Династия Романовых

Хотя правившая страной всего лишь два года императрица, в отличие от мужа, успела составить перед смертью завещание, это не остановило борьбу между представителями различных аристократических родов за власть. Согласно «Тестаменту» Екатерины I, наследником российского престола объявлялся великий князь Петр Алексеевич, до совершеннолетия которого регентами при нем назначались дочери Екатерины Анна и Елизавета, муж Анны герцог Голштейн-Готторпский Карл-Фридрих, родная сестра Петра Наталья и члены Верховного тайного совета. Но фактически в роли главного «кукловода» при юном императоре выступал Александр Данилович Меншиков. Предусмотрительный светлейший князь добился того, что в том же «Тестаменте» императрица благословляла женитьбу Петра на его дочери Марии. А чтобы на время до свершения бракосочетания избавиться от опекунского совета, он приложил немалые усилия для скорейшего признания одиннадцатилетнего (!) монарха совершеннолетним.

Следующим шагом на пути освобождения от ненужной опеки стала поспешная отправка из России Анны Петровны и ее мужа, герцога Голштинского, в Киль. Но только ли в этом была причина их отъезда? Многие историки считают, что здесь дело обстояло посерьезнее. Вот что пишет по этому поводу Ф. Гримберг: «…Анна Петровна и ее супруг фактически высланы из России, как только раскрывается заговор, во главе которого стоит некий Франц Матвеевич Сантий (Санти), выходец из Пьемонта, герольдмейстер, по некоторым свидетельствам, он состоял при венском дворе и был приглашен Петром для составления гербов российских городов. Заговор, естественно, составлялся с целью самою простою: посадить Анну Петровну на трон. Впрочем, известно об этом заговоре крайне мало; заговор этот – одна из романовских тайн. Мы не знаем, какое участие принимал в заговоре герцог. Нам неизвестно: а вдруг, помимо желания сделаться императрицей, Анна Петровна имела еще и некие права, удостоверенные завещательными распоряжениями ее матери (а может, и отца)… Почему этот заговор провалился? Очень возможно, что Анне Петровне просто не хватило денег на его порядочное устройство. Разумеется, она была у Меншикова “на подозрении”, и он вовсе не торопил Тайный совет принять решение о выплате[11]… Вполне вероятно, что именно европейская известность Петра Великого сдерживала решимость династических соперников его дочерей расправиться с ними. Анна Петровна просто была удалена из России, “на родину мужа”, что называется». Но через год герцогиня Голштинская, которой еще не минуло и 20 лет, вскоре после рождения сына умирает. Ее скоропостижная смерть – тоже своего рода загадка. Не менее загадочно и то, что вскорости после смерти мужа Анны Петровны, в 1739 году, видимо, по приказу правящей тогда в России Анны Иоанновны, из герцогского архива в Киле были изъяты какие-то важные бумаги. Может быть, те самые, завещательные?

Но вернемся к событиям 1727 года. Члены Верховного тайного совета, озабоченные проблемами престолонаследия, почти сразу после вступления Петра II на престол 26 июля издают указ об изъятии из всех присутственных мест и у всех частных лиц «Устава о наследии» Петра Великого. По-видимому, это делалось для того, чтобы вернуться к старой системе наследования престола по мужской нисходящей линии. Тем самым дезавуировалось бы завещание Екатерины I и отводились бы в последующем претензии на трон детей и внуков Петра I от брака с ней. Но вернуть прежний порядок престолонаследия тогда им не удалось.

Между тем, события во время короткого правления Петра II развивались очень стремительно. Меншикову не удалось породниться с юным монархом. Сначала в борьбу с ним вступили другие претенденты на царскую власть – Долгорукие, тоже попытавшиеся приблизиться к трону с помощью брака княжны Екатерины Долгорукой с Петром. А потом в дело вмешался то ли случай, то ли рок. За короткое время смерть унесла из романовского семейства и его окружения сразу несколько ключевых фигур. Об одной из них – Анне Петровне – уже сказано. До нее так же скоропостижно умер жених Елизаветы Петровны голштинский герцог Карл-Август. В 1729 году скончалась в 15 лет от чахотки любимая сестра Петра II Наталья. Сам он пережил ее всего на несколько месяцев. Скрывалось ли что-то за этими смертями, или все они носили естественный характер? Особенно подозрительными историки считают скоропостижные кончины царя и его сестры, которая была очень влиятельной личностью при дворе. В частности, по мнению Ф. Гримберг, смерть Петра II «слишком многим развязывает руки для борьбы за власть, потому что завещания снова нет». Однако никаких фактов, которые свидетельствовали бы о ее насильственном характере, не существует.

Завещания Петр II не оставил. Потому что не успел или потому что опекавшее его семейство Долгоруких надеялось на выздоровление? Скорее всего последнее. Прусский офицер на русской службе К.-Г. фон Манштейн в своих записках обвинял Долгоруких в том, что «они от всех скрывали болезнь императора до последней возможности, когда же увидели, что ему уже не встать, они сочинили завещание, которым обрученная невеста императора объявлялась императрицею и наследницею государства. Князь Иван подписал завещание от имени императора, так как и при жизни государя он привык подписываться за него по его приказанию. Лишь только Петр II закрыл глаза, как князь Иван вышел из комнаты и со шпагою наголо закричал: “Да здравствует императрица Катерина!” Но так как на этот возглас никто не отвечал, то он увидел тщетность своего плана, вложил шпагу в ножны, отправился домой и сжег завещание».

Между тем Верховный тайный совет еще 7 января 1730 года, почти за две недели до кончины юного царя собрался на срочное заседание. На нем кандидатом в государи была названа вдовствующая герцогиня Курляндская Анна Иоанновна – дочь царя Иоанна, правившего вместе с Петром I. Явилось ли это избрание долгожданным плодом многолетней интриги или было вполне ожидаемо, сказать трудно. А вот то, что «верховники» отступили от условий завещания Екатерины I, очевидно. Ссылаясь на него, современный российский историк Э. Э. Камозин в своей книге «Популярные очерки о российских императорах» пишет: «В этом документе, на верность которому в свое время присягали в том числе и члены Верховного тайного совета, совершенно четко говорилось о том, что в случае если Петр II умрет бездетным, наследовать трон должны дочери Петра и Екатерины Анна и Елизавета с их “десцендентами” (детьми): имя Анны Иоанновны в тексте “Тестамента” даже не упоминалось. Более того, в отдельном пункте Екатерининского завещания, касающемся полномочий Верховного тайного совета, говорилось о том что “Совету сему иметь полную власть, равную государевой, кроме того только, что он ничего не может переменить в наследии престола”. Таким образом, учитывая, что Анна Петровна скончалась еще в 1728 году, в 1730-м по закону на трон должна была взойти Елизавета. Однако, как это нередко бывает в России, власть предержащие следуют букве закона преимущественно в том случае, когда это отвечает их интересам – в противоположном случае они далеко не всегда считают нужным делать это. Вот и в этот раз, имея совершенно четкие юридические указания насчет наследника престола, “верховники” решили действовать не по закону, а “по понятиям” – понятиям политической целесообразности, в том, разумеется, ключе, в котором видели ее они сами». Но, сделав свой выбор, они постарались ограничить власть будущей монархини определенными условиями – так называемыми «пунктами и кондициями». Анна Иоанновна сначала подписывает их, а приехав в Москву и почувствовав там поддержку видных сановников, выступающих против «верховников», разрывает этот документ. А вместе с ним отправляет в небытие и сам Верховный тайный совет.

Десятилетнее правление Анны Иоанновны окончилось внезапно. 5 октября 1740 года 43-летняя императрица неожиданно потеряла сознание прямо во время обеда и слегла от неизвестной болезни. В связи с этим обстоятельства и ее смерти конечно же могут показаться подозрительными, но никаких фактов, свидетельствовавших о том, что ее приход был кем-то ускорен, нет. В отличие от своего предшественника, императрица успела сделать последние распоряжения, объявив наследником двухмесячного внучатого племянника Ивана Антоновича, сына принца Антона Ульриха Брауншвейгского и ее двоюродной сестры Анны Леопольдовны. Этот выбор историки склонны считать стремлением закрепить российский трон за Романовыми-Милославскими, т. е. за той ветвью династии Романовых, представителем которой была сама Анна Иоанновна. Регентом при младенце она назначила своего фаворита, герцога Курляндского Эрнста Иоганна Бирона. Но побывать в роли хозяина и властелина России ему довелось лишь три недели. В результате дворцового переворота во главе с фельдмаршалом Минихом Бирон был арестован, а регентшей при младенце-императоре Иоанне VI стала его мать Анна Леопольдовна.

Однако регентство ее продлилось всего лишь год. Противники «Брауншвейгского семейства», сгруппировавшиеся за это время вокруг дочери Петра I Елизаветы, подготовили новый дворцовый переворот, теперь уже в пользу представительницы другой ветви династии – Романовых-Нарышкиных. Почему же Анна Леопольдовна своевременно не пресекла интриг вокруг Елизаветы и не заключила ее под арест, как это советовал ей А. И. Остерман? Ф. И. Гримберг дает на этот вопрос такой ответ: «Анна Леопольдовна не имела никаких оснований питать в отношении своей двоюродной тетки добрые чувства. А вот опасаться Елизаветы она могла, вероятно, прежде всего потому, что Елизавета успела заручиться поддержкой Франции. Арест, изоляция Елизаветы уже могли привести к “международному скандалу”. Через французского посланника в России, маркиза де Шетарди, Елизавета уже получила денежное “обеспечение” будущего прямого заговора. Конечно, едва ли во всем этом играли важную роль ее близкие отношения с маркизом. Людовик XV предоставлял Елизавете средства на заговор как бы в обмен на будущий союз с Россией, суливший Франции определенные выгоды. Кстати, Елизавета свои обещания исполнила, и именно в ее царствование Франция признала Россию империей».

Елизаветинский переворот, произошедший в ночь на 25 ноября 1741 года, так же как и предыдущий, прошел бескровно. Сторонники романовской концепции истории России оценивали его как законное воцарение на престоле «дщери Петрова», «русской девы», которая положила край «немецкому засилью» в России. На самом деле это не более чем еще один красивый миф, придуманный ими для того, чтобы упрочить престол за династической ветвью Романовых-Нарышкиных. Развенчивая его, Н. М. Коняев пишет: «Подыскивая оправдания перевороту, совершенному Елизаветой Петровной, историки романовской традиции каждый раз намекают, что русская “дщерь Петрова” забрала принадлежащую ей по праву власть у “немецкого семейства”. Насчет русских и немцев надо разобраться. Елизавета Петровна была такой же полунемкой, как ее племянница Анна Леопольдовна. И власть она передала императору Петру III, такому же на три четверти немцу, как и его племянник, император Иван (Иоанн) Антонович, у которого и была отобрана Елизаветой Петровной власть…»

А еще, по свидетельству Н. М. Коняева, придворные историки в течение двух столетий немало потрудились для создания негативного образа Романовых-Милославских: «Чтобы оправдать незаконный захват трона “дщерью Петровой” и возвращение трона в Петровскую (Нарышкинскую) ветвь династии Романовых, и сам царь Иван Алексеевич, и все его потомство, вплоть до несчастного Иоанна Антоновича, объявлялись умственно неполноценными…»

Аналогичную точку зрения на переворот 1741 года высказывает и Ф. Гримберг. Она категорично утверждает, что «это был самый обыкновенный разбойный захват, свержение законного императора». «Кроме того, – пишет историк, – мы, конечно, имеем давнюю уже традицию, бездумно воспринятую позднейшими историками; традицию доказывания того, что Романовы-Милославские на троне были дурными и чуждыми России правителями (а целая череда немецких принцесс на всероссийском престоле оказалась в дальнейшем вполне “своей”)…» С этими доводами конечно же трудно не согласиться.

Бескровность Елизаветинского переворота вовсе не означала отсутствия жертв. Немало своих противников Елизавета Петровна отправила в северную ссылку. Некоторые из них смогли вернуться домой после ее смерти, а муж и четверо детей Анны Леопольдовны (сама она умерла во время очередных родов) до конца своих дней скромно прожили в Дании. Трагически завершилась лишь судьба свергнутого Елизаветой императора Иоанна VI. Она во все времена вызывала у историков особый интерес, ибо, как писала о ней Ф. Гримберг, – это «еще один романовский “секрет на весь свет”». Поначалу новая государыня обошлась с Иваном Антоновичем и всем «Брауншвейгским семейством» не «слишком жестоко», всего лишь сослав их в Холмогоры. Но вскоре Елизавета, а затем и Екатерина II существенно ужесточают положение этого коронованного императора. Ф. Гримберг пишет: «Из ссылки переводят его в крепость, то есть в тюрьму. В инструкции по его содержанию именуется он то “важным арестантом”, то “невеликой важности”; инструкция эта предусматривает возможность общаться с ним грубо и жестоко: заковывать в кандалы… В Европе о положении Ивана Антоновича известно, и он ведь там “не чужой” – герцоги Брауншвейгские в родстве со многими владетельными домами, немецкими и итальянскими. Однако никто не вступается за юного узника. Почему?»

Версия исследовательницы на этот счет весьма оригинальна и необычна. Она основана на сведениях, изложенных в «Записках» мастера фейерверков и академического профессора Якоба фон Штелина. В них говорится об одном из первых русских художников-портретистов Андрее Матвееве. По словам Гримберг, «Штелин уверяет, что Матвеев был незаконнорожденным сыном Петра». Но самое главное в другом: «По словам Штелина, Андрей Матвеев был в близких отношениях с Анной Леопольдовной, и именно он был отцом ее старшего сына, императора Ивана Антоновича». Прямых доказательств тому нет, только косвенные: художник с большой любовью и очень привлекательно представил на портрете будущую герцогиню, а себя изобразил весьма похожим на Петра I. Еще один любопытный факт: Матвеев был убит ударом ножа на улице неизвестным лицом в 1739 году (точная дата не известна). «Иван Антонович, – пишет исследовательница, – родился 12 августа 1740 года. Значит, для того чтобы действительно оказаться его отцом, Матвеев должен был умереть, по крайней мере, в начале 1740 года или в самом конце 1739». Отсюда напрашивается вывод о том, что свергнутый император мог быть незаконнорожденным. А раз так, считает Гримберг, то «“в деле Ивана Антоновича” обе императрицы имели в запасе, что называется, “козырную карту незаконного происхождения”». Видимо, знали об этом и в Европе и, может быть, потому «скромно» промолчали, когда в 1764 году несчастный узник был убит при попытке освобождения его заговорщиками во главе с офицером Василием Яковлевичем Мировичем, внуком одного из сподвижников гетмана Мазепы.

Исследовательница называет этот заговор странным, считая, что он «так выгоден Екатерине II, что невольно приходит мысль о ней как об “организаторе” этого заговора». Ведь императрица знала о том, что «существует предписание, согласно которому, если будет предпринята попытка освобождения узника, следует охранникам убить узника; что и было сделано, едва Мирович проник в крепость».

Но вернемся к временам царствования Елизаветы Петровны. Итак, нежелательный претендент на царский трон был свергнут. Теперь нужно было загодя побеспокоиться о наследнике. В качестве такового бездетная императрица назначила своего племянника Карла-Петера-Ульриха, сына сестры Анны Петровны. Как отмечает Э. Э. Камозин, все три имени мальчика были поистине царскими: «Первое имя – Карл – он получил в честь своего двоюродного деда по линии отца, шведского короля Карла XII, второе – Петер – в честь родного деда по материнской линии Петра I. Так в своем лице младенец не только символически примирил этих двух великих монархов и заклятых соперников, но и получил право претендовать сразу на три европейские короны: шлезвигскую, шведскую и российскую». В 13 лет голштинский принц приехал из Киля в Петербург, где принял православное крещение и стал великим князем Петром Федоровичем.

Елизавета старательно готовила наследника к управлению государством. Он получил хорошее образование. Однако учителя отмечали у него способности только к математике, фортификации и артиллерийскому делу, что было явно недостаточно для будущего главы государства. Вскоре царственная тетушка разочаровалась в племяннике, столкнувшись с его капризностью, беззаботностью и нежеланием заниматься серьезными делами. К тому же воспитанный в Голштинии, принц с пренебрежением относился ко всему русскому. В надежде на то, что, обзаведясь семьей, он наконец повзрослеет, императрица женит его в 17 лет на ангальтцербтской принцессе Софии-Фредерике-Августе – будущей императрице Екатерине II. Но ни брак, ни рождение в 1754 году сына Павла ничего не изменили в наклонностях Петра.

Отношения в монаршем семействе с каждым годом становились все напряженнее. «Властная Елизавета, – как отмечает Ф. Гримберг, – не ладит ни с племянником-наследником, ни с его супругой. Новорожденного мальчика она отнимает от родителей и сама руководит его воспитанием, явно намереваясь оставить ему престол». Разделяя эту версию, Э. Э. Камозин не исключает и вероятности другого варианта престолонаследия: «…в последние месяцы жизни императрица обдумывала и обсуждала возможность передачи российского трона в обход “голштинского чертушки”, как сама она его все чаще называла. Тут существовало два варианта. Согласно первому, престол мог быть передан малолетнему Павлу Петровичу при регентстве матери. Другой вариант предусматривал, что Елизавету сменит на троне сама Екатерина, ум и характер которой государыня успела оценить в полной мере. Однако в декабре 1761 года Елизавета скончалась, так и не успев изменить официально оформленного решения. Началось странное, полное горьких, а порой и нелепо-комических противоречий 183-дневное царствование Петра III».

Современные историки относят этого человека к числу наиболее противоречивых и странных правителей России, деятельность которого, как правило, оценивалась негативно. Между тем, в своем первом манифесте молодой император, особо подчеркивая, что он – внук Петра Великого, обещал «во всем следовать стопам премудрого государя». «И действительно, – как пишет Ф. Гримберг, – недолгое правление Петра III богато, что называется, “первыми шагами”: здесь и меры по развитию промышленности, и меры по созданию условий для развития науки и культуры; именно с воцарением Петра III Ломоносов связывал возможности расцвета науки и культуры в России; и, наконец, Петр III начинает интенсивно реформировать армию… Одним из важных распоряжений Петра III было распоряжение о ликвидации печально известной Тайной канцелярии. Один этот шаг рисует императора как реформатора очень серьезного. Что говорить о “Манифесте о вольности дворянства”, согласно которому дворяне имели право служить или же не служить вовсе… Неизвестно, во что вылились бы в дальнейшем реформы Петра III. Но так или иначе, “Манифест” вписал свою строку в трагическое писание российской истории».

Все это так, но, характеризуя правление Петра III, не стоит впадать в крайности. Согласитесь, что было бы странным, если бы нерадивый и недалекий наследник, каким его считала Елизавета, став императором, вмиг превратился в просвещенного и рачительного государя. Конечно же за многими начатыми им реформами стояли компетентные сановники, радеющие о пользе для государства. С другой стороны, разве глупый и невежественный монарх, каким изображали его многие десятилетия историки романовской концепции, был бы способен оценить и поддержать полезные начинания? Значит, при всей своей капризности, непредсказуемости и ограниченности Петр III все-таки понимал необходимость проведения реформ и желал действовать «как лучше». А вот дальновидность мышления своей супруги и опасность ее планов по захвату власти он оценить не смог. По словам Гримберг, «покамест он строил проекты и намеревался быть подобным великому деду, она действовала, всячески дискредитируя мужа слухами и порочащими сплетнями». Екатерина прежде всего подчеркивала «антипатриотичность» Петра, разделяла и поддерживала недовольство гвардии его армейскими реформами, выставляла себя незаслуженно обиженной и гонимой супругой. И уже летом 1762 года эта самая гвардия путем очередного переворота помогла ей исправить «шестимесячное недоразумение» правления мужа.

Чтобы оправдать незаконный захват власти, Петру III было предложено отречься от престола, что он и сделал. Дальнейшие события напоминают исторический триллер. Вот как описывал их Н. М. Коняев: «Екатерина через Измайлова передавала Петру, что обязуется устроить ему “приятную жизнь в каком-нибудь выбранном им самим дворце, в отдалении от Петербурга, и исполнять по мере возможности все его желания”… Однако едва Петр III вышел из кареты, с него сорвали орденскую ленту, шпагу и платье. Несколько минут бывший император сидел на крыльце среди солдат босиком. В одной рубашке.

Н. И. Панин с удовольствием рассказывал потом, что когда он вышел, чтобы увести бывшего императора во дворец, Петр бросился к нему, ловил его руки, прося его ходатайства, чтобы ему было позволено хотя бы удержать при себе четыре особенно дорогие ему вещи: скрипку, любимую собаку, арапа и Елизавету Воронцову. Ему позволили удержать три первые вещи, а Воронцову отослали в Москву, где она была благополучно – вполне в духе этой дамской революции! – выдана замуж…»

Арестованный бывший император был отвезен в Ропшу, где, как пишет Гримберг, «очень вовремя для Екатерины скончался». Официально было объявлено, что он умер от «геморроидального припадка». Но ни современники, ни исследователи позднейших времен не сомневались в том, что он был убит одним из фаворитов Екатерины – Алексеем Орловым. В связи с этим Ф. Гримберг пишет: «Романовская концепция признала факт убийства. Теперь задача была это убийство оправдать. Ситуация складывалась жуткая в своей пикантности. По приказу женщины убит был ее супруг, отец ее ребенка. Итак, чем же оправдать подобное убийство? Историки достаточно осторожно указывают на то, что Екатерине самой грозила опасность: якобы не прими она вовремя меры (то есть не убей она вовремя мужа?), Петр настоял бы на ее заточении в монастырь. Это утверждение никакой критики не выдерживает и, более того, не соотносится с уже начатой Петром политикой огосударствления церкви. Мы не находим свидетельств о том, что Екатерине грозила хоть какая-то опасность. Напротив, она совершенно не была стеснена в своих действиях. Совершенный ею переворот – лучшее тому доказательство…

Второе оправдание совершенного убийства: “неспособность Петра к правлению”…

Но особенно упирает романовская концепция, как мы уже говорили, на “антипатриотизм” Петра III».

Все эти утверждения основываются на мемуарных источниках и прежде всего на «Записках» Екатерины II. В них императрица в очередной раз выставляет бывшего мужа в самом черном свете как человека неумного, жалкого, болезненного и даже психически ненормального. Поразительно, но, забыв о собственной репутации, она даже пишет о том, что Петр долго не мог исполнять свои мужские обязанности, намекая на то, что Павел не приходится ему сыном, а настоящий его отец – «по крови» – Сергей Салтыков. Но зачем она так подробно описывает подробности своей интимной жизни, компрометируя ими не только нелюбимого супруга, но и собственного сына? Если согласиться с Ф. Гримберг, которая считает, что «Записки» Екатерины «созданы вовсе не для того, чтобы как можно более точно вспомнить о том, что было; но прежде всего для того, чтобы изложить и внушить читателям свою версию происходивших событий», то ответ напрашивается сам собой. И состоит он, по мнению исследовательницы, в том, что Екатерина – узурпатор не только по отношению к мужу, но и по отношению к сыну: «В сущности, она вступила на престол в качестве регента, временного правителя при несовершеннолетнем сыне своем, но по достижении им совершеннолетия она ему престол не уступила. Естественно, в ее интересах изображать и сына “неспособным”, “человеком дурного характера” и даже “безумным”. И – как бы между прочим – еще и незаконным, не имеющим права претендовать на отцовский трон…»

Такого рода воспоминания были нужны Екатерине, чтобы отбелиться перед общественным мнением, оправдать свои поступки в международных кругах, которые были хорошо осведомлены о настоящем положении дел в России. К примеру, вот что писал по поводу воцарения Екатерины французский посол в Санкт-Петербурге: «Что за зрелище для народа, когда он спокойно обдумает, с одной стороны, как внук Петра I был свергнут с престола и потом убит, с другой – как правнук царя Иоанна увязает в оковах, в то время как Ангальтская принцесса овладевает наследственной их короной, начиная цареубийством свое собственное царствование».

До конца своей жизни императрица держала сына в отдалении от престола. Он жил в Гатчине, в подаренном ему матерью дворце. Это была не ссылка, а своеобразное изгнание – как говорится, с глаз долой. Павел уже потерял всякую надежду получить российский престол, тем более, что знал о намерении матери передать его не ему, а старшему внуку – Александру. Но внезапная смерть императрицы круто изменила его положение.

Законник с «комплексом Гамлета»

После скоропостижной кончины Екатерины II Павлу, по меткому выражению Ф. Гримберг, «пришлось вступать (взбегать?!) на всероссийский престол, как бы оглядываясь, опасаясь; а вдруг повредит известный манифест об отречении его отца от престола».

Вот как описывает драматические события, происшедшие в покоях Екатерины в ночь на 6 ноября 1796 года, Н. М. Коняев: «Ее разбил паралич; в бессознательном состоянии императрица лежала на полу. Она так и не успела подписать подготовленного Указа о лишении Павла престола… Современники считали то обстоятельство, что императрица так и не пришла в сознание, и спасло Павла…» А далее он пишет: «Екатерина еще дышала, когда Павел приказал собрать и запечатать бумаги, находившиеся в кабинете, и, как отмечено в камер-фурьерском журнале, “сам начал сбирать оныя прежде всех”. Существует предание, что граф Александр Андреевич Безбородко, помогавший Павлу собирать бумаги, указал на пакет, перевязанный черной лентой. Павел вопросительно взглянул на Безбородко, тот молча кивнул на топившийся камин. Павел бросил пакет в огонь. Считается, что в пакете было подписанное Екатериной завещание…» Доподлинно же неизвестно, был ли этот пакет и что в нем содержалось. Ни тогда, ни впоследствии «завещание» Екатерины II нигде не всплывало и никто его не видел.

Так, вопреки желанию «Великой беззаконницы», как называла Екатерину II Гримберг, на троне оказался тот, кто по закону уже 24 года должен был его занимать. Став российским монархом, Павел I первым делом позаботился о восстановлении поруганной чести своего отца Петра III. По его повелению была проведена эксгумация тела императора, затем гроб с ним торжественно перенесли в Зимний дворец и разместили рядом с гробом Екатерины II. Оттуда похоронная процессия направилась к Петропавловскому собору – месту их совместного погребения. Что интересно, впереди нее, по приказу Павла, шли… непосредственные убийцы его отца – князь Федор Барятинский и граф Алексей Орлов. Описывая это событие, Н. М. Коняев заключал: «Сокороновав прах Петра III с прахом Екатерины II и захоронив их в один день, Павел как бы вычеркнул правление матери, установив свое прямое наследование Петру III».

В длинной череде российских государей фигура императора Павла I считается такой же противоречивой и загадочной, как и его отца. Как при жизни, так и после смерти за ним повсюду тянулся шлейф непонимания, осуждения и насмешки, создавая миф о его психической ненормальности. Но он не был безумцем. Напротив, от природы это был умный, просвещенный и добрый человек, которого обстоятельства политического безумия и истерической тирании постоянно загоняли в угол. Долгие годы он жил наедине с мучительным вопросом: является ли его мать убийцей его отца? Так же долго терпел ее равнодушие и унизительное соперничество с собственным сыном в очереди на трон. Это не могло не отложить негативного отпечатка на его и без того вспыльчивый характер и психику. Поэтому вслед за Ф. Гримберг следует признать, что «в характере Павла, конечно, присутствовал этот, как мы его назовем, “комплекс Гамлета” – нервическая неуравновешенность человека, чьи права (и на очень и очень многое права) попраны». Это отчетливо заметили и в странах Европы, которые Павел Петрович посетил вместе со своей супругой в 1781 году. Ф. И. Гринберг приводит в связи с этим такой интересный факт: «…в Вене в 1781 году хотели было поставить “Гамлета”. Говорили, что интересно будет увидеть сразу двух Гамлетов: одного – на сцене, другого – в зале. Но, впрочем, постановка так и не состоялась. А Павел Петрович и сам соотносил себя с принцем Датским; и мать была его Клавдием и его Гертрудой, и вельможа Никита Иванович Панин, просвещенный граф, руководитель его воспитания, был его Полонием. И Павел даже рассказывал, как явился ему призрак великого прадеда, Петра I, и сказал: “Бедный Павел, бедный князь!..” Конечно, призрак был прав».

Хотя Павлу I довелось процарствовать все лишь четыре года, он успел начать всестороннее реформирование как в армии, так и в гражданских делах. Уже в начале своего правления он утвердил очень важный для династии документ, который упорядочил престолонаследие. «5 апреля 1797 года, – пишет Н. М. Коняев, – когда в Москве состоялась коронация, император Павел достал составленный им девять лет назад совместно с Марией Федоровной акт о наследовании престола старшим сыном и, начертав: “Верно. Павел”, положил в специальный ковчежек в алтаре Успенского собора.

Так был восстановлен отмененный Петром I закон о наследовании престола. Этот акт существенно ограничивал свободу монарха в выборе преемника. Престол теперь должен был наследовать старший сын, независимо от борьбы дворцовых партий и придворной конъюнктуры». В соответствии с этим документом для содержания императорского дома было образовано ведомство “уделов”, которое управляло землями, принадлежавшими императорской фамилии, и жившими на них крестьянами.

Оговоренные в новом законе, который назывался «Учреждение об императорской фамилии», условия должны были стать надежной гарантией против ужаса дворцовых переворотов. Ведь отныне наследование престола приобретало четкий юридический характер. Роковая брешь петровского указа от 1722 года была наконец ликвидирована. В. О. Ключевский назвал этот указ «первым положительным основным законом в нашем законодательстве». Он ограничивал произвол и амбиции отдельных личностей, исключал возможность повторения заговоров и переворотов, укреплял самодержавие как институт власти. «Пусть в государстве невозможно будет ввести строгую законность, – пишет Ф. Гримберг, – зато теперь “на законных основаниях” могла жить династия… Да, теперь покончено было с подложными завещаниями, самозванцами и погибающими в тюрьмах низложенными императорами».

Правда, по горькой иронии судьбы, на самого создателя нового закона о престолонаследии его действие не распространилось. Называя убийство Павла I последним «внутридинастическим» убийством в семействе Романовых, исследовательница пишет: «Не прошло и трех месяцев от начала нового, девятнадцатого века, и Павел I был убит. В марте 1801 года, заговорщиками, ночью. Был ли он, как позднее говаривали, “подозрителен до безумия”? Нет, наверное, он все же был недостаточно подозрителен… Он, установивший для Романовых “строгую законность”, оказался последней жертвой воли, согласно которой, по единственному закону жестокой справедливости, править должен тот, кто в силах править, в силах удержать власть и трон за собою. Павел оказался не в силах. После него Романовы уже не будут убивать друг друга. Но во главе заговора, убившего Павла, вероятнее всего, стоял его сын…»

В связи с этим вполне закономерен вопрос: зачем Александру нужна была смерть его отца, если в соответствии с принятым Павлом законом престол рано или поздно должен был достаться старшему сыну, т. е. ему? В том-то и дело, что скорее всего поздно. Но дело было не только в наследовании престола. Для Александра отец был олицетворением тирании, человеком с чуждыми ему политическими взглядами. Первоначальная цель заговора состояла не только в свержении тирана, но и в принятии конституции. Однако первое намерение закончилось трагедией, а второе – фарсом. Вот как описывает события переворота Н. М. Коняев: «…и граф Панин, и князь Зубов, и сам великий князь Александр, замышляя переворот, имели намерение не только угодить англичанам, но и ввести умеренную конституцию. Платон Александрович даже брал у генерала Клингера для прочтения “Английскую конституцию” Делольма, и на основе ее изготовил свой проект. Никитой Ивановичем Паниным тоже был изготовлен вариант английской конституции, переделанный под русские нравы и обычаи. Был также проект Гавриила Романовича Державина, по которому в России следовало образовать нечто наподобие кортесов – органов сословного предствительства на Пиренейском полуострове…

Насколько эти проекты были созвучны русской действительности, наглядно демонстрирует ошибка, сделанная Я. К. Гротом при публикации конституционной заметки Державина. Вместо “его кортесов” он напечатал “его картонов”…

“Который же из проектов был глупее, – справедливо замечает по этому поводу князь А. Б. Лобанов-Ростовский, – трудно описать: все три были равно бестолковы”.

– Где же бумаги? – был задан вопрос князю Зубову, когда вспомнили о национальных полномочиях конституционализма.

Тот начал рыться в карманах, но текста конституции не нашел. То ли Платон Александрович обронил ее в суматохе, то ли позабыл дома, поскольку на убийство монарха отправился сильно навеселе.

– Полно ребячиться, Ваше Величество! – повторил граф Пален. – Идите царствовать. Покажитесь гвардии, пока вас не подняли на штыки.

Новый император взглянул на Платона Александровича, пьяно ощупывающего себя в поисках конституции, потом вздохнул.

– При мне все будет, как при бабушке! – дрожащим голосом произнес он.

Это всех присутствующих, и главного “конституционера” Платона Зубова тоже, устраивало больше, чем любая конституция».

Не исключал историк и другого развития событий после свержения Павла I. В частности, он указывал на то, что плодами переворота имела возможность воспользоваться жена убитого императора Мария Федоровна, которой якобы грозила ссылка супругом в монастырь[12]. «Императрица могла напрямую апеллировать к солдатам, и тогда судьба всего заговора стремительно изменилась бы. Стоило императрице сказать одно только слово и штыки солдат разорвали бы заговорщиков, и при всеобщем ликовании народа Мария Федоровна, как некогда Екатерина II, была бы провозглашена правительницей при малолетнем сыне Николае…

Некоторые исследователи утверждают, что Мария Федоровна не пошла на этот шаг вследствие нежелания заниматься делами правления. Утверждается также, что известную роль сыграла и ее ревность, повод для которой давало увлечение Павла Анной Петровной Лопухиной.

Думается, что все эти аргументы малоосновательны. Императрица-мать активно влияла или, вернее, пыталась влиять на политику Александра I, а ревность ее по поводу Лопухиной сильно преувеличена. Лопухина была выдана замуж за князя Гагарина, и ее влияние на императора Павла ограничивалось ходатайствами за несправедливо обиженных.

Если уж у императрицы и были какие-то мысли об устройстве еще одного переворота, то останавливала ее не лень и не ревность, а тот самый акт о престолонаследии, который был подписан ею при коронации Павла и положен в ковчег в алтаре Успенского собора».

Так или иначе, но дворцовый переворот 1801 года стал последним в истории династии Романовых. Хотя и после него возникали острые политические ситуации, заговоры и бунты, сами представители династии уже не соперничали между собой. Теперь, по словам Ф. Гримберг, «против новых Романовых все более и более будет восставать сама империя». И начался этот процесс уже с Александра I.

Последние династические «смуты» Романовых

Вначале своего правления Александр I добросовестно пытался реализовать свои либеральные идеи по развитию в России гражданских прав и свобод, привлекая к управлению государством таких способных и ответственных людей, как Строганов, Новосильцев и Сперанский. Но с каждым годом делать это становилось все труднее и труднее. Э. Э. Камозин объяснял эту ситуацию так: «Переворот 1801 года и смерть Павла поставили Александра в крайне сложное положение. С его чувствительностью, романтической верой в справедливость и законность он не мог не воспринять произошедшее как трагедию, омрачившую начало его царствования. При этом, если бы он получил власть законным путем, руки у него были бы в достаточной степени развязаны. Теперь же он оказался в зависимости от тех, кто добыл ему трон и кто оказывал на него давление, напоминая о возможности нового переворота».

У Ф. Гримберг другое видение причины. Она считает, что «либерализм императора вызывает раздражение у настроенных либерально российских дворян», потому что «фактически это – либерализм по прихоти самодержца», который «оставляет за собою всю полноту власти». Поэтому не случайно в последние годы правления Александра I появляются знаменитые тайные общества: «Союз спасения», затем «Союз благоденствия», «Северное общество», «Южное общество», «Общество соединенных славян». Все они хотят, по словам исследовательницы, «создания некоей панславянской империи, формально это должна была быть конституционная монархия; фактически же – идеократическое государство, подчиненное идеям супернациональной доктрины». Для достижения этого предполагалось «свержение Романовых и даже физическое уничтожение династии».

Но Александр I не дожил до открытого антиромановского выступления: он скончался в конце осени 1825 года. Император не оставил после себя мужского потомства. Следовательно, престол после него должен был перейти ко второму сыну Павла, Константину, который находился в Польше в качестве правителя-наместника. Там, после развода с первой женой (немецкой принцессой Юлианой-Генриеттой Сакен-Зальфельд-Кобургской) он женился на польской графине Иоанне Грудзинской. «Сам по себе этот брак еще не лишал его права на престол, – пишет Гримберг, – однако Александр обнародовал манифест, согласно которому супруге Константина присваивался титул княгини Ловицкой, она не имела права именоваться по мужу великой княгиней, лишалось этого права и возможное потомство. То есть даже в случае своего воцарения Константин не мог сделать свою супругу императрицей, и дети их не могли бы ему наследовать… Однако еще раз повторяем, официального права наследовать престол Константин не лишался».

В связи с этим внезапная смерть Александра I породила неразбериху и сумятицу. Между тем император заблаговременно позаботился о назначении преемника. Вот что сообщал о его последних распоряжениях Н. М. Коняев: «Летом 1823 года Александр I, “томимый предчувствием близкой кончины”, поручает митрополиту Филарету составить манифест о назначении престолонаследником великого князя Николая Павловича.

Он запечатал этот манифест в конверт, на котором собственноручно делает надпись: “Хранить в Успенском соборе с государственными актами до востребования моего, а в случае моей кончины открыть московскому епархиальному архиерею и московскому генерал-губернатору в Успенском соборе прежде всякого другого действия”».

Вечером 25 ноября 1825 года, по словам Коняева, «…в царском дворце прошло тогда совещание, на котором обсуждалось, кто должен занять в случае смерти государя престол. Верховодил на этом совещании военный генерал-губернатор Петербурга граф Михаил Андреевич Милорадович». Он обрисовал ситуацию, которой, по мнению историка, и воспользовались впоследствии декабристы: «М. А. Милорадовичу предложили познакомиться с распоряжением императора (там было отречение Константина), но он ответил, что корона для него священна и, прежде чем читать бумаги, надобно исполнить свой долг. Еще он заявил, что великий князь Николай никак не может надеяться наследовать брату своему Александру I, ибо законы империи не дозволяют располагать престолом по завещанию… К тому же завещание Александра I известно только некоторым лицам, но неизвестно в народе, как и отречение Константина, если оно имеется, тоже не явное и осталось не обнародованным… Если бы Александр I хотел, чтобы Николай наследовал после него престол, он должен был обнародовать при жизни волю свою и согласие на то Константина… А теперь поздно… Теперь ни народ, ни войско не поймут отречения и припишут его измене, тем более что ни государя самого, ни наследника нет в столице. Гвардия откажется в таких обстоятельствах принести присягу Николаю…»

Так и произошло. 14 декабря 1825 года воцарение Николая I, по словам Гримберг, «ознаменовалось некоторым намеком на династическую “смуту” и открытым антиромановским выступлением». Тогда, по мнению исследовательницы, «впервые на Романовых поднялось “их” государство!»

Начавшееся с бунта правление Николая I закончилось не менее скверно – под знаком поражения России в Крымской войне 1853—1856 годов. Не желая признать ошибочность своих взглядов и убеждений, приведших страну не только к военному разгрому, но и к крушению всей системы государственной власти, император, как считают некоторые историки, сознательно ушел из жизни, приняв яд. Согласно закону о престолонаследии, преемником Николая I должен был стать его старший сын Александр. Так и произошло. Хотя, по словам Н. М. Коняева, умерший император почему-то больше желал видеть на престоле не сына, а внука: «Говорят, что незадолго до смерти Николай I попросил пригласить старшего внука – Николая Александровича. Этот мальчик должен был стать Николаем II, но не стал, вместо него, после его скоропостижной смерти, наследником стал его брат, будущий император Александр III, а Николаем II стал сын Александра III…»

Еще одна династическая «смута» XIX века носила частный характер и была связана с личной жизнью сына Николая I, императора Александра II. После смерти в 1880 году своей супруги, императрицы Марии Александровны, он обвенчался со своей возлюбленной княгиней Екатериной Долгорукой. «По официальному указу, – пишет Гримберг, – она получает имя Юрьевской и титул светлейшей княгини. Это имя-прозвание “Юрьевская” должно напомнить и об одном из предков Романовых, о боярине начала XVI века Юрии Захарьине, и об основателе Москвы, Рюриковиче, Юрии Долгоруком. Умножаются слухи. Князь Голицын якобы получил секретное поручение – подобрать соответственное обоснование для того, чтобы новая супруга императора была провозглашена императрицей. Уверяют, будто царь возлагает особые надежды на сына от второго брака, Георгия…»

Видимо, эти слухи были не беспочвенны. Ибо воцарившийся после трагической гибели Александра II от бомбы террористов его сын, Александр III, категорически отклонил проект «конституции», предлагаемый министром внутренних дел графом Лорис-Меликовым. И прежде всего потому, что он предусматривал некий новейший «земский собор» для избрания княгини Юрьевской и ее сына. А еще за то, что его будущности угрожал готовившийся династический переворот, который должен был привести к «обновлению династии», император испытывал неприязнь к творческой интеллигенции и университетской гуманитарной науке.

Александр III считал своего старшего сына Николая неспособным к царствованию и намерен был передать престол младшему сыну, Михаилу. Но когда он умирал, тот еще не достиг совершеннолетия и корону принять не мог. Перед смертью император позвал Николая и взял с него клятву, что тот откажется от престола, как только Михаилу исполнится 21 год. Он говорил ему: «Ты же сам знаешь, что не убережешь Россию. Добереги ее до совершеннолетия Михаила».

Интересен и такой факт. Как известно, первыми должны приносить присягу новому монарху члены императорской фамилии. Вдова Александра III Мария Федоровна наотрез отказалась присягать сыну. Она плакала и повторяла: «Поймите, я же знаю его больше, чем вы; он мой сын и ближе всех мне. Под его управлением Россия погибнет!» Мария Федоровна так и не присягнула сыну. Двор попытался скрыть это факт, объявив ее больной.

Клятву, данную умирающему отцу, Николай II не сдержал. В дальнейшем он неоднократно сам говорил об этом. Случалось это, как правило, во время очередных трагических событий, преследовавших Романовых. Он не раз в отчаянии повторял, что все беды из-за того, что на престоле российском клятвопреступник, но о передаче его брату и не помышлял. В конце концов он отречется в пользу Михаила, но будет уже поздно… Как справедливо отмечал Э. Радзинский, «отречение в пользу Михаила не получилось. И не могло получиться – “новый мир” не хотел Романовых».

Принято считать, что Николай II был последним российским императором. Но это не так. Правление династии Романовых закончилось на Михаиле Александровиче Романове (Михаил II). Его царствование было рекордно коротким: всего одни сутки – со 2 по 3 марта 1917 года. Надо сказать, что право наследования престола великий князь Михаил получил еще в 1899-м, после смерти среднего брата – Георгия Александровича. Но спустя 5 лет, в 1904 году, у императора Николая II родился долгожданный сын Алексей. Он и был объявлен наследником российского престола. Михаил никогда не предполагал, что и брат, и племянник одновременно откажутся от престола и он внезапно станет монархом. Но в Петрограде в то время царили антимонархические настроения. Члены организованного 2 марта Временного правительства Родзянко и Керенский угрожали новой революцией, если Михаил взойдет на трон. Верных царю войск уже не было, и за жизнь нового государя никто не мог поручиться. После недолгого размышления Михаил тоже подписал отречение. Так после 304 лет пребывания на российском престоле династия Романовых прекратила свое существование.

Сердечные тайны императриц

Среди царствующих Романовых было немало особ, личная жизнь которых полна загадок и тайн. Сердечные привязанности, тайные браки, появление на свет незаконнорожденных детей – всех этих секретов «голубой крови» история династии насчитывает великое множество. Несмотря на то что большая часть из этих сердечных тайн оберегалась заинтересованными лицами весьма тщательно, некоторые секреты все же стали достоянием госпожи Истории…

Наиболее интересные из них связаны с изящным XVIII веком, а именно с периодами правления двух незаурядных женщин, российских императриц – Елизаветы I и Екатерины II. Непохожие по характеру и натуре, разные по привычкам и предпочтениям, оставившие каждая свой след в русской истории, эти государыни прожили долгую насыщенную жизнь. Обе они славились бурными любовными романами, имели множество фаворитов и, как свидетельствуют некоторые исторические источники, состояли в тайных церковных браках.

Хорошо известно, что династические браки августейших особ обычно заключались по принципу государственной целесообразности, сердечные же привязанности в расчет не принимались. Бракосочетания царствующих монархов обыкновенно имели достаточно серьезную политическую подоплеку и просто так, по одним только любовным желаниям, не совершались. Но иногда правители и правительницы, невзирая на запреты и сложившиеся обстоятельства, вступали в неравные браки, связывая свою жизнь с особами «некоролевских» кровей. При этом избранница или избранник из числа подданных не получал в результате такого брака никакого права на престол. Эти союзы, которые назывались затейливым словом «морганатические», всегда были окружены флером таинственной романтики. Некоторые августейшие особы и вовсе старались скрыть от окружающих сам факт бракосочетания с собственными подданными. Венчание Елизаветы I с бывшим певчим церковного хора Алексеем Разумовским и бракосочетание Екатерины II с ее фаворитом Григорием Потемкиным являются, пожалуй, самыми яркими примерами тайных союзов, заключенных представителями династии Романовых. Эти истории стали одними из самых романтических и волнующих тайн XVIII века. Но они – лишь только часть тех любовных романов, которыми была полна жизнь двух российских государынь.

«Веселая царица»

Будущая российская императрица Елизавета I родилась 18 (31) декабря 1709 года в год великого русского триумфа – Полтавской битвы. Она даже появилась на свет в знаменитом Коломенском дворце в тот день, когда Петр I торжественно вступил в Москву, готовясь праздновать победу в славной баталии. Правда, остановившись в Коломенском и узнав о рождении младшей дочери, обрадованный отец отложил празднование победы, чтобы сначала «поздравить с восшествием в мир» свою малютку, которую нарекли Елизаветой. Ко времени ее рождения Петр и Марта Скавронская (будущая Екатерина I) не состояли в законном браке – они обвенчались в 1712 году, и в дальнейшем это принесло Елизавете немало трудностей. Петр I души не чаял в младшей дочери, которую ласково называл Лизеткой. Девочка унаследовала от отца веселый бойкий нрав, искренность и вспыльчивость. Елизавету и ее старшую сестру Анну, как будущих невест иностранных принцев, Петр I окружил блеском и роскошью, но не очень-то занимался их воспитанием. Елизавета росла под присмотром «мамушек» и кормилиц из крестьянок, отчего хорошо узнала и полюбила русские нравы и обычаи.

На характер будущей императрицы и на ее правление наложило сильный след и то обстоятельство, что она родилась в Москве: царевну воспитывали в европейских веяниях, но под сильным влиянием исконного московского духа, и она на всю жизнь полюбила и Москву. Детство и юность Елизавета провела в царских резиденциях в Измайлово, Покровском, Преображенском и Коломенском, благодаря чему Москва и ее окрестности остались ей близкими на всю жизнь. Русская и европейская культуры сформировали характер и привычки будущей императрицы. Страсть к развлечениям, французские наряды, танцы, спектакли уживались с набожностью, строгими постами и хождениями на богомолья. Известный российский историк В. О. Ключевский писал: «От вечерни она шла на бал, а с бала поспевала к заутрене, до страсти любила французские спектакли и до тонкости знала все гастрономические секреты русской кухни».

Елизавета Петровна обладала практичным умом, умело руководила своим двором, маневрируя между различными политическими группировками. И в то же время отличалась веселым легким нравом, была игрива, ветрена и беззаботна. В детстве она не любила обременять себя чтением книг и изучением каких-либо наук, но тому, что было необходимо царским дочерям – хорошим манерам, умению красиво двигаться и одеваться, цесаревен обучали в полной мере. Грации и изяществу девочек учил французский танцмейстер. Иностранные языки – немецкий, итальянский и французский – преподавали самые лучшие учителя. Поскольку Елизавету готовили к династическому браку (о ее правлении никто и не помышлял тогда) и намеревались выдать замуж за французского короля Людовика XV (тем самым упрочив союз России с Францией), то изучению французского уделяли самое пристальное внимание. К 16 годам Елизавета говорила на французском языке так же, как на своем родном. Но каким бы сильным ни было желание родителей выдать Елизавету замуж за кого-нибудь из особ французской королевской крови, планы эти не осуществились. В 1725 году Людовик XV обвенчался с Марией Лещинской, дочерью свергнутого польского короля. Причиной официального отказа царевне Елизавете Петровне стало низкое происхождение ее матери и ее рождение до законного брака родителей.

После того как пришлось отказаться от мечты породниться с Бурбонами, Екатерина I задумала устроить брак дочери с побочным сыном Августа II – Морицем Саксонским. Этот союз, однако, тоже не удался. Вскоре после этого Елизавете пришлось, за неимением лучшего, согласиться на брак с епископом Любской епархии, Карлом-Августом Голштинским, младшим братом правящего герцога. Партия эта была более чем скромная, но обстоятельства помешали и этому союзу. В июне 1727 года жених, не дожив до венчания две недели, скоропостижно скончался в Петербурге. Не предвидя лучшей партии в будущем, Елизавета глубоко опечалилась его смертью. Дочь Петра так и осталась безбрачной, хотя сватали ее не один раз. В Англии ее тезку такого же незамужнего положения, Елизавету I Тюдор Английскую, называли королевой-девственницей. Елизавета Петровна на роль девственницы, конечно, не претендовала. О бурных любовных романах «веселой царицы» наслышаны были все.

Елизавета рано начала нравиться мужчинам. Н. М. Коняев отмечал: «Подростком, одетая по походной моде в бархатный лиф, красную коротенькую юбку, а особенно в мужском костюме, обрисовывавшем все ее формы, и потому особенно любимом ею, Елизавета была неотразима. Она возбуждала мужчин, очаровывая их своей молодостью и веселостью». Она действительно была очень хороша собой, отличаясь настоящей русской красотой, и вопреки дворцовой моде никогда не пудрила свои роскошные рыжеватые волосы. Вот что писал о юной царевне С. М. Соловьев: «Елизавете Петровне было 17 лет; она останавливала взоры всех своей стройностью, круглым, чрезвычайно миловидным личиком, голубыми глазами, прекрасным цветом лица; веселая, живая, беззаботная, чем отличалась от своей серьезной сестры Анны Петровны, Елизавета была душой молодого общества, которому хотелось повеселиться. Смеху не было конца, когда Елизавета станет представлять кого-нибудь, на что она была мастерица; доставалось и людям близким, например мужу старшей сестры герцогу Голштинскому. Неизвестно, три тяжелых удара – смерть матери, смерть жениха и отъезд сестры, надолго ли набросили тень на веселое существо Елизаветы; по крайней мере, мы видим ее спутницей Петра II в его веселых прогулках и встречаем известие о сильной привязанности его к ней».

Прослывшая первой красавицей своего времени, Елизавета обожала наряжаться, никогда не надевала одно платье дважды и строго следила за тем, чтобы никто из придворных дам не был одет или причесан эффектнее ее или даже появился в платье, сшитом из такой же материи, как у нее. Елизавета Петровна превратила свое царствование в сплошное развлечение, оставив после себя 15 тысяч платьев, несколько тысяч пар обуви, два сундука шелковых чулок и сотни метров дорогих французских тканей, а также, как пишут исследователи, недостроенный Зимний дворец, поглотивший с 1755 по 1761 год 10 млн рублей. По словам В. Ключевского, «Елизаветой всегда владела страсть к перестановкам, перестройкам и переездам; в этом она наследовала энергию своего отца, строила дворцы в 24 часа и в двое суток проезжала тогдашний путь от Москвы до Петербурга». Примерки нарядов, причесывание и прихорашивание, балы, маскарады, театральные представления, прогулки, охота и прочие развлечения составляли суть жизни государыни, которая «не спускала с себя глаз» – так она была влюблена в себя. Однако некоторые подмечали, что цесаревна не так проста, какой казалась на первый взгляд, что роль ветреной кокетки была ей удобна. На самом же деле она обладала волевым характером, была умна, честолюбива и властна.

Между тем при дворе сложилось устойчивое мнение, что Елизавета Петровна ничего не понимала в государственных делах и целые дни проводила у зеркала, заботясь лишь о своей красоте и всячески терроризируя придворных дам. Она то заставляла их стричься наголо и носить парик, так как сама испортила собственные волосы, то скупала у иностранных галантерейщиков все товары оптом, чтобы они больше никому не достались. Подобных историй о Елизавете действительно сложилось великое множество. Успехи же ее правления признаются заслугой исключительно ее окружения, хотя за одно формирование такого кабинета ей следует отдать должное. Конечно, правление императрицы Елизаветы не было «золотым веком» России, но оно отвечало именно тем чаяниям русского народа, которые на него возлагались. Основными принципами внутренней и внешней политики императрица провозгласила возвращение к петровским преобразованиям, скорректировав их применительно к новым условиям. По выражению одного из историков, «при Елизавете во всех сферах жизни наблюдался русский ренессанс». Такого же мнения придерживался знаменитый С. М. Соловьев, отметивший, что во времена царствования Елизаветы «Россия пришла в себя». В народе государыню Елизавету любили: императрица была той «всероссийской помещицей», которая до конца дней «сохраняла связь с землей и деревней» и следовала дедовским русским традициям правления. Когда ей предлагали назначить на какое-нибудь место иностранца, она отвечала: «К чему это? Разве нет способных русских людей?» Правление Елизаветы было временем расцвета русской культуры и науки. И кроме того, императрица была последней правительницей России, являвшейся Романовой «по крови».

Период царствования Елизаветы – это период роскоши и излишеств. В Елизаветинскую эпоху дворянству привился вкус к развлечениям и утонченным удовольствиям. Все виды изящества и роскоши быстро развивались при русском дворе. Главному повару императрицы Фуксу был положен оклад в 800 рублей, что по тем временам считалось огромной суммой.

Государыня любила вкусно и обильно поесть и знала толк в вине. Не оставалась без внимания и духовная пища. Уже во время своей коронации Елизавета велела построить в Москве оперный театр. С тех пор оперные представления постоянно чередовались с аллегорическими балетами и комедиями.

При дворе регулярно проводились балы-маскарады, а в первые десять лет – и так называемые «метаморфозы», когда дамы наряжались в мужские костюмы, а мужчины – в дамские. Сама Елизавета Петровна задавала тон и была законодательницей мод. На маскарадах она часто появлялась переодетой в мужские костюмы – то французским мушкетером, то казацким гетманом, то голландским матросом. У нее были красивые ноги, и, полагая, что мужской костюм не выгоден ее соперницам по красоте, она то и дело затевала маскированные балы, на которые все дамы должны были являться во фраках французского покроя, а мужчины – в пышных юбках. По воспоминаниям Екатерины II, императрица «не очень-то любила, чтобы на этих балах появлялись в слишком нарядных туалетах», она могла заставить великую княгиню переодеть слишком удачный наряд или запретить надевать его еще раз. Однажды на балу Елизавета подозвала Н. Ф. Нарышкину и у всех на глазах срезала украшение из лент, очень шедшее к прическе женщины, в другой раз она сама остригла половину завитых спереди волос у своих двух фрейлин под предлогом того, что не любит такого фасона прически. Любовь к нарядам и переодеваниям Елизавета унаследовала от своего отца. Императрица с нетерпением поджидала прибытия французских кораблей в Санкт-Петербургский порт и приказывала немедленно покупать новинки, привозимые ими, прежде, чем другие модницы могли их увидеть.

Мало кто мог предполагать, что такая беззаботная женщина, которую, казалось, более всего на свете занимали собственная внешность, пышные наряды и празднества, самодержавно будет править Россией в течение двух десятилетий.

По выражению одного из исследователей, воцарение Елизаветы «стало одним из тех исторических казусов, когда в собственной стране потребовалось устроить дворцовый переворот, чтобы осуществить национальную политику ради национальных интересов». После смерти бездетного Петра II в январе 1730 года Елизавета не стала претенденткой на престол все по той же причине «незаконнорожденности». Верховный Тайный совет пригласил на русский трон ее кузину, вдовствующую герцогиню Курляндскую Анну Иоанновну. Для царевны Елизаветы настали сложные времена.

Властная, подозрительная, ревнивая Анна Иоанновна во всем видела в ней соперницу – и в красоте, и в притязаниях на престол, на который дочь Петра, несомненно, имела больше прав, чем его племянница. Императрица Анна предпочитала держать Елизавету подальше от двора и высшего света. Царевна жила в дорогом ее сердцу Покровском дворце близ Сокольников. Любимым ее занятием было собирать деревенских девушек, слушать их песни и водить с ними хороводы. Она и ее фрейлины с удовольствием принимали участие в их простых забавах. Зимой Елизавета каталась по пруду на коньках и ездила в поле охотиться за зайцами. Она посещала также Александровскую слободу и, полюбив это место, приказала построить там два деревянных дворца на каменном фундаменте – один зимний, другой летний. А в Петербурге ей отвели скромный Смольный дворец и загородное владение ее матери, Сарское (будущее Царское Село). Елизавета жила здесь довольно скромно, носила простенькие платья из белой тафты и на свои средства воспитывала двух двоюродных сестер – дочерей Карла Скавронского, старшего брата Екатерины I. Знать пренебрегала царевной, зато двери елизаветинского дома были всегда открыты для гвардейских солдат. Она раздавала им маленькие подарки, крестила их детей и очаровывала их улыбками и взглядами.

В обществе Елизавета показывалась достаточно редко, но все же являлась на балы и по-прежнему блистала там красотой. Когда китайскому послу, первый раз приехавшему в Петербург в 1734 году, задали вопрос, кого он находит прелестнее всех женщин, он прямо указал на Елизавету. Вокруг опальной царевны сложился свой двор, который был беден, но очень многочисленен: камер-юнкер, четыре камердинера, два фурьера, девять фрейлин, четыре гувернантки, музыканты, песенники и огромное количество лакеев. Среди членов свиты были будущие государственные деятели братья А. И. и П. И. Шуваловы, сделавшие впоследствии блестящую карьеру, граф М. И. Воронцов и придворный певчий Алексей Разумовский, которому предстояло сыграть особую роль в жизни и судьбе императрицы.

Десять лет жила цесаревна незамеченной, пока росло количество людей, недовольных правлением Анны Иоанновны и ее фаворита Бирона. А 25 ноября 1741 года Елизавета Петровна при поддержке гвардейцев Преображенского полка осуществила дворцовый переворот, в результате которого свергла малолетнего царя Ивана VI и взошла на престол.

Избранник из Малороссии

Роман с певчим церковного хора Алексеем Розумом начался задолго до воцарения Елизаветы Петровны, в те времена, когда у нее и в мыслях не было претендовать на российский престол. Далекая от политики, Елизавета во времена правления Анны Иоанновны и Анны Леопольдовны беззаботно проводила время в кругу друзей вдали от Петербурга – в царских подмосковных вотчинах, в частности в Александровской слободе. Там она и сблизилась с красавцем-малороссом.

Алексей Розум – будущий тайный муж императрицы Елизаветы, появился в Петербурге в 1731 году. Виной тому был случай. Ибо как еще иначе мог сын простого «реестрового» казака Григория Розума из села Лемеши, что в Черниговской губернии, оказаться в российской столице? Да не просто оказаться, а еще и познакомиться с красавицей-царевной, дочерью самого Петра I.

История удачи одного из самых известных и богатых семейств XVIII столетия – графов Разумовских – началась будто в сказке, в январский день нового 1731 года. Командированный из Петербурга в Украину вельможа двора императрицы Анны Иоанновны, полковник Федор Степанович Вишневский, проезжая по деревне, случайно услышал в церкви чарующий голос Разумовского и взял молодого певчего с собой в Санкт-Петербург. Хорошие голоса тогда очень ценились, а малороссы особенно славились своей музыкальностью. Дальнейшие события Н. М. Коняев описывает так: «Обер-гофмаршал граф Рейнгольд Левенвольде поместил мальчика в хор при Большом дворце. Здесь черноглазого казачка увидела цесаревна Елизавета и уговорила Левенвольде уступить юного хориста. Через несколько лет, когда камер-пажа цесаревны, сержанта Алексея Никифоровича Шубина, сослали на Камчатку, Алексей Розум занял его место в постели Елизаветы. Он стал к тому времени высоким, чрезвычайно красивым брюнетом».

Алексей отличался необычайным по силе и красоте голосом с ранней юности и пел в церкви. Он был очень способным не только к пению, но и к учению – всегда стремился чему-нибудь научиться. Грамоте деревенского мальчишку учил дьякон из соседнего села Чемер. Отец будущего графа Разумовского, казак Гришка Розум («розум» по-малороссийски – «ум», и Григория так прозвали за то, что, будучи в подпитии, он любил повторять поговорку: «Що то за голова, що то за розум»!), был человеком тяжелым, скандальным и к тому же горьким пьяницей. Но судьба, словно уравновесив брак, наградила его умной, приветливой и терпеливой женой Натальей Демьяновной. В семье, помимо Алексея, было еще пятеро детей: Даниил, Кирилл, Агафья, Анна и Вера. Григорий Розум был скор на расправу и нередко поколачивал своих сыновей. Однажды он даже чуть не убил Алексея: обнаружив, что сын не пасет стадо, а сидит дома с книжкой в руках, запустил в него топором. Неизвестно, чем бы закончилась жизнь юного церковного хориста, если бы судьба не предоставила ему редкий шанс оказаться в Петербурге.

В столице обер-гофмаршал императорского двора граф К. Г. Левенвольде принял Алексея Розума в придворный хор, где на него и обратила внимание цесаревна Елизавета Петровна. Это было немудрено, ведь 22-летний певчий из Малороссии мог похвастаться не только необычайным голосом, но также отменной статью и красотой. Вот рассказ французского дипломата и генерала, маркиза Жака-Иоахима Тротти де ла Шетарди, впоследствии поспособствовавшего приходу к власти императрицы Елизаветы Петровны: «Некая Нарышкина, вышедшая с тех пор замуж, женщина, обладающая большими аппетитами и приятельница цесаревны Елизаветы, была поражена лицом Разумовского (это происходило в 1732 году), случайно попавшегося ей на глаза. Оно было действительно прекрасно. Он брюнет с черной, очень густой бородой, а черты его, хотя и несколько крупные, отличаются приятностью, свойственной тонкому лицу. Сложение его также характерно. Он высокого роста, широкоплеч, с нервными и сильными оконечностями, и если его облик и хранит еще остатки неуклюжести, свидетельствующей о его происхождении и воспитании, то эта неуклюжесть, может быть, и исчезнет при заботливости, с какой цесаревна его шлифует, заставляя его, невзирая на его двадцать два года, брать уроки танцев, всегда в ее присутствии, у француза, ставящего здесь балеты». Более того, сама Екатерина II впоследствии писала, что Алексей был одним из красивейших мужчин, каких она встречала в жизни.

Высокий смуглый хорист с чудесным голосом и черными глазами, в которых отражались и ум, и спокойствие, и юмор, необычайно понравился цесаревне Елизавете Петровне. После того как императрица Анна Иоанновна отправила в ссылку сначала в Ревель (Таллинн), а потом в Сибирь любимца цесаревны, Алексея Яковлевича Шубина, служившего при Елизавете ординарцем, он занял его место в ее сердце. Со свойственным молодости порывом Елизавета влюбилась в красавца, который был ей ровесником, и взяла Алексея Григорьева (так его поначалу записали в документах) в певчие капеллы своего маленького двора. И хотя юноша вскоре простудился на петербургских ветрах и лишился своего чудесного голоса, расположения цесаревны он не потерял. А спустя некоторое время стал для нее не просто фаворитом, но и возлюбленным…

Потерявшего голос красавца-певчего Елизавета перевела в придворные бандуристы. Со временем при дворе пойдет мода на все малороссийское: на придворных обедах появятся малороссийские блюда, в штатах будет числиться «малороссиянка-воспевальница»; певчие малороссы будут участвовать не только в церковном хоре, но и в театральном, наряду с итальянцами (Разумовский любил музыку, и ввиду этого была заведена при дворе постоянная итальянская опера). Впоследствии потомки оценят весомый вклад А. Разумовского, покровительствовавшего искусству, итальянской опере и балету, в русскую культуру. В этой атмосфере созрели таланты Дмитрия Бортнянского, Максима Полторацкого и других великих талантов ХVIII века родом из Украины, которая всегда оставалась милой их сердцам.

Что касается самого Алексея Разумовского, как со временем стали при дворе называть бывшего певчего, то его жизнь вдали от родины складывалась на редкость удачно. Сначала он получил должность управителя одного из царских имений, а впоследствии стал гофинтендантом, который руководил всем имуществом царского двора. С воцарением Елизаветы Петровны карьера Разумовского стремительно понеслась вверх. Нужно сказать, что Алексей Григорьевич никогда не занимался политическими делами, поэтому никакого участия в заговоре, в результате которого Елизавета пришла к власти, не принимал. Более того, он даже не был посвящен в тайну дворцового переворота, но когда тот произошел, вполне одобрил свершившееся. При короновании Елизаветы Петровны, 25 апреля 1742 года, Разумовский нес шлейф государыни, отправлял обязанности обер-шенка. После ночного государственного переворота 25 ноября 1741 года многие сподвижники Елизаветы возвысились. Разумовский же еще до коронации возлюбленной получил чин второго генерал-поручика гренадерского Преображенского полка (первый поручик – Воронцов) и назначение действительного камергера двора, а после коронации Елизаветы I в 1742 году стал обер-егермейстером, кавалером ордена Святого апостола Андрея Первозванного, главного ордена России. Прибывший в начале февраля 1742-го племянник новой государыни, Петр Ульрих герцог Шлезвиг-Голштейн-Готторпский (будущий Петр III), пожаловал Разумовского кавалером учрежденного отцом его, в память покойной цесаревны Анны Петровны, голштинского ордена Св. Анны. Конечно, на Разумовского посыпались и богатства, и вотчины с угодьями и крепостными крестьянами. Елизавета пожаловала фавориту земли из конфискованного имущества российского генерала-фельдмаршала Бурхарда Кристофа Миниха – поместье Рождественское-Поречье, Гостилицы и пр. В 1747 году Разумовский получает земли в Капорском уезде, ранее принадлежавшие светлейшему князю А. Д. Меншикову. Таким образом, бывший певчий, сын бедного казака, стал одним из самых богатых и влиятельных людей империи.

Чувствуя, как мало он подготовлен к занятому высокому положению при дворе и как полное отсутствие образования приводит его постоянно в замешательство, Разумовский окружил себя замечательными людьми. Среди них были Григорий Николаевич Теплов, Василий Евдокимович Ададуров (первый адъюнкт из русских в Академии наук, а позднее куратор Московского университета), Александр Петрович Сумароков, Иван Перфильевич Елагин, бывший при нем адъютантом, и другие. Влиянию этих лиц можно приписать то, что быстрое возвышение Разумовского не породило в высших кругах Петербурга особенной зависти или недовольства. Более того, знатные вельможи нередко обращались к Алексею Разумовскому с просьбами, и он, по-видимому, не без успеха использовал свое влияние на Елизавету. Но, став влиятельным придворным, Разумовский при этом оставался человеком веселым, добродушным и бесхитростным, скромным и умным, каким был и прежде. По словам правнука К. Г. Разумовского, А. А. Васильчикова, Алексей Разумовский «чуждался гордости, ненавидел коварство и, не имея никакого образования, но, одаренный от природы умом основательным, был ласков, снисходителен, приветлив в обращении с младшими, любил предстательствовать за несчастных и пользовался общей любовью». Разумовский любил свою мать, заботился о брате и трех сестрах, посылая им деньги; принимал своих деревенских земляков, приезжавших в Петербург, и старался никому не делать зла. Как писал его биограф, «среди всех упоений такой неслыханной фортуны Разумовский оставался верным себе и своим. На клиросе и в покоях петербургского дворца, среди лемешевского стада и на великолепных праздниках роскошной Елизаветы был он всегда все тем же простым, наивным, несколько хитрым и насмешливым, но в то же время крайне добродушным хохлом, без памяти любящим свою прекрасную родину и своих родственников».

Бывший церковный хорист был чужд дворцовых интриг, политических игр, коварства, хитростей и не изменил своим принципам на протяжении всей своей жизни. Этими качествами он снискал уважение многих сановников и аристократов. В числе его друзей было немало родственников Елизаветы Петровны, и сама она, казалось, приняла образ жизни и характер отношений, свойственный ее «другу нелицемерному», как в одном из писем называла она своего возлюбленного. Алексей Разумовский и Елизавета Петровна были сладострастны, молоды и сильны, и обуревавшую их страсть ставили на первое место среди всех прочих чувств.

При этом Разумовский, несмотря на свое высокое положение при царском дворе, отлично понимал свое место – да, он был хозяином в опочивальне императрицы, но он никогда не претендовал на ведение государственных и политических дел. И хотя влияние его на императрицу было несомненным, он никогда не забывал о своем происхождении. Почести и титулы с благодарностью принимал, но никогда не стремился к ним сам и уж тем более не выпрашивал их у императрицы. Назначенный в 1744 году графом Священной Римской империи на основании диплома Карла VII, приписавшего ему княжеское происхождение, он первым высмеял эту фантастическую генеалогию. Разумовский совершенно не стыдился своих бедных родственников, но и не стремился во что бы то ни стало продвинуть их на высокие посты. Обладая огромной, практически неограниченной властью и став одним из богатейших людей России, Разумовский оставался скромным набожным человеком, старался не вмешиваться в придворные интриги и держаться в стороне от большой политики. Известно, что свой голос при дворе он «подавал» только в двух случаях: когда речь шла о просьбах за духовенство и за родную Малороссию. По-видимому, именно благодаря Разумовскому в царствование Елизаветы Петровны украинцам удалось добиться некоторых привилегий и, в частности, восстановления гетманства в Украине. И императрица с легким сердцем сделала великим гетманом младшего брата Алексея – Кирилла Григорьевича. В 18-летнем возрасте Кирилл Разумовский учился за границей – в Германии и Франции. В 1745 году, после возвращения его из-за границы в Петербург, Елизавета Петровна, «принимая во внимание его ученость», назначила его уже в 1746-м президентом Имперской академии наук. Преобразования на родине братьев Разумовских следовали одно за другим. В 1745 году была восстановлена Киевская митрополия и архиепископ Рафаил Забаровский получил титул митрополита. В 1746-м, когда умер фактический глава гетманского правительства Украины Бибиков, Елизавета Петровна решила не назначать на его место нового чиновника и Украиной начала управлять Малороссийская коллегия; а в 1747 году была обнародована имперская грамота об избрании в Украине гетмана, что было привлекательной идеей для многих украинцев, резко осуждавших деятельность Малороссийской коллегии. В 1748-м имперским указом все казаки были прикреплены к определенным полкам – без права перехода из одного полка в другой, что укрепило воинскую и гражданскую дисциплину среди казаков.

В 1750 году осуществились пожелания императрицы «иметь гетманом в Украине» Кирилла Разумовского, которого казацкие старшины с большим почетом и торжеством избрали гетманом в Глухове. Кириллу было всего 22 года. Учитывая просьбу гетмана, Елизавета Петровна передала все дела Украины из Сената в Коллегию иностранных дел, а Киев и Запорожье вновь начали подчиняться непосредственно гетману. Правда, финансовый контроль остался за российским правительством, также гетман не смог добиться отмены участия украинских казаков в войнах России вне территории Украины. Тем не менее при правлении гетмана Кирилла Разумовского в Украине казацкая старшина приобрела большое влияние, и общие съезды старшин в Глухове явно имели тенденцию превратиться в постоянный украинский дворянский съезд. Внесла императрица и существенные изменения в общественную жизнь Украины. Так, были устроены инвалидные дома и богадельни для стариков, издан указ о размежевании земель и созданы два заемных банка: один для дворян, другой для купцов, дававшие кредиты под 6 % годовых. Для улучшения торговых дел ликвидировали внутренние таможни и увеличили пошлины на иностранные товары. При этом следует заметить, что банки были устроены на средства, полученные правительством с доходов от винно-водочной монополии. В 1753 году вышел указ императрицы Елизаветы Петровны об отмене смертной казни в империи и введении в Украине единого налога Российской империи.

Естественно, государыня позаботилась и о многочисленной семье своего фаворита. Вся украинская родня Алексея Григорьевича перебралась в обе российские столицы, все были обласканы Елизаветой, одарены ею чинами, званиями и средствами. Матушка Алексея Разумовского Наталья Демьяновна, была приглашена в Москву, где ее назначили статс-дамой при дворе. Одна из сестер Алексея Разумовского – Авдотья – стала фрейлиной. Она быстро освоилась с новой должностью, а вот Наталья Демьяновна очень скучала в Москве, где все было для нее чужим и непривычным, и, как только двор решил переехать в Петербург, она попросила у императрицы разрешения вернуться домой. Елизавета не препятствовала ее отъезду. Более того, в 1744 году императрица решила посетить Киев, «мать городов русских», а заодно посмотреть на деревню Лемеши и познакомиться со всей родней своего тайного супруга (существует предание, что она познакомилась с ней гораздо раньше, еще до тайного венчания с Разумовским). Так или иначе, в 1744-м Елизавета остановилась в городке Козельце в доме, построенном Алексеем Разумовским, прожила там полмесяца, а затем, осмотрев под Глуховом полки реестровых казаков, весьма довольная, уехала. Будучи императрицей Всея Руси, Елизавета не приобрела на троне ни великокняжеской спеси, ни чванства – она запросто и с удовольствием общалась с простыми людьми. Императрица от всей души полюбила Малороссию, особенно очаровал ее Киев, где она громко произнесла следующую фразу: «Возлюби меня, Боже, в царствии небесном Твоем, как я люблю народ сей благонравный и незлобивый».

Между тем, бывший церковный певчий из столь полюбившейся Елизавете Малороссии поднялся на недосягаемую высоту. Поселившись во дворце, в апартаментах, смежных с покоями государыни, он сделался открыто признанным участником всех удовольствий, всех поездок ее величества. Выходя из театра в сильный мороз, императрица заботливо запахивала шубу Алексея Григорьевича и оправляла ее, а на официальных обедах Разумовский всегда сидел за столом рядом с государыней. На него смотрели как на супруга императрицы, которая, если вдруг он заболевал, не отходила от его постели и даже обедала в его комнатах, смежных с ее собственными апартаментами. Чины и титулы продолжали сыпаться на Разумовского, словно из рога изобилия. Двигался императорский фаворит и по военной линии. В 1746 году он уже капитан-поручик главной в стране лейб-кампанской роты гвардии, еще через два года – подполковник лейб-гвардии конного полка, а в 1756-м – вообще генерал-фельдмаршал! Стоит отметить, что генерал-фельдмаршал Алексей Разумовский не имел никаких военных заслуг, не служил в армии и ни разу не бывал на поле боя. Не случайно, получая высшее воинское звание, Алексей Григорьевич, благодаря императрицу за чин, произнес: «Ты можешь из меня сделать кого пожелаешь, но ты никогда не сделаешь того, что меня примут всерьез, хотя бы как простого поручика». Но таково было желание императрицы Елизаветы: она не знала пределов в пожалованиях своему фавориту. Все было у возлюбленного российской императрицы. Кроме одного – титула царя! Но Алексея Григорьевича это совершенно не волновало.