Помоги проекту - поделись книгой:
— Ее возраст меня не касается и не имеет никакого отношения к делу, — заметил Лука. — Дело в следующем: Девора хочет иметь бюст деда, отлитый из серебра. Она хочет сохранить память об Иосифе. Мне было поручено отправиться в Антиохию и отыскать там лучшего мастера. Я и выбрал этого молодого человека. И все, закончим на этом!
Адам-бен-Ахер наконец завершил трапезу. Он опустил обе руки в чашу с водой, а потом, фыркая, словно чудовище, стал смывать жир с лица. Но, умывшись, он не встал, а, наоборот, уселся поудобнее, уперся локтями в широко расставленные колени и снова принялся рассматривать юношу.
— Сколько времени тебе понадобится на эту чепуху? — спросил он, впервые за все время обращаясь непосредственно к молодому человеку.
— Несколько недель, — ответил Василий, который чувствовал себя не в своей тарелке из-за явной враждебности караванщика. — Может, немного больше. Все зависит от вдохновения. Иногда первые пробы и наброски не получаются, все приходится переделывать.
Адам повернулся к Луке:
— Ты что, не мог найти кого-нибудь другого, кто мог бы все сделать с первого раза? Зачем ты везешь в Иерусалим этого неумелого подмастерья? И кстати, где ты собираешься его устроить?
— В доме Иосифа. В подобных случаях так поступают всегда. Мастер живет в доме, чтобы наблюдать за своей моделью.
— И успевает к тому же еще массу другого. Мой уважаемый друг, тебе не кажется, что у этого юнца очень привлекательный вид?
— Да, он довольно симпатичный.
Хозяин каравана бросил на Василия подозрительный взгляд и еще больше насупился. Помолчав, он снова заговорил вызывающим тоном:
— Я уже сказал, что не люблю художников. Все они тряпки. Вот, например, я могу схватить одного из них — этого, сидящего передо мной, — и переломать ему все кости. И никаких усилий, так, маленькая разминка. — Он сделал паузу, а потом повернулся к Луке и спросил: — А куда отправишься ты после того, как повесишь мне на шею этого рисовальщика?
— Я возвращаюсь к Павлу, — ответил Лука. — Может быть, ты слышал, что он собирает небольшую группу. В Македонии набрали денег, чтобы помочь беднякам из Иерусалима. Павел должен доставить их до места.
Хитрый огонек загорелся в глазах Адама.
— Это всего лишь предлог, — заявил он. — У Павла есть другие причины для похода на Иерусалим.
Лука задумчиво кивнул головой:
— Ты прав, у Павла есть и другие причины.
Адам снова пустился в разглагольствования:
— Это же безрассудно! Если он снова там появится, то будут беспорядки, мятежи, прольется кровь. Мне кажется, ты не вполне понимаешь ситуацию. Но одно, по крайней мере, ты должен знать: священники Храма люто ненавидит Павла. Ты знаешь, что пламя непокорности горит в сердцах евреев, несмотря на кажущееся спокойствие, под железным кулаком Рима. Говорят, что выбран день, когда евреи поднимутся, чтобы сбросить римские цепи. Фанатики точат ножи. Они раздувают мятеж, и они тоже ненавидят христиан, потому что еврей, поверивший в вашего Христа, начинает хотеть мира. Они ненавидят Павла, потому что он во всеуслышание будет призывать к миру. К миру под пятой Рима! Боюсь, что он не успеет войти в Иерусалим и произнести «Мир вам!», как ему воткнут нож в спину.
— Павел прекрасно отдает отчет в опасности, которая его ждет, — успокоил его Лука. — А фанатики и без того повсюду следуют за ним.
— Не пускай его! — воскликнул Адам. — И без него в городе хватает сложностей. Очень может быть, что потасовка с вождем этих близоруких христиан выльется в восстание против Рима. Я хороший еврей и чту законы Моисея, но я не фанатик и прекрасно понимаю, что римляне не заставят просить себя дважды. Они немедленно направят к нам легионы, чтобы утопить восстание в реках еврейской крови.
— Рука Иеговы направляет Павла. Она указывает ему путь.
— Это Павел так говорит, — горько возразил Адам. — А мы? Почему мы должны быть в этом уверены? Где гарантия того, что эта рука направляет его в нужную сторону? Ну хорошо, пусть о своей голове он печется сам! Но день его прихода в Иерусалим будет черным днем для всех нас!
Вдруг караванщик сменил тему беседы, так что его собеседники чуть не подскочили от неожиданности:
— Вчера вечером здесь был Симон Волшебник[15]. Он появился на рыночной площади, и весь Халеб сбежался поглазеть на то, что он вытворяет.
Лука поднял хмурое лицо.
— Везде, куда бы я ни приезжал, я слышу об этом Симоне. Он так нам мешает! Просто все портит! А сам-то ты его видел?
— А как же! — Адам был в своем репертуаре. — Я думаю, он самый великий волшебник в мире. Если бы ты видел, с какой легкостью он совершает чудеса… Учти, где бы он ни проходил, у него появляется масса последователей. Он забирает их у вашего Назарянина. Ничего удивительного! Люди верили в то, что Иисус был Мессией, потому что он совершал чудеса. И тут появляется некий Симон из Гитты, который говорит им: «Смотрите, я тоже могу совершать чудеса. Да еще какие! Его чудеса не чета моим!» И естественно, люди смотрят. И что же? Они изумляются и говорят: «И то правда! Так почему же мы должны верить в Назарянина?»
Каждое слово караванщика было ударом для Луки, он становился все печальнее и печальнее.
— Сын мой, — сказал он. — Ты не христианин, поэтому тебе не понять, что для нас, христиан, вера в Христа не самое главное. Далеко не самое главное. Вот я, например, никогда не видел Его собственными глазами, но, даже если бы Он не совершал никогда никаких чудес, я бы продолжал бы верить. Главное, Адам-бен-Ахер, это то, чему Он учил. Главное — истина, которую Он принес. Наш Бог — это Бог любви, милосердия. Мы теперь можем искупить наши грехи. Он это сделал за нас, заплатив той кровью, которая пролилась на Голгофе. Вот хотя бы ты, Адам. Ты сидишь, покачиваясь на верблюде, но не думаешь же ты, что способен проделать путь от Халеба до Иерусалима только благодаря амулету, который висит на шее животного? Так вот и эти истории с чудесами — они важны для нас, как для тебя амулет.
— Тогда почему сбегаются толпы, чтобы только взглянуть на этого Симона Волшебника? Почему люди на каждом углу твердят, что он — мессия, а вовсе не ваш Иисус из Назарета?
— Настоящий христианин никогда не обратит внимания на этого фигляра и фокусника.
— Думаю, вам и тут надо быть осторожнее. Не все так просто. Его чудеса не то, что обыкновенное жульничество. Нет, этот Симон большой хитрец! Знаешь, что он вытворял вчера вечером? Он вывел на подмостки женщину. На ней не было покрывала. Красивая женщина — глаза, как звезды, волосы — густые и черные, как ночь, а формы… формы такие, что все мужчины Халеба задрожали. Сначала все думали, что разразится скандал, что все схватятся за ножи, ведь женщинам не разрешено открывать лицо в публичных местах. Но потом стало ясно, что зрителям это нравится. Они буквально вытаращились на нее и стояли, облизываясь.
— Этот человек не уважает закон. У него черное сердце, — заявил Лука. — Я удивлен, что всемогущий Иегова не покарал нечестивца.
— И как ты думаешь, куда направляется этот человек с черным сердцем? Где он собирается продемонстрировать свои чудеса? А?.. В Иерусалиме!
— Это невозможно! — воскликнул Лука. — Симон — самаритянин и не имеет права выступать в Святом городе.
— Я бы на твоем месте не был так уверен. Он хочет переплюнуть Иисуса из Назарета, поэтому вполне возможно, священники встретят его с распростертыми объятиями. Я даже не удивлюсь, если ему разрешат показать свои фокусы у Ворот Никанора.
Лука озабоченно покачал головой.
— В таком случае, — заметил он, — хорошо, что Павел тоже едет в Иерусалим. Просто необходимо сделать что-нибудь, чтобы наказать этого Симона и развенчать его чудеса.
В этот вечер Адам-бен-Ахер заснул первым. Его храп напоминал грохот тамбурина под ударами молота. Лука, повернувшись к лежавшему рядом Василию, сказал:
— Направляясь к Павлу, я остановлюсь в Антиохии. Я зайду в суд и переговорю с судьей по твоему делу. Дело в том, что документ, которым ты теперь владеешь, дает тебе больше прав и свобод, чем позволяет римское законодательство. Но в Антиохии и других провинциях империи, пока закрывают на это глаза. Надеюсь, мне удастся восстановить тебя в правах в полной мере. Тебя поддержит народ: всех возмутил поступок Линия.
— А я думал, что свободные граждане презирают вольноотпущенных и купивших свободу.
— В Риме — да. Город буквально переполнен бывшими рабами, и коренные римляне возмущены их бесцеремонным участием во всех сферах жизни и большими состояниями, которые некоторым удалось сколотить. Они никак не могут оправиться от свадьбы Друзилы — дочери Антония и Клеопатры с бывшим рабом из Иудеи Феликсом. Римляне ропщут, что Нерон окружает себя подобными людьми и даже доверяет им ответственные посты. Но так обстоят дела только в самом Риме, но не в его провинциях. Скажи, видел ли ты на улицах Антиохии бывшего раба с остриженными волосами?
Василий отрицательно покачал головой:
— Кажется, нет.
— А вот в Риме они просто обязаны ходить именно так. К тому же у нас есть большое преимущество: ты был рожден свободным и твой отец — римский гражданин. А теперь спи спокойно, сын мой. Уверен, что тебе никогда не придется стричь волосы.
На следующий день Лука уехал. Всю неделю Адам-бен-Ахер торговал в городе. После первой недружелюбной встречи Василий испытывал вполне объяснимое беспокойство при мысли о том путешествии, которое ему придется совершить у караванщика, который так скверно отнесся к нему. А путешествие из Халеба в Иерусалим было уже не за горами.
— Надеюсь, что, несмотря на хилое тело, ты обладаешь достаточной силой воли и твердым характером, — заявил Адам-бен-Ахер, когда они собрались на прощальный ужин в караван-сарае. — Нам предстоят, по крайней мере, две недели пути по пустынным тропам, где солнце палит с такой силой, что способно поджарить ящерицу. — Он сделал последний глоток, вытер губы рукавом и поднялся. — Уходим на рассвете.
Но на следующий день они так никуда и не выехали. Ночью Василий свалился в лихорадке, причиной которой вполне мог быть и страх, в котором он жил последние недели. К тому же его здоровье было подточено тяжелой работой и плохим питанием тех двух лет, которые он провел рабом в доме Состия. Три дня Василий не мог подняться с постели. Лоб его пылал, а губы пересохли. Проклиная вынужденную задержку и отсутствие Луки, Адам-бен-Ахер призвал на помощь все свои знания, вспомнил все средства, которые он знал, чтобы как-то облегчить страдания больного. Наконец на четвертое утро жар спал.
— Даже Лука не смог бы лучше его лечить, — с гордостью и облегчением пробормотал Адам. — Интересно, что ему помогло: морозник или стручки цератония, которые я купил у старого армянина. Неизвестно… Главное — он спасен.
Он еще раз бросил на больного неприветливый взгляд:
— Если бы сегодня не наступило облегчение, я бы бросил его и уехал один. Тогда Луке пришлось бы искать другого мастера, может быть, на этот раз он был бы умнее и нашел бы человека степенного, лысого и с брюшком. Я бы точно чувствовал себя спокойнее, если бы он привел к Иосифу старикашку с гноящимися кривыми глазами вместо этого стройного как кипарис молодца.
На другой день, когда в воздухе еще ощущалась свежесть ночи, Василия вынесли из комнаты и отнесли к каравану, где крепко привязали к удобной люльке на спине верблюда. Над головой молодого человека соорудили палатку, чтобы она закрывала его от палящих лучей солнца. Василий был еще очень слаб и бледен, но полон решимости не задерживать Адама и проделать это путешествие, не раздражая Адама, и так разозленного проволочками.
Толстый караванщик, который помогал усаживать Василия к спине животного, отступил на несколько шагов, крикнул верблюду привычное «кин!», и тот встал с колен и быстро зашагал к своим собратьям. Толстяк повернулся к Адаму и спросил:
— Гнать не будем?
— По крайней мере, первые два дня. Если мы сразу будем делать по двадцать пять миль в час, то парень не выдержит и сдохнет. Лично я ничего не имею против, но старик в Иерусалиме будет явно недоволен.
— Да, бывают моменты, — согласился толстяк, — когда ничего не остается, как сдержать свои чувства. Что поделать, с Иосифом надо считаться.
— У него есть какая-то работа для этого худосочного мастера, — бросил Адам и направился к верблюдам.
Караван покинул лагерь и вышел за стены города. Неторопливо вышагивая друг за другом, животные потянулись к тропе, ведущей в Иерусалим. Подстегнув своего верблюда, Адам догнал Василия и некоторое время ехал рядом. Он откинул полог палатки и осмотрел молодого человека.
— Желтый, как мумия, — констатировал он. — По-прежнему чувствуешь себя больным? Тебе плохо?
— Нет-нет, — отозвался Василий. Он был так слаб, что даже не пытался повернуть к собеседнику голову. — Только мне не хватает воздуха.
— Я откину полог с той стороны, где нет солнца. А ты старайся смотреть вперед и привыкай к походке верблюда.
Некоторое время он ехал рядом, а потом с обычной резкостью спросил:
— Что ты знаешь об Иосифе Аримафейском?
— Ничего.
— Иосиф, — объявил Адам с нескрываемой гордостью, — очень богатый человек. Невообразимо богатый! Некоторые говорят, что он самый богатый человек в мире! Вполне возможно, это правда. Думаю, нет необходимости напоминать, что евреи самый великий народ на свете. Они любят работать, но очень утонченны. Евреи от природы очень умны. К тому же они очень ловки в делах, поэтому многие сколотили себе огромные состояния, начав практически с нуля. Иосиф обладает всеми этими достоинствами, но у него есть и недостатки, точнее, один недостаток — он христианин. Он стал учеником Иисуса одним из первых. Уже тогда это было по-настоящему опасно. Он прекрасно понимал, что если будет лезть на рожон, то пострадают его дела, поэтому он избегал выступать в общественных местах и не бил себя в грудь, распевая псалмы, как другие христиане. Впрочем, он ничего не боялся. После того как Назарянина распяли, он сам пошел к этому трусливому ничтожеству Понгию Пилату и выпросил у него тело Иисуса, чтобы захоронить в своей собственной гробнице. Он завалил вход большим камнем… ну, о том, что произошло дальше, мне не хотелось бы говорить.
Лежа в люльке, Василий внимательно слушал, но, даже если бы в середине рассказа он вдруг уснул, это бы ничего не изменило. Начав однажды говорить, Адам-бен-Ахер уже не мог остановиться.
— Иосиф стар. Уже лет тридцать он дает христианам деньги. Дает больше, чем кто бы то ни было. Христиане утверждают, что Господь творит чудеса. Не знаю, не знаю, по крайней мере, Он не увеличил содержимое кошельков своих последователей ни на один сикель[16]. Да-да, им помогают другие, христиане только сообщают: «Павел должен отправиться в Македонию», или: «Петру нужно срочно поехать в Рим». И приходят к Иосифу просить денег. Он никогда им не отказывает.
Тут Адам остановился, чтобы перевести дух. Погруженный в свои мысли, он тяжело вздохнул.
— Старику уже недолго осталось. После смерти его место займет сын — Аарон, отец Деворы. И тут все изменится. Эх! Как все изменится! Скажи, тебе приходилось когда-нибудь быть зимней ночью на продуваемом ветрами плато? Приходилось ли тебе чувствовать, как пронизывает до костей холод, как ты понемногу превращаешься в кусок льда? Так вот, сердце Аарона еще холодней, потому что на плато ты всегда можешь разжечь костер, но ты никогда не сможешь заставить гореть верблюжий навоз, который заменяет этому бедняге душу и внутренности. Да, ничто не сможет его разжечь, он никогда не оттает. Когда Иосиф умрет, христиане не получат от его сына ни драхмы.
Оратор явно не боялся, что его откровения будут иметь дурные последствия.
— Ты, наверное, удивляешься, почему я говорю такие вещи о человеке, который вскоре станет моим хозяином? Отвечу тебе, молодой мастер: я не раз говорил то же самое в лицо самому Аарону.
Адам еще долго разглагольствовал о доме иерусалимского купца и его обитателях, но Василий больше не слушал. У него снова поднялась температура, и он погрузился в горячечный полусон.
Болезнь отступила только на десятые сутки. Караван как раз добрался до озера Тибериад, где разбил лагерь у брода напротив пересохшего русла реки Фары, которая живописной лентой змеилась между холмами, прежде чем впасть в мутные воды великой реки Иордан. Проснувшись наутро в лагере, Василий почувствовал себя свежим и сильным. Голова просветлела, а сам он был полон энергии. Он с восхищением разглядывал горные вершины на востоке, среди которых теснились плодородные долины Самарии. Свежее утро было необыкновенно приятным. В пальмовых рощах, перебивая друг друга, пели птицы, фруктовые деревья красиво выделялись на фоне голубого неба, на котором уже ярко играла утренняя заря.
— А как называется та гора, что высится над остальными? — спросил он.
— Эбал, — быстро ответил Адам. — Не задавай мне больше вопросов о стране проклятых самаритян. Слышишь! Вон они! Уже зашевелились на том берегу. Сейчас! Сейчас ты увидишь такое, отчего у тебя глаза на лоб полезут.
Еще накануне вечером группка очень приличных на вид людей расположилась лагерем на другом берегу прямо напротив брода.
— Они уже почти закончили молиться, — пробормотал Адам, в голосе которого слышались восхищение и уважение. — Кажется, их начальник уже готов начинать…
Едва он произнес эти слова, как с того берега реки послышался чей-то громкий голос:
— Встаньте! И отправимся к Сиону, к нашему Богу Иегове.
Группа молящихся послушно вняла призыву. Все поднялись и запели гимн: «И возрадовался я, когда он сказал мне — отправимся к дому Иеговы».
Для Адама это представление не было новостью. В это время года каждая из двадцати четырех провинций Палестины посылала своих представителей в Иерусалим, чтобы принести в дар Богу первые плоды нового урожая. У крестьян собирали самые крупные зерна пшеницы, самые аппетитные ягоды, самые сочные плоды и фрукты, складывали их в плетеные корзины, белые как снег, или даже в серебряные или золотые сундучки и несли их в Храм. Василий, который еще ничего не слыхал об этом, наблюдал за представлением с нарастающим вниманием.
Мерно шагая в ногу, слегка покачиваясь в такт, караван приближался к броду. Они, не задерживаясь ни на минуту, зашлепали по мелководью, распевая при этом третий псалом из Песни восхождения:
Адама-бен-Ахера просто распирало от гордости за свой народ, который демонстрировал такую верность своему Богу. Он ударил Василия в бок кулачищем, шумно показывая на двигавшихся цепочкой людей.
— Смотри, — сказал он. — Все они верны заповедям Моисея, Именно так пророк вел за собой Осия[18]. Все эти люди спали ночь под открытым небом, чтобы сохранить свою чистоту, а многие и не спали вовсе, охраняя дары. Им пред стоит преодолеть долгий путь до Святого Места. И всю дорогу они будут распевать псалмы. Скажи, разве кровь не кипит в твоих жилах при виде такой верности, которые эти люди сохраняют закону предков? Когда они подойдут к холму, на котором стоит Храм, священники и левиты выйдут им навстречу, а потом все вместе станут подниматься на холм, не переставая петь хвалу Иегове. Так бывает из года в год, так будет всегда.
С раннего утра начальник каравана стал собирать лагерь и готовиться к обычному дневному переходу’. На этот раз Василий забрался на своего верблюда бел чужой помощи и самодовольно заявил:
— Мне кажется, что сегодня я смогу выдержать весь дневной переход.
Адам по-прежнему смотрел на распевавшую псалмы процессию.
— Мы, сыны Израиля, серьезно относимся к своей вере, — заявил он. — Скажу больше: мы единственные, кто так поступает. Я докажу тебе это, вот увидишь.
Поете чего он пустился в длинные разглагольствования о достоинствах, которыми обладает его народ. Устремив взгляд перед собой, он громким трубным голосом рассказывал о славных страницах истории Израиля, декламируя целые куски из Книги книг. При этом он ни на минуту не прекращал жестикулировать, а при каждом удобном случае повторял любимую мысль, суть которой заключалась в том, что только еврейскому народу доступна истина, а остальные религии не представляют из себя ничего, кроме лживого идолопоклонства. Так продолжалось несколько часов кряду. Казалось, ему просто незнакома усталость. В конце каждой истории он выпрямлялся в седле, устремлял глаза к яркому солнцу и оглашал окрестности громким криком, словно хотел донести слова из своей киши до всего мира. Василий, который позволил себе отстать от Адама на несколько метров, не мог ничего разобрать в этом бесконечном потоке слов, кроме одной фразы, которую караванщик повторил не меньше сотни раз:
«Слушай, о Израиль Господь Бог — наш единственный Бог!»
ГЛАВА III
В Иерусалиме, находясь на улицах города, полагалось никогда не поворачиваться спиной к Храму. Чтобы не нарушать этого правила, люди вынуждены были постоянно следить за своими движениями, чтобы сохранить направление, при котором хотя бы уголком глаза можно было видеть величественный Храм. Если же приходилось идти от Храма, то иудеи каждую секунду оглядывались или просто смотрели назад.
Впрочем, эта традиция не доставляла никаких сложностей тем, кто выходил из дома Иосифа Аримафейского. Его дом был построен на холме, возвышавшемся над Долиной сыроварен, за которой на горе возвышался Храм единственного Бога. Его мраморные стены волшебно мерцали на фоне лазурного неба, а золотой купол, ощетинившийся золотыми стрелами, говорил о мощи и богатстве народа, который его воздвиг.
Бросающаяся в глаза роскошь Храма и дворцов у его подножия контрастировала с бедностью домиков в низине и рабочими улочками, всегда заполненными народом. Люди гудели, словно пчелы в ульях. Маленькие полуразрушенные домики, будто спасаясь от ужасающей жары и шума, налезали друг на друга, напоминая гигантские лестницы из кубов с плоскими крышами, увитыми виноградом, увешанным спелыми красными гроздьями. Прыгая с крыши на крышу, не раз уходили от правосудия преступники. Задавленные тяжелой жизнью жители бедных кварталов всегда помогали нарушителям законов. Дорога, всегда кишащая людьми, носила название Овечьей тропы, она упиралась в высокие богатые ворота, вделанные в высокую мраморную стену. Это и был дом Иосифа Аримафейского, самого богатого человека в Иерусалиме, а может быть, даже и в мире. Так как вот уже десять лет Иосиф не выходил из дома, он стал притчей во языцех у людей, живших по соседству в домишках, подобно улиткам облепившим мраморную стену. Карабкаясь по склону холма, оравы детей приходили под стены дома Иосифа и непочтительно, а иногда и вызывающе кричали: «Эй, богач, мы дети бедных сыроваров, поделись с нами хотя бы крохами своего изобилия!» Если они не были очень навязчивыми, то ворота открывались и им выносили на подносах всякие вкусные вещи — финики, овсяные лепешки, а иногда и мелкие монеты.
Именно к этим прекрасным, обитым бронзой воротам, Адам-бен-Ахер и привел Василия в то утро, когда караван вошел под стены Свитого города. Дожидаясь, пока им откроют, оба гостя стояли на раскаленных камнях. Даже ветер, дувший из долины, казалось, нес с собой только жар и духоту. Впрочем, это совершенно не беспокоило Адама. Повернувшись к сверкающему золотом и белизной Храму, он не отрываясь смотрел на него. Казалось, это великолепное сооружение вот-вот вознесется к небесам. При этом Адам старательно избегал крепости Антония — массивного замка, построенного на северо-востоке еще ненавистным царем Иродом, а сейчас ставшего прибежищем римских властей и прокураторов. Ни один иудей по доброй воле не задерживал своего взгляда на камнях этой мрачной крепости.
Поделиться книгой: