рабыню, которая была так добра ко мне. Может быть, ты видел ее? Девушку зовут Агнесия. Скажи, ты не мог бы сделать что-нибудь и для нее?

Лицо Луки стало строгим и печальным.

— Я видел ее. Она очень больна, думаю, ей недолго осталось жить. Ее тело и внутренности так истощены, что я ничего не могу для нее сделать.

— Ее свобода не будет стоить дорого, — настаивал Василий. — И по крайней мере, то время, что ей осталось, она могла бы прожить спокойно, заботясь только о себе. Я понимаю, что выгляжу неблагодарным, но мне так тяжело покидать этот дом без нее. Разве не может произойти еще одно чудо?

— Мы можем молиться и просить, чтобы оно произошло, — Лука задумчиво погладил бороду. — Я могу пообещать тебе только то, что поговорю с человеком, о котором я только что тебе рассказал. Как только мы прибудем в Иерусалим, я обязательно сделаю это. У этого человека доброе сердце, возможно, он согласится сделать то, о чем ты просишь. А теперь ты готов, сын мой?

На этот раз Василий встал.

— Мне нечего брать с собой. Раб не имеет право ничего иметь. Единственное, чего бы мне хотелось, — нормально умыться. В этом доме меня всегда преследует ощущение, что я зарос грязью.

— Там, куда я тебя поведу, есть горячая ванна, — сказал Лука. — Там же ты найдешь и чистую тунику. — Он взял с лавки подсвечник и высоко поднял его над головой, чтобы лучше рассмотреть молодого человека, на которого пал его выбор. Кажется, Целитель остался доволен результатом осмотра. — Что ж, — заключил он. — Думаю, Иосиф одобрит мой поступок, несмотря на то, что это предприятие обошлось совсем недешево.

Василий вернулся к окну и поднял грязную штору.

— Уйдем по крыше, — предложил он. — Так будет безопаснее.

Неожиданно ему показалось, что незнакомец изменился в лице, стал шире в плечах и выше ростом. Мягкое выражение его глаз уступило место таинственному и глубокому блеску. Хотя он и уверял, что никогда не общался с ангелами, его явно посетило видение.

— Послушай меня, сын мой. — Голос его тоже изменился — стал сильным и уверенным. — Нам не нужно ничего бояться. Сейчас я просто спущусь по лестнице и переступлю порог этого дома. Ты будешь следовать за мной. Даже если этот подлец Линий уже расставил убийц вокруг дома, мы невредимыми пройдем мимо них, как Даниил, попавший в яму со львами[11]. — Он ваял молодого человека за руку и подтолкнул его к двери. — Ничего не бойся. Мы не одни — с нами Бог.

ГЛАВА II

1

Солнце светило вовсю, заливая яркими лучами дорогу на Халеб[12]. Но странная вещь: лучи эти не жгли, заставляя все живое искать себе убежище в тени. Можно даже сказать, что единственной целью солнца было облегчить дорогу усталым путникам. Издалека древний город походил на большую шафранную гору, которую щедрым жестом дарителя протягивала из-за холмов на зеленом подносе чья-то гигантская бронзовая рука. С близкого расстояния, глядя на запуганный лабиринт улиц и улочек, можно было подумать, что перед тобой картина самого Времени, у которого нет ни начала, ни конца. Даже Василий, рожденный в Торговом квартале, в конце концов запутавшись, потерялся. После нескольких неудачных попыток самостоятельно выбраться на верную дорогу, он попросил помощи у одного из многочисленных нищих. Он обратился к тому, у которого был наименее пройдошливый вид, а язвы на теле были похожи на настоящие, он попросил, чтобы попрошайка отвел его к Антиохийским воротам, к главному караван-сараю. Наконец, он оказался на месте, он знал, что опоздал, и ему было стыдно.

И все-таки он не опоздал настолько, чтобы пропустить встречу с Адамом-бен-Ахером, который должен был их встретить. Внешность Адама сразу бросалась в глаза: он был огромным, но во всех его движениях сквозила уверенная легкость, а быстрые и немного лукавые светло-карие глаза ярко выделялись на коричневом, обожженном солнцем лице. Одежда была такой же странной и заметной, как он сам: широкая туника с красными полосами свидетельствовала о том, что он живет в пустыне, высокие плетеные сандалии подошли бы греку, а родиной пояса наверняка был далекий и волшебный Китай. Голос у Адама был высокий и пронзительный, как у профессионального рассказчика, жестикулировал он, как торговец верблюдами, а приходил в ярость и успокаивался с такой легкостью, словно был гистрионом[13]. Рот его почти не закрывался, изливая подряд веселые и страшные истории. Послушав его с полчаса, можно было решить, что он встречался, а то и был родственником всех странников, топтавших караванные пути когда бы то ни было.

Еще пересекая двор караван-сарая, он громкими криками выразил радость от встречи с Лукой Целителем. Бодрым шлепком в грудь он чуть не опрокинул старика навзничь, собственно, Лука удержался на ногах только потому, что Адам тут же заключил его в объятия.

— У тебя такой же свежий вид, как у снежной шапки на Арарате, — воскликнул он. — Что тебя привело сюда? Готовишь завоевание Багдада своими Громогласными братьями?

Лука, который с честью выдержал первый напор Адама, сразу погрустнел.

— Когда ты так говоришь, то огорчаешь меня, — заметил он.

— Ты что — обижаешься, когда я называю Павла, Петра и других твоих друзей Громогласными? А чего ты хотел? Я придерживаюсь старых верований и Закона Моисея. Ну не могу я звать апостолами сектантов из Назарета. Что в этом плохого? Если прозвища, которые я им даю, звучат не очень уважительно, то, по крайней мере, они говорят о решительности и мужестве вождей христиан. И не требуй от меня большего! — Тут он неожиданно разразился раскатистым смехом, который прекратился так же резко, как и начался. — А зачем ты пришел в Халеб? — снова спросил он Луку.

— Я привел тебе этого парня. Он направляется в Иерусалим. Иосиф Аримафейский[14] хочет, чтобы он пошел с твоим караваном.

Пронзительный взгляд переметнулся с Луки на Василия. Адам внимательно изучил молодого человека, отметив его юношескую худобу, широкий лоб и одежду свободного гражданина, которую Василий носил с большой гордостью.

— Кто он такой? — громко спросил Адам. — Мне кажется, он слишком молод для того, чтобы состоять в компании ваших Громогласных. Но я различаю странный блеск в его глазах. Что-то в нем смущает меня. Так кто же он?

— Послушай, Адам-бен-Ахер, — начал Лука просительно. — Будет лучше, если ты не станешь кричать о наших делах на весь город. Этот парень из Антиохии. Он мастер. Едет выполнять заказ Иосифа.

Караванщик с еще большим вниманием осмотрел молодого человека. На этот раз он уже не шутил, а взгляд его был пронзительным и недоверчивым.

— Я плохо отношусь к мастерам и художникам, — сказал он наконец. — Слишком много развелось таких, кто малюет на стенах и высекает идолов из камня. Вот и еще один, который будет работать на Иосифа. Я тоже всю жизнь работал на него, поэтому мне кажется, это дело касается и меня тоже.

Легкая, почти незаметная тень усталости мелькнула в добрых глазах Луки, когда он возразил:

— Послушай, друг, это дело ни с какого боку не будет тебя касаться.

Теперь все трое, такие не похожие друг на друга люди, присели в углу двора перед большим медным подносом, наполненном рисом, кусками вареной баранины и множеством других вкусных вещей — овощами, миндалем и восточными пряностями. Василий ел много и с аппетитом, свойственным его молодым годам. Адам-бен-Ахер тоже не страдал отсутствием аппетита, каждый раз, когда он погружал руки в еду, он долго и тщательно вытирал их. Но щеки и губы блестели от бараньего жира. Лука же был сдержан, ел мало и красиво, что особенно было заметно на фоне двух его сотрапезников.

— Послушай, Лука, — заговорил Адам-бен-Ахер, — я и ты, мы ведь очень похожи друг на друга. Ты не входишь в число самых славных из славных, но они во всем опираются на тебя. Ты ведешь переговоры, организуешь встречи, упрашиваешь судей, заботишься о том, чтобы у каждого из них было что кушать. А когда им нужны деньги, именно ты отправляешься к Иосифу Аримафейскому. Иногда я спрашиваю себя: а было ли вокруг столько верующих христиан, если бы не незаметный труд Луки, который всегда находятся в тени, а вот сейчас сидит рядом со мной и хмурится, слушая, что я говорю? А я! Иосиф Аримафейский славный старик, все считают его одним из самых богатых купцов в мире. Но вот уже десять лет именно я, Адам-бен-Ахер, выполняю для него всю основную работу. Я продаю, я покупаю, я дерусь, я составляю планы, я вожу караваны. Я дохожу до самой Индии! Я титан дорог! А славный Иосиф Аримафейский щедрой рукой раздает деньги, которые я зарабатываю, Громогласным братьям, чтобы они могли проповедовать свои идеи. Но деньги-то достаю я — Адам-бен-Ахер!

Василий, который уже утолил первый голод, слушал разговор с большим интересом и взволнованным вниманием. Но тут Адам прервал речь и снова посмотрел на молодого человека.

— Значит, этот парень художник! — сказал он. — Я верю тебе, Лука, никем другим он просто и быть не может. Достаточно посмотреть на его руки — это же тряпки. Но вот что мне непонятно: зачем этот гений понадобился Иосифу Аримафейскому?

— Ты же знаешь, твой хозяин очень стар, — ответил Лука, — а вот его внучка, маленькая Девора…

— Ах, маленькая Девора, — прервал его Адам, возмущенно сопя. — Пятнадцать лет — тоже мне малышка! В эти годы других уже выдают замуж.