Династия Романовых

Если следовать хронологии событий, то можно увидеть, что эта ссылка по времени связана с последним выступлением стрельцов в пользу Софьи. Но столкновения и конфликты с представителями клана Лопухиных начались у Петра еще до первого Азовского похода. Поскольку царь отказался от «клановой практики» и окружил себя новыми «служилыми» людьми, родственники Евдокии, не видя для себя возможности возвышения при своей ставленнице на троне, стали поддерживать не Петра, а Софью. Видимо, царица тоже заняла позицию своих родичей, и именно это царь считал проявлением ее глупости. Но в дальнейшем от этой глупости не останется и следа, и, как пишет Ф. Гримберг, «уже в деле царевича Алексея Лопухина действует совершенно четко и осознанно: цель ее – престол».

Несмотря на то что его ранний союз с Евдокией Лопухиной оказался неудачным, цель, поставленная Натальей Кирилловной, была достигнута – у молодого царя появился наследник. Однако спустя некоторое время династическая проблема возникла вновь. Теперь она была связана не столько с потомством, оставленным Иваном V, сколько с рождением детей во втором браке Петра с Мартой (Еленой?) Скавронской, получившей при крещении в православие имя Екатерины. У царевича Алексея появились соперники в собственной семье. По мнению многих современных историков, именно это обстоятельство сыграло роковую роль в конфронтации сына с отцом и привело в конечном итоге к гибели 28-летнего наследника престола. Чтобы разобраться в правомерности такой версии, необходимо обратиться к фактам, касающимся так называемого «дела царевича Алексея».

Загадочное «дело царевича Алексея»

Романовская концепция русской истории представляет царевича Алексея человеком чрезвычайно набожным, суеверным, «ревнителем старины», выросшим в страхе и недоверии к деспотичному отцу и являющимся его полным антагонистом. В соответствии с ней полностью подавленный волей своего великого родителя, в глубине души он ненавидел не только его самого, но и проводимые им в государстве реформы. В то же время сам будущий наследник большой империи вряд ли смог бы самостоятельно управлять ею: он испытывал отвращение к государственным делам, не питал никакого интереса ни к армии, ни к политике, ни к дипломатии. Все это обуславливало пристальное внимание к Алексею со стороны противников Петра, старавшихся использовать безвольного юношу в своих целях, толкнуть его на открытое выступление против отца. Став игрушкой в их руках, царевич якобы занялся подготовкой заговора, целью которого было свержение Петра I.

Хотя многое в этом историческом портрете Алексея соответствует действительности, есть в обстоятельствах его короткой и нелепой жизни и немало неясного. Вот что пишет об этом Ф. Гримберг: «До сих пор остается загадкой так называемое “дело царевича Алексея”. Мы достаточно легковерно относимся к версии об Алексее – “защитнике старины”. Но все же попытаемся понять, кто был Алексей Петрович и что с ним произошло. Хотя, если честно признаться, понять это непросто, да, пожалуй, что и невозможно». Сохранившиеся письма и другие документы, написанные царевичем, мало могут в этом помочь: уж очень он был скрытен и не всегда правдив. «Смысл некоторых писем Алексея не удается уяснить и сейчас, – писал в книге о Петре I профессор Н. И. Павленко. – Однако встречающиеся в них приписки “чтоб сие было тайно” или “как мочно тайно делать” свидетельствуют о стремлении скрыть от посторонних глаз и, прежде всего от отца, как собственные поступки, так и действия своей “компании”. Особенно плотным покровом тайны он окутывал свои связи с матерью и ее родственниками». По словам этого же историка, «переписываясь с духовником, царевич прибегал либо к шифру, либо к условному языку, понятному лишь его корреспонденту». И все-таки постараемся выяснить хотя бы некоторые детали жизни наследника престола, которые могли бы повлиять на столь драматическое решение династической проблемы Романовых.

Первые сомнения в правомерности версии об Алексее как о «защитнике старины» возникают уже при ознакомлении с основами его обучения и воспитания. По словам Н. И. Павленко, «первые годы жизни царевич проводил на половине матери, находясь под полным духовным влиянием этой ограниченной женщины и ее окружения, состоявшего из монахов, попов, карлиц и карликов, кликуш». Сам Алексей вспоминал: «Со младенчества моего несколько лет жил с мамою и с девками, где ничему иному не обучался, кроме избных забав». Поскольку «двор царицы жил иными интересами, в ином ритме, он довольствовался слухами, уязвлявшими самолюбие супруги», поступки Петра, «не укладывавшиеся в рамки традиционных представлений о царском поведении во дворце и за его пределами», там осуждали. Вполне естественно, что в такой враждебной по отношению к отцу атмосфере у мальчика сформировалась непреодолимая неприязнь к нему, с годами только усиливающаяся. Указывая на негативную роль, которую в этом сыграло окружение наследника, Н. И. Павленко писал: «Позже царевич признавался, что друзья все “больше отводили меня от отца моего и утешали вышеупомянутыми забавами и мало-помалу не только дела воинские и прочие от отца моего дела, но и самая его особа зело мне омерзела, и для того всегда желал быть в отлучении”».

С изъянами воспитания наследника все вроде бы понятно. Но упоминаемые им «избные забавы» детства вряд ли можно отнести к той «старине», защитником которой 28-летний Алексей якобы являлся. А никакой другой «старины» в его взрослой жизни и не было, ибо после заточения Евдокии в монастырь воспитанием десятилетнего царевича стала руководить сестра Петра, Наталья Алексеевна, бывшая его горячей сторонницей во всех преобразованиях. С этого времени меняется и программа его образования: после начального обучения чтению и письму по часослову теперь его учат арифметике и иностранным языкам (юноша свободно владел немецким и отчасти французским языками), а с 1709 года в течение трех лет обучают за границей геометрии, политическим делам (основам дипломатии?) и фортификации. Таким образом, можно заключить, что российский наследник получил европейское образование. И хотя, как он сам писал, обучение это было ему «зело противно и чинил то с великою леностию», преимущество в столь длительном пребывании вдали от России он, видимо, находил в европейском образе жизни и свободе от поручений отца. Никакой тоски по родным местам и своим близким царевич не испытывал. Единственным по-настоящему близким ему человеком был его старый духовник Яков Игнатьевич. Подтверждением тому могут служить строки из его письма к нему, отправленного из Варшавы в 1711 году. В нем Алексей сообщал, что в случае, если духовник умрет, «то уж мне весьма в Российское государство не желательно возвращение». Весьма любопытный факт, ибо свидетельствует о том, что еще задолго до своего бегства в Европу царевич высказывал мысль о возможности своего невозвращения в Россию.

Так откуда же взялся миф об Алексее – защитнике старины? В основе его лежит прежде всего всем известное тяготение царевича к монахам и кликушам, полное безразличие к тому, чем жила страна, и все та же ненависть к отцу и проводимым им реформам. Но это вовсе не означало, что, будучи весьма религиозным и ненавидя дела отца, он был намерен отстаивать старые порядки и обычаи, с которыми тот боролся. Ненависть и безразличие Алексея были продиктованы не столько его политическими убеждениями, сколько редкой леностью и слабоволием, в коих он и сам признавался: «Природным умом я не дурак, только труда никакого понести не могу». Вся политическая программа наследника была выражена в одной фразе: «Я когда стану царем, то старых переведу, а наберу себе новых по своей воле». Из этого конечно же трудно сделать какие-то выводы относительно ориентиров возможного правления Алексея. Однако Ф. И. Гримберг, соглашаясь с тем, что «очень трудно понять, какую политическую программу выдвигала “партия” царевича», делает такое предположение: «Совершенно ясно, что речь не шла о приостановке идущих реформ. Любопытно и то, что “род-клан” в качестве политической силы, кажется, окончательно сошел со сцены российской истории. За царевичем стоит уже, что называется не “партия”, а “группировка”». Интересно также участие матери царевича в этой интриге. Теперь и с ней уже не “клан”, а “группировка”, в которой главные роли принадлежат ростовскому епископу Досифею и ее возлюбленному Степану Глебову».[7]

Еще одним свидетельством «европеизации» Алексея может служить его брак с австрийской принцессой Софией Шарлоттой Бланкенбургской, через который Петр I сумел первым из Романовых породниться с Европой. Таким образом, ему удалось наконец-то достойно завершить усилия своих прадеда и деда и восстановить традицию династических браков. И хотя семейная жизнь царевича оказалась недолгой (в 1715 году принцесса умерла) и несчастливой, результатом ее стало рождение сына, Петра Алексеевича, которому было суждено стать императором Петром II. Алексей же, недовольный тем, что ему «жену… на шею чертовку навязали», еще до ее смерти обзавелся любовницей – Ефросиньей Федоровой, крепостной его учителя Никифора Вяземского. По иронии судьбы именно эта женщина, ставшая для царевича самым дорогим человеком, вскоре сыграет в его жизни роковую роль.

Однако ни годы, ни заграничное образование, ни семейная жизнь не изменили образ жизни царевича. Он и в 25 лет делу предпочитал развлечения, всячески уклонялся от поручений отца или выполнял их без интереса, из рук вон плохо. Потеряв терпение, Петр решил серьезно поговорить с нерадивым сыном. Тем более что в 1715 году у него появился еще один наследник – сын Петр от Екатерины. Его рождение стало крайне неприятным событием для царевича Алексея, которому теперь приходилось опасаться того, что ни он сам, ни его дети могут не унаследовать престол. Именно такая угроза прозвучала в адресованном ему отцом послании от 11 октября 1715 года. В нем царь писал, что если царевич не одумается и не изменит поведения, то будет лишен престола, «…ибо за мое отечество и люди живота своего не жалел и не жалею, то како могу тебя непотребного пожалеть. Лучше будь чужой добрый, неже своей непотребный». Из этих слов видно, что Петр уже тогда задумывался над тем, чтобы изменить порядок престолонаследия, введя передачу трона по завещанию, пусть и чужому, но доброму человеку.

Прочитав это послание, Алексей обратился за советом к своему лучшему приятелю, бывшему денщику Петра Александру Васильевичу Кикину. Тот посоветовал ему отречься от престола, сославшись на слабое здоровье. Царевич так и сделал, ответив отцу следующее: «Вижу себя к сему делу неудобна и непотребна, понеже памяти весьма лишен (без чего ничего возможно делать), и всеми силами умными и телесными (от различных болезней) ослабел и непотребен стал к толикого народа правлению, где требует человека не такого гнилого, как я».

Зная лукавый характер сына, Петр усомнился в искренности его клятвы об отречении от престола, сказав «тому верить невозможно», и в следующем письме потребовал от него недвусмысленного ответа: «…так остаться, как желаешь быть, ни рыбою ни мясом, невозможно, но или отмени свой нрав и нелицемерно удостой себя наследником, или будь монахом, ибо без сего дух мой спокоен быть не может…». И опять под влиянием пройдохи Кикина, сказавшего, что «клобук не гвоздем к голове прибит», Алексей дал согласие на постриг. Как показали последующие события – бегство царевича в Европу, его жалобы на отца и поиск защиты от него у влиятельных покровителей, – все это было притворным, рассчитанным на то, чтобы выждать время до того часа, когда трон освободится, ибо монашеский удел был не для него. Нельзя не согласиться с аргументами, приводимыми в связи с этим Н. И. Павленко: «Внешняя покорность сына и его готовность отречься от престола или постричься в монахи являлись чистейшим обманом. Пребывание в монастыре, на которое так охотно соглашался царевич, могло устроить лишь человека, решившего полностью отказаться от мирской суеты и мирских забот. Подобных намерений у него не было и в помине. Поэтому келья, где можно было отсидеться в ожидании смерти отца, считалась не лучшим местом жительства, ибо хотя клобук и не был прибит к голове гвоздем, но, как остроумно заметил В. О. Ключевский, сменить этот головной убор на корону представлялось затруднительным. Пребывание в монастыре, кроме того, должно было сопровождаться отказом от мирских удовольствий, в том числе потерей Ефросиньи, занимавшей все больше места в его сердце. Именно поэтому Алексей решил бежать за границу». В ноябре 1716 года он тайно прибыл в резиденцию вице-канцлера венского двора Шенборна.

Бегство наследника – случай в российской истории поистине беспрецедентный. Как пишет Ф. Гримберг, «прежде Романовы ни с чем подобным не сталкивались. Петр единолично представлял в Европе Россию и династию». Теперь же на международной арене у него появился соперник в лице собственного сына, который, чтобы заручиться поддержкой в Европе, отправился туда с жалобами на отца. По словам исследовательницы, «он жаловался на дурное обращение в Москве с его покойной супругой и на то, что он сам и дети его ущемлены в правах, а ему даже грозит гибель…». Интересно, что при этом «защитник старины», судя по его маршруту, искал помощи в самом сердце католической Европы – в Вене, Риме и Неаполе.

Поступок сына стал тяжелым ударом для царя. «Можно вообразить себе тревогу и даже отчаяние Петра, – пишет Ф. Гримберг. – С “внутренним выступлением” справиться было не так трудно. Но то, что сын пытался потеснить его с внешнеполитической арены, подорвать его репутацию, – вот это было для Петра очень и очень серьезно и опасно». Только благодаря многомесячной закулисной дипломатии, проведенной по его указанию Петром Толстым и Александром Румянцевым, Алексея, находившегося в бегах около полутора лет, в феврале 1718 года удалось вернуть в Россию. Именно тут и развернулись полные драматизма и загадочности события, которые составили так называемое дело царевича.

Сразу же по прибытии в Москву Алексей, видимо, понял, что его игра в наследники русского престола полностью проиграна. Теперь он желал бы сделаться «частным лицом» и жениться на своей возлюбленной Ефросинье. По крайней мере, в последнем письме к ней царевич выражал надежду на то, что его «от всего уволят, что нам жить с тобою, будет бог позволит, в деревне и ни до чего нам дела не будет». После первой встречи с отцом эта надежда еще больше окрепла. Тот пообещал сыну прощение при условии безоговорочного отказа от претензий на трон, а также полного признания своей вины и выдачи тех, кто посоветовал ему бежать за границу. Так появляется «дело царевича Алексея», которое вел сам Петр.

На первом же допросе в страхе за свою жизнь царевич, чтобы выгородить себя, выдал отцу множество сообщников, которые тотчас были арестованы и допрошены «с пристрастием», т. е. под пытками. По результатам «сыска» многие из них были казнены, в том числе главный советчик царевича Кикин, Большой-Афанасьев, сопровождавший его за границу, дьяк Воронов и люди из «группировки» Евдокии Лопухиной – Степан Глебов, расстриженный епископ Досифей, Пустынский, Журавский и другие. Однако, как указывает Ф. Гримберг, «эта расправа с политическими противниками не приняла характер “всеобщего сыска”», поскольку «никаких “народных выступлений” в поддержку Алексея Петровича и его сторонников не произошло…». Сам царевич подписал 3 февраля отречение от престола, после чего был обнародован официальный манифест о лишении его права наследовать престол. В нем наследником был объявлен сын Екатерины – трехлетний Петр.

Опального царевича перевезли из Москвы в Санкт-Петербург и посадили под домашний арест. Радуясь, что остался жив, он просил царя только об одном: позволить ему жениться на Ефросинье, которую в апреле 1718 года после разрешения от бремени также доставили в Петербург. Однако ее показания на допросе Петру неожиданно дали делу новый ход. Перепуганная женщина рассказала о новом заговоре, который якобы готовил против царя Алексей. В связи с этим бегство царевича выглядело уже не как безобидный поступок сына, покинувшего страну ради того, чтобы избавиться от монастырского заточения, а как измена, а этого Петр не прощал никому, даже родному сыну. Кроме того, он понял, что среди его ближайших советчиков и «бородачей» из духовенства столько недовольных, что наказать их всех будет крайне затруднительно. И тогда Петр нашел поистине иезуитский ход: он направил письма духовным иерархам и светским чинам с просьбой вершить суд над царевичем, а судьями назначил вельмож, являвшихся главными подозреваемыми в заговоре. Лучшего решения проблемы трудно было найти. В результате каждый из судей, пытаясь оправдаться перед царем, перекладывал всю вину на других, а все вместе – на Алексея, отводя ему роль «жертвенного барашка».

14 июня 1718 года, на следующий день после объявления о суде над царевичем, он был заключен в Петропавловскую крепость, где на допросах неоднократно подвергался пыткам. Об одном из таких истязаний упоминает в своей книге «2000 лет. День за днем» Сергей Мерцалов: «Однажды крестьянин графа Мусина-Пушкина Андрей Рубцов видел, как Алексея завели в какой-то сарай, откуда потом раздавались крики и стоны. Рубцова, который рассказал это двум своим односельчанам, сослали на каторгу, а его собеседники были казнены за дерзкие рассуждения об этом событии. Неудивительно, что вскоре Алексей признается в том, что замышлял против царя заговор и собирался убить отца для того, чтобы самому занять российский престол. Это признание развязало следствию руки, и дело завертелось».

Следствие велось недолго, и уже 24 июня судьи в количестве 120 (!) человек вынесли царевичу смертный приговор. О том, что происходило в последующие дни вплоть до его смерти 26 июня, историки пишут по-разному. Одни, в их числе профессор Н. И. Павленко, считают, что приговор царевичу не был приведен в исполнение и что «через два дня он умер, видимо, вследствие пережитых нравственных и физических испытаний». Другие, в частности С. Мерцалов, указывают на факты, якобы свидетельствующие о том, что Алексей был казнен: «В день казни, в восьмом часу утра, в крепость приехал царь с девятью ближайшими сановниками. Опять пытки, опять требование признать, что признался не под пытками. Все это происходило после того, как смертный приговор был уже вынесен. Пытка продолжалась три часа. Царевича казнили в шесть пополудни». Еще об одной версии смерти Алексея, ссылаясь на дореволюционный источник, упоминает Ф. И. Гримберг: «В 1905 году в августовской книжке “Русской старины” было опубликовано сообщенное А. А. Карасевым письмо Александра Румянцева к Дмитрию Ивановичу Титову. Это письмо содержит подробное описание убийства царевича, тайно осуществленного по тайному же приказу царя Румянцевым, Толстым, Бутурлиным и Ушаковым. Имеется ли оригинал этого послания и где он хранится, мне неизвестно…»

Но и без того загадок в деле несчастного царевича предостаточно. На одну из них через месяц после его смерти намекает сам Петр, который в письме из Ревеля писал Екатерине, «что покойник нечто открыл (расскажу), когда бог изволит вас видеть; я здесь услышал такую диковинку про него, что чуть не пуще всего, что явно явилось». На основе этого загадочного высказывания Петра Н. И. Павленко делает следующее предположение: «Не подразумевались ли под “диковинкой” полученные царем сведения о том, что Алексей предпринимал шаги к тому, чтобы из Неаполя бежать в Швецию и добывать престол при помощи войск Карла XII? Догадка на этот счет подтверждается донесением барона Герца, руководителя шведской делегации на Аландском конгрессе, в котором он сетовал на то, что с отдачей Алексея в руки Толстого и Румянцева упущена возможность получить выгодные условия мира».

Не выясненными остаются и многие вопросы, связанные с доносом на царевича его возлюбленной Ефросиньи. Что заставило ее свидетельствовать против него: страх за свою жизнь или другие мотивы? Неясно и происхождение этой женщины: есть сведения, что крепостная Вяземского была финкой. Неизвестна дальнейшая судьба как самой Ефросиньи, так и рожденного ею от Алексея ребенка: родился ли он мертвым, умер ли после рождения или… был при рождении убит?

Несомненным является только то, что смерть Алексея не разрешила волновавшего Петра вопроса о своем преемнике. Дело в том, что его сын от Екатерины, объявленный им наследником, умер вслед за Алексеем в 1719 году в четырехлетнем возрасте. А поскольку, по словам современников, «царица вследствие полноты вряд ли в состоянии будет родить другого царевича», проблема престолонаследия вновь встала перед российским монархом с особой остротой…

Трон по завещанию

По преданию, во время отпевания в Троицком соборе малолетнего царевича Петра Петровича среди гробовой тишины вдруг кто-то крикнул царю: «Петр, твоя свеча погасла!» Действительно, мужская линия Романовых была близка к пресечению. В живых оставался только сын царевича Алексея – малолетний Петр Алексеевич. Однако царь не мог, да и не желал допустить его восшествия на престол. Он не питал особой любви к внуку, считая, что характером и способностями он может пойти в своего отца. Петр не желал признавать в нем свое «семя», опасаясь предательства – по принципу «яблоко от яблони»… В этой ситуации необходимо было найти новое, нетривиальное решение династической проблемы.

Нужно сказать, что поисками такого решения Петр начал заниматься задолго до потери наследников. Как государь, который большую часть своей жизни проводил в военных походах и кампаниях, он осознавал, что подвергается опасности и рискует внезапно погибнуть на поле брани. Петр понимал, что на случай таких непредвиденных обстоятельств должно иметь какой-то документ или завещание, регламентирующее порядок престолонаследия. О его готовности к такому повороту событий может свидетельствовать одно очень загадочное происшествие, связанное с неудачным для российской армии Прутским походом.

А дело было так. 7 июля 1711 года немногочисленные русские войска перешли границу Молдавии, но уже через несколько дней были прижаты к правому берегу реки Прут огромным, в пять раз превосходящим их по численности полчищем турок и крымских татар. Положение россиян оказалось безнадежным. После переговоров Петру удалось заключить с великим визирем 12 июля Прутский мирный договор, согласно которому, вернув Турции Азов и потеряв выход к Азовскому морю, он сам и его армия избегали плена. Столь мягкие условия договора, по свидетельствам современников, стали результатом подкупа: Екатерина, находившаяся вместе с мужем в этом походе, якобы пожертвовала все имевшиеся при ней деньги и драгоценности. Возможно, этим поступком она спасла не только честь русской армии, но и жизнь Петра. Однако за два дня до заключения договора, не будучи уверенным в благополучном исходе похода, он якобы составил завещание следующего содержания: «Господа Сенат! Сим извещаю всем, что я со своим войском без вины или погрешности со стороны нашей, но единственно только по полученным ложным известиям в четы-рехкраты сильнейшею турецкой силою так окружен, что все пути к получению провианта пресечены, и, что я, без особливыя божия помощи ничего иного предвидеть не могу, кроме совершенного поражения, или что я впаду в турецкий плен. Если случится сие последнее, то вы не должны меня почитать своим государем и ничего не исполнять, что мною, хотя бы по собственному повелению, от вас было требуемо, покамест я сам не явлюся между вами и в лице своем. Но если я погибну и вы верные известия получите о моей смерти, то выберите между собою достойнейшего мне в наследники».

Подлинник письма-завещания не сохранился. Впервые оно было опубликовано на немецком языке в 1785 году собирателем преданий и рассказов о Петре I Яковом Штелиным. В 1786-м завещание появилось в печати уже на русском языке. До сих пор среди историков ведется полемика о возможности написания царем этого документа. Одни, ссылаясь на некоторые выявленные ими несообразности в содержании письма, считали его подделкой. Так, известный историк XIX века Н. Г. Устрялов обращал внимание на то обстоятельство, что Петр I не мог поручить Сенату избрание преемника в случае своей гибели, ибо у него был в то время прямой наследник – царевич Алексей. Отношения отца и сына в те годы еще не достигли такой остроты, чтобы царь лишил его престола.

Однако другой выдающийся историк дореволюционной России С. М. Соловьев с доводами Устрялова не соглашался. Он считал, что «решительно отвергать» достоверность завещания не следует. Этой же точки зрения придерживается и известный знаток Петровской эпохи Е. П. Подъяпольская. Но безоговорочно утверждать, что Петр был автором такого документа, можно будет только в случае обнаружения его подлинника. А пока несомненным остается лишь одно – Петр неоднократно повторял, что бегство с поля боя ставит труса вне общества. Русский царь всегда подчеркивал, что он наравне с другими несет бремя службы и не жалеет «живота своего»: «…ему житие свое недорого, только бы жила Россия!»

На основе истории с письмом-завещанием можно сделать предположение, что мысль о передаче престола любому человеку, избранному по воле действующего монарха, Петр вынашивал давно. Но только в 1722 году он воплотил ее в новом, не имевшем аналогов в мире «Уставе о наследии престола». Подводя под Устав довольно сильную аргументационную базу, которая апеллировала к традиционным авторитетам – религии и истории, Петр ссылался на принцип «правды монаршей», который дает царю право произвольного выбора наследника. По вполне понятным причинам Устав начинался так: «Понеже всем ведомо есть, какою авессаломскою злостию наделен был сын наш Алексей…» А далее, исходя из этой самой «авессаломской злостии», Петр фактически отменил право на престол не только сына Алексея, но и своего внука – Петра Алексеевича. Вот как характеризует этот документ Н. И. Павленко: «Этот акт отменял “недобрый обычай”, по которому старший сын автоматически становился наследником престола. Отныне назначение наследника зависело от воли “правительствующего государя”, причем рукой Петра сделано одно существенное дополнение: государь, назначив преемника, мог изменить свое решение, если обнаружит, что наследник не оправдывает надежд. Царь придавал этому акту огромное значение и принудил клятвенным обещанием всех высших сановников безоговорочно его выполнять».

Следовательно, теперь престол мог достаться Петру Алексеевичу только в том случае, если этого захочет сам Петр I. И хотя в глазах всей страны внук был единственным легитимным наследником, в церквях царскую фамилию поминали так: «Благочестивейшего государя нашего Петра Великого, императора и самодержца всероссийского, благочестивейшую великую государыню нашу императрицу Екатерину Алексеевну. И благоверные государыни цесаревны. Благоверную царицу и великую княгиню Параскеву Федоровну. И благоверного великого князя Петра Алексеевича. И благоверные царевны великия княжны». Это означало, что внук Петра I стоял ниже своих теток-цесаревен (дочерей императора).

Императору казалось, что он сам сумеет выбрать достойного продолжателя своего дела, «дабы сие было всегда в воле правительствующего государя, кому оной хочет, тому и определит наследство, и определенному, видя какое непотребство, паки отменит, дабы дети и потомки не впали в такую злость, как выше писано, имея сию узду на себе».[8]

Итак, теперь Петр мог сам назначить себе преемника. Только вот реальный выбор у него был узок и беден…

Из пленницы в императрицы

Лишившись двух наследников и не желая делать своим преемником внука, Петр фактически не имел подходящей кандидатуры на престол по мужской линии. Что же касается женщин, то и здесь существовали определенные препятствия для их воцарения, поскольку обе его дочери, Анна и Елизавета, были рождены до вступления родителей в законный брак, т. е. до венчания. И хотя после его официального бракосочетания с Екатериной в 1712 году они были, что называется, «привенчаны», по старым российским законам все равно не имели права на престол. Понимая это, Петр изменил законодательство таким образом, чтобы оно облегчало положение незаконнорожденных и они могли по распоряжению родителей становиться наследниками.

Были ли у Петра планы относительно передачи престола дочерям – неизвестно. Скорее всего, что нет, поскольку старшая из них – Анна – готовилась стать женой герцога Голштинского и уехать из России (что и произошло в 1727 году)[9], а младшей – Елизавете – к моменту его кончины не исполнилось и 15 лет. Таким образом, единственной кандидатурой оставалась только супруга императора – Екатерина.

О том, что у Петра было намерение оставить государство на «друга сердешного, Катеринушку», может свидетельствовать хотя бы то, что в последние годы своей жизни он позаботился о том, чтобы провозгласить ее императрицей и официально короновать. Обосновывая ее права на титул императрицы в обнародованном в 1723 году манифесте, он объявлял ее постоянной своей помощницей, хотя фактов ее активного участия в государственной деятельности почти не приводил. Это решение, по словам Н. И. Павленко, вряд ли было продиктовано тем, что Петр вдруг «обнаружил государственную мудрость у своего “друга сердешненького”», «но у нее, как ему казалось, было одно важное преимущество: его окружение было одновременно и ее окружением, и она, быть может, опираясь на это окружение, будет вести государственный корабль старым курсом». Ведь в течение их долгой супружеской жизни Екатерина была не столько самостоятельной политической фигурой, сколько отражением Петра. Недаром известный историк С. Соловьев называл ее «знаменитой ливонской пленницей», светившей «не собственным светом, а заимствованным от великого человека».

Да и могло ли быть иначе при том жизненном пути, который выпал на долю Екатерины? Ведь судьба этой «мекленбургской Золушки» была поистине фантастической. Попавшая в плен в ходе военных действий в Ливонии неграмотная служанка-прачка, происхождение которой до сих пор точно не выявлено, в короткий срок становится фавориткой Петра I, затем его женой, императрицей и, наконец, первой женщиной – единовластной правительницей России. Этот прецедент предопределил ход развития страны почти до конца XVIII века, которому было суждено стать веком правления женщин. Без Екатерины I вряд ли было бы возможно царствование Елизаветы I, а затем и Екатерины II.

Чем же молоденькая служанка мекленбургского пастора Глюка Марта Скавронская (в замужестве Раабе), будущая Екатерина I, околдовала сурового русского царя? Возможно, внешней миловидностью? Но поскольку многие авторы ее прижизненных портретов, несомненно, приукрашивали облик подруги великого Петра, то трудно сказать, отличались ли в действительности ее черты изысканной красотой или классической правильностью. А вот то, что эта женщина, лишенная какого бы то ни было образования и воспитания, была от природы наделена удивительным тактом, подчеркивали все историки. Она в высшей степени умела являть перед мужем горе к его горю, радость к его радости и вообще быть неравнодушной к его делам и начинаниям. Екатерина была наделена тонким пониманием характера своего вспыльчивого супруга, умением усмирять его. В то же время она могла и потешить Петра, была верной исполнительницей его желаний и угодницей его страстей и привычек. Но более всего его подкупала ее страстность и необычайная пластичность натуры, позволявшая ей без труда приспосабливаться к любым поворотам судьбы. Петр не мог надивиться ее способности и умению превращаться, как однажды он выразился, «в императрицу, не забывая, что она не родилась ею». Кроме того, Екатерина была энергична и неутомима: без труда переносила изнурительные походы, могла спокойно жить в палатке и делать двойные и тройные переходы верхом.

Петр, несомненно, искренне любил эту неординарную женщину, но при этом головы не терял. «…Забывать службу ради женщины непростительно. Быть пленником любовницы хуже, нежели быть пленником на войне; у неприятеля скорее может быть свобода, а у женщины оковы долговременны», – говорил он. Тем не менее, долго не решаясь преступить обычаи своих предков, лишь через пять лет после знакомства с Екатериной Петр, по слухам, в 1707 году все-таки тайно обвенчался с безродной пленницей. Официально этот брак был освящен церковью только в 1712-м, когда у супругов уже росли две дочери.

Став законной женой русского царя, Екатерина уже получила право наследовать престол. Но Петру этого показалось мало. Получив 22 октября 1721 года от Сената титул императора, он организовал 7 мая 1724-го торжественное коронование в императрицы и супруги. Казалось бы, все свидетельствовало о том, что именно Екатерина Алексеевна станет его преемницей на троне. Но не прошло и полгода, как отношения между супругами из теплых и доверительных превратились в натянутые и отчужденные. Причиной тому стали арест и последующая казнь 30-летнего Виллима Монса, брата Анны Монс, бывшей фаворитки царя. Расследование и суд по его делу длились менее недели, после чего палач без промедления отрубил немцу голову. Относительно этого события историки называют две версии: официальную и созданную людской молвой. Вот как писал о них профессор Н. И. Павленко: «Суд, вынесший столь поспешный и суровый приговор Монсу, нашел его виновным в том, что он злоупотреблял доверием императрицы и за взятки добивался от нее милостей просителям. Обвиняли его и в сравнительно мелких по тем временам хищениях казны. Такова была официальная версия преступления Монса. Однако молва связывала казнь Монса не с злоупотреблениями, а с его интимными отношениями с императрицей. Петр позволял себе нарушать супружескую верность, но не считал, что таким же правом могла владеть и Екатерина».

По всей вероятности, на самом деле имело место и то, и другое: измена изменой, но в бумагах Монса нашли много документов, которые вскрывали огромные злоупотребления царицы и ее приближенных[10]. А это уже пахло не только амурной, но и прямой государственной изменой жены монарха. Поэтому Екатерина во время расследования этого дела была на волосок от гибели. Поговаривали, что Петр собирается поступить с ней так же, как английский король Генрих VIII с Анной Болейн, т. е. казнить. Вице-канцлер Андрей Остерман потом приписывал себе заслугу в том, что именно он уговорил императора не рубить голову супруге, поскольку после этого ни один порядочный европейский принц не возьмет замуж цесаревен. Но и при таком – самом удачном – исходе уделом Екатерины в ближайшее время мог стать монастырь с тюремными условиями жизни. Взбешенный показаниями Монса, Петр в приступе необузданного гнева (а обуздать его умела только Екатерина) едва не убил своих дочерей и порвал завещание в пользу супруги. Только после длительной беседы с Андреем Остерманом он поутих, но с женой оставался холоден. Петр хотя формально и простил ее, но прежнее доверие к ней у него исчезло.

По мнению Н. Павленко, именно ухудшением отношений между супругами «объясняется тот факт, что Петр не воспользовался им же установленным правом назначать себе преемника престола и не довел акт коронования Екатерины до логического конца». Официальная коронация лишь закрепляла за ней и ее детьми определенные права, включая их на более или менее «законных» основаниях в круг претендентов. После происшествия с Монсом царь конечно же уже не мог доверить государство обманувшей его женщине. Хотя, надо отметить, что и до измены супруги он, оказывается, рассматривал возможность появления нового избранника на престол. Предположения такого рода исследователи связывают с загадочной историей его любви к Марии Кантемир. И несмотря на то что в ней больше вопросов, нежели ответов, сбрасывать со счетов эту версию не стоит. Хотя бы потому, что появление в жизни Петра этой молодой красивой и образованной девушки в свое время не на шутку встревожило императрицу.

Последняя любовь Петра I

Известно, что Екатерина довольно снисходительно относилась к мимолетным связям мужа. И даже длительный роман Петра с Анной Монс не поколебал в ней уверенности в прочности своего положения как супруги, советчицы и помощницы императора. Тем не менее она зорко следила за тем, чтобы никто из соперниц не вздумал сместить ее. Задача не из легких, поскольку, даже старея, Петр завел целый штат метрессок – около 400 человек, и порою некоторыми из них увлекался всерьез. Но лишь одно из этих увлечений вызвало у императрицы серьезные опасения. И не без оснований. Речь идет о 20-летней молдавской княжне Марии Кантемир, которую многие исследователи жизни и деятельности Петра называют его последней любовью.

С отцом Марии, молдавским господарем Дмитрием Кантемиром, императора связывала долгая человеческая и боевая дружба. Рискуя своей головой, Кантемир поддержал Петра и стал его союзником в неудачной турецкой кампании. Впервые маленькая Мария познакомилась с императором во время Прутского похода, когда сам Петр чуть не попал в плен, а ее отец лишился всех своих владений. Вместе с русской армией Дмитрий Кантемир с семьей прибыл в Россию, где получил княжеское достоинство, значительную пенсию и обширные имения в Харьковской губернии. Вскоре овдовевший князь женился на юной знатной красавице Настасье Трубецкой, и все семейство Кантемир закружилось в вихре светской жизни. Одна лишь высокообразованная, не по годам серьезная Мария, которая интересовалась науками, знала несколько языков, поддерживала тесные связи с австрийскими, прусскими и французскими дипломатами, поначалу всячески пыталась избегать этих пустых и утомительных увеселений. Но вскоре ее отсутствие на балах вызвало у Петра недовольство. А когда он в 1721 году сделал ее одной из своих метрессок, девушке пришлось в обязательном порядке участвовать в торжественных ассамблеях и маскарадах.

Теперь уже трудно сказать, кто первым поспособствовал сближению Петра с Марией. Существует свидетельство, что к этому делу приложил свою руку старый товарищ Дмитрия Кантемира, хитрый интриган Толстой. Да и сам отец Марии не только не препятствовал, а и всячески поощрял сближение российского императора со своей дочерью. Он в тайне мечтал породниться с ним и с его помощью освободить Молдавию от османского ига. Что же касается самого Петра, то тот по-прежнему думал о сыне, который бы стал преемником его дела, и возникшее в нем чувство к молодой девушке вселяло в него надежду на возможность появления наследника. Может быть, поэтому одно время Петр держал Марию на одной ноге с царицей Екатериной: обе появлялись с ним на смотрах и ассамблеях, сидели рядом с ним за одним столом. В 1722 году Петр отправился в далекий Персидский поход, в котором кроме супруги Екатерины его сопровождало и семейство Кантемир, в том числе беременная от него Мария. Путь русской армии из Москвы через Нижний Новгород, Казань и Астрахань обещал быть долгим и тяжелым, но, несмотря на все тяготы походной жизни, княжна предпочла быть рядом с отцом своего будущего ребенка.

Можно только догадываться, сколько плелось интриг и ходило сплетен вокруг потенциальной матери наследника Петра. Но главная интрига, несомненно, исходила от императрицы. Ведь беременность Марии конечно же представляла для нее реальную угрозу. А вдруг у нее родится мальчик, сын императора? Зная характер супруга, Екатерина не исключала такого варианта, что Петр может избавиться от нее так же, как и от первой жены. Вот что писал в связи с этим в депеше от 8 июня 1722 года французский посол в России Капредон: «В случае рождения сына у княгини царица опасается развода с нею и брака с любовницей, по наущению князя Валахского». И чтобы не допустить этого, Екатерина начала действовать быстро и решительно.

Драматическая развязка этой истории произошла в Астрахани, где Мария Кантемир вынуждена была остаться с мачехой и младшим братом Антиохом. Если верить некоторым источникам, друзья императрицы, которая к этому времени уже была вполне самостоятельной фигурой на российской политической сцене, нашли способ избавиться от опасности. У Марии, которая достаточно хорошо переносила беременность, внезапно случились крайне тяжелые преждевременные роды. В результате их родившийся ребенок погиб, а жизнь самой княжны долгое время находилась под вопросом. По свидетельству же Валишевского и Шерера, никакого ребенка не было: «…по возвращении из кампании Петр застал любовницу в постели, в опасном положении после выкидыша».

Правдивее всего выглядит следующая версия: роды у Марии все же произошли, но оказались неудачными, и новорожденный мальчик вскоре умер. Вот как описывает эти события Майков: «Пока происходила эта экспедиция (Персидский поход Петра. – Прим. авт.), в Астрахани, на государевом рыбном дворе, где было отведено помещение для Кантемирова семейства, совершилось издалека подготовленное темное дело. Княжна Мария преждевременно разрешилась недоношенным младенцем. Есть известие, что эти роды были искусственно ускорены мерами, которые принял Поликала, врач семьи Кантемиров, состоявший также при Царицыном дворе, – руководил же действиями Поликалы не кто иной, как приятель князя Дмитрия П. А. Толстой. Ему не впервой было играть двойственную роль: сближая княжну с Петром, он в то же время хотел быть угодным Екатерине; несчастная княжна оказалась его жертвой, хрупкой игрушкой в его жестких руках. Теперь супруга Петра могла быть покойна; опасность, которой она боялась, была устранена». Одним из подтверждений участия в интриге с юной Кантемир Петра Толстого является то, что в 1724 году, после коронации Екатерины, он был возведен ею в графское достоинство.

Как только Мария оправилась после болезни, Дмитрий Кантемир увез всю свою семью в Орловское имение, где в 1723 году и скончался. Что же касается Марии, то она стала вести замкнутый образ жизни. В 1724 году, после уличения в измене Екатерины, разгневанный на жену Петр сделал попытку возобновить с Марией отношения, но это ни к чему не привело. Император уже сильно болел, а в январе 1725 года его не стало. Мария же после его смерти отвергла несколько выгодных предложений руки и сердца от видных женихов и вернулась к типичной для одинокой женщины жизни. До конца своих дней она хранила верность своей первой и единственной любви – императору Петру Великому. По преданию, на смертном одре она шептала: «Иду к тебе, Петр». По другой версии, что-то бормотала на персидском языке. А кто-то даже якобы слышал имя Тамерлана. Так и не суждено было сбыться мечте Петра о новом наследнике. И все-таки, будучи уже прикованным к постели, потеряв речь, он пытался решить судьбу российского престола. Но как именно? На этот счет существует немало предположений, но вряд ли кому-то уже удастся доказать их достоверность.

«Завещание» Петра I… отредактированное Наполеоном

В ночь на 28 января 1725 года метавшийся в предсмертной агонии император потребовал перо и бумагу, чтобы назвать в завещании своего преемника. Но ослабевшей рукой он успел четко начертать всего одну фразу: «Отдайте все…», после чего откинулся на подушки и вскоре скончался. Разобрать все остальное, написанное им, было невозможно. Так по злой иронии судьбы человек, сделавший себя, по сути, единственным вершителем судеб страны, оказался не в состоянии воспользоваться узаконенным им правом определения наследника престола. Как здесь не вспомнить слова великого русского историка В. О. Ключевского, сказавшего: «Редко самовластие наказывало само себя так жестоко, как в лице Петра этим законом 5 февраля!»

Не менее жестокое наказание выпало и на долю созданной им империи, над которой в отсутствие преемника царской власти нависла угроза хаоса. В борьбе за право посадить на трон своего претендента тут же схлестнулись друг с другом две противоборствующие придворные группировки. Сторонники Петра, так называемые «птенцы гнезда Петрова», во главе с А. Меншиковым делали ставку на вдову императора Екатерину, а старая знать, во главе которой стояли князья Голицыны и Репнин, желавшая наконец-то оттеснить от трона «безродных выскочек», – на малолетнего Петра, сына царевича Алексея. Спор, как обычно, разрешился с помощью штыков: в решающий момент у дворца появились прибывшие по распоряжению Меншикова два гвардейских полка, потребовавшие отдать престол «матушке Екатерине». Так уже в день кончины Петра его супруга стала императрицей Екатериной I. Вполне вероятно, что именно так произошло бы даже в том случае, если бы государь оставил завещание на чье-то имя.

Но на этом история с недописанным Петровским завещанием не окончилась. Спустя некоторое время она породила массу мифов о так называемом «Тестаменте» российского императора, который якобы содержал планы «захвата Европы». Сразу скажем, что этого фальшивого документа, неоднократно использовавшегося противниками России для обвинений в ее адрес, в действительности не существовало. Что, впрочем, не мешало живучести разных слухов и ссылке на него многочисленных самозванцев, претендовавших в разное время на российский престол. В частности, известная авантюристка «княжна Владимирская» (Тараканова), выдававшая себя за законную дочь русской императрицы Елизаветы Петровны, в качестве доказательства ссылалась сразу на три подложных «завещания» – Петра I, Екатерины I и Елизаветы. Вот только их текстов обнаружить не удалось.

Известный российский писатель Ю. Семенов в свой книге «Версии. Смерть Петра» пишет: «Два документа появились на Западе (да и в России имели хождение среди старообрядской оппозиции) после смерти Петра I. В первом назойливо подчеркивалось, что император умер от “дурной почечной болезни”. Второй документ был прямо-таки “государственным” подарком для противников России: речь идет о “завещании” Петра, в коем тот “повелевал завоевать Запад”, сделать Россию хозяином Европы, превратить ее в центр новой империи, подвластной религии православия. Петр не успел написать завещание (или ему не позволили это сделать). Кому же было выгодно представить великого преобразователя в глазах Европы захватчиком и коварным агрессором? Где же находится тот самый текст этого “завещания”? Где и при каких условиях и обстоятельствах он был пущен в обращение?» Попробуем хотя бы частично ответить на эти вопросы.

Известно, что один из вариантов «Завещания» Петра I был изложен в книгах французского историка Ш. Лезюра (в 1812 или в 1807 году) и парижского драматурга, журналиста и издателя Ф. Гайярде (в 1836 году). Начиналось оно такими словами: «Во имя святой и нераздельной Троицы мы, Петр, император и самодержец всероссийский, всем нашим потомкам и преемникам на престоле и правительству русской нации». А далее излагались 14 основных пунктов, которыми должны были руководствоваться будущие правители России:

«1. Поддерживать русский народ в состоянии непрерывной войны, чтобы солдат был закален в бою и не знал отдыха: оставлять его в покое только для улучшения финансов государства, для переустройства армии и для того, чтобы выждать удобное для нападения время. Таким образом, пользоваться миром для войны и войною для мира в интересах расширения пределов и возрастающего благоденствия России.

2. Вызывать всевозможными средствами из наиболее просвещенных стран военачальников во время войны и ученых во время мира для того, чтобы русский народ мог воспользоваться выгодами других стран, ничего не теряя из своих собственных.

3. При всяком случае вмешиваться в дела и распри Европы, особенно Германии, которая, как ближайшая, представляет более непосредственный интерес.

4. Разделять Польшу, поддерживая в ней смуты и постоянные раздоры, сильных привлекать на свою сторону золотом, влиять на сеймы, подкупать их для того, чтобы иметь влияние на выборы королей, проводить на этих выборах своих сторонников, оказывать им покровительство, вводить туда русские войска и временно оставлять их там, пока не представится случая оставить их там окончательно. Если же соседние государства станут создавать затруднения, то их успокаивать временным раздроблением страны, пока нельзя будет отобрать назад то, что было им дано.

5. Делать возможно большие захваты у Швеции и искусно вызывать с ее стороны нападения, абы иметь предлог к ее покорению. Для этого изолировать ее от Дании и Данию от Швеции и заботливо поддерживать между ними соперничество.

6. Всем российским императорам жениться только на германских принцессах.

7. Англия: добиваться всемерного союза.

8. Продвигаться на север к Балтике и на юг к Черному морю.

9. Воевать против турок и персов, имея конечной целью овладение Константинополем и Левантом.

10. Австрия: открыто поддерживать союз, но втайне провоцировать против нее недоброжелательство, конечная цель – установить над ней протекторат России.

11. Вместе с Австрией теснить турок.

12. Провозгласить себя защитником православных в Речи Посполитой, Венгрии и Оттоманской империи с целью дальнейшего подчинения этих держав.

13. Организовать главенство в мире России, Франции и Австрии, постепенно преобразовав этот триумвират в полное господство России.

14. Если пункт 13-й будет отвергнут Францией и Австрией, покорить Европу военным путем».

Таким образом, «Завещание» якобы предписывало преемникам Петра путем войн и дипломатических интриг подчинить себе всю Европу, разделить Польшу, нейтрализовать Турцию и завоевать Индию, добившись в конечном итоге полной евразийской гегемонии. Комментируя его, Ш. Лезюр призывал французское общество: «Бдительность тем более необходима, что уже давно у русского двора есть четкий план, от которого он не отступает и все части которого тесно взаимосвязаны, но который приводится в действие постепенно, по мере того, как события и обстоятельства это позволяют». А далее он убеждал соотечественников в том, что единственная страна, последовательно защищающая Европу от врага, – это Франция, что у границ континента стоит огромная армия азиатов и варваров, управляемая воинственно настроенной элитой, которая якобы уже более столетия ведет завоевательную политику. Французскому обывателю внушалось, что русские – угроза всей Европе и только победоносные наполеоновские войска принесут свободу угнетенным народам и заставят русских расторгнуть союз с Англией.

Созданный Лезюром образ врага был призван накануне вторжения армии Бонапарта в Россию подготовить общественное мнение, заставив французов поверить в то, что их император вершит правое дело, спасая мир от русской агрессии. Поэтому французское правительство приложило особые усилия к распространению этой книги. Вот что писал в связи с этим известный советский писатель В. Пикуль в своем романе «Пером и шпагой»: «Французская армия шагнула за Неман, а тираж книги Лезюра догонял штабы Наполеона, подстегивая отстающих, воодушевляя сомневающихся…»

О пропагандистской направленности фальшивки, состряпанной французским историком, свидетельствует множество фактов. В частности, когда зимой 1812 года уже разгромленная французская армия бежала из пределов России, солдаты Кутузова обнаружили в захваченных неприятельских штабах сотни экземпляров этого объемистого сочинения. Британский генерал при штабе русских войск сэр Роберт Вильсон также отмечал в своем дневнике, что в Вильно находят множество копий книги Лезюра, написанной якобы по личному распоряжению Наполеона и изданной под прямым надзором французского правительства.

Однако, как полагают многие историки, появление фальшивого «Завещания» Петра I стало возможным благодаря стараниям не только одного Лезюра. Столь фантастические планы русского завоевания всей Европы, несомненно, являются результатом коллективного творчества, в котором прослеживается и польский след. Одним из подтверждений тому может служить такой факт. В 1879 году в берлинских архивах был найден чрезвычайно интересный документ – меморандум польского генерала Михаила Сокольницкого «Мнение о России», составленный в 1797 году. В нем звучит та же идея о русской военной опасности, нависшей над Европой и всем миром, основанная на тексте «Завещания» Петра I. Автор меморандума пытался реализовать идею создания польского легиона во Франции и расписывал ужасы русского завоевания, которое легион должен будет остановить. Между тем очевидно, что в конце XVIII века раздел Польши и крайнее обострение русско-французских отношений создали самую благоприятную почву для появления антирусского апокрифа. Но в 1797 году этот страстный призыв польского эмигранта не показался французскому правительству актуальным. А вот в 1811—1812 годах Наполеон посчитал мифический «план Петра I» удобным средством для обработки французского и европейского общественного мнения в условиях войны с Россией, и генерал Сокольницкий был призван в Париж, где принял активное участие в секретных приготовлениях к нападению. Текст его меморандума, отредактированный Бонапартом, был включен в книгу Ш. Лезюра «О росте Русской державы от ее возникновения до начала XIX века».

Но каким же образом Сокольницкий стал обладателем «завещания» Петра I? Оказалось, что в 1912 году его тезка проводил исследования в архиве МИД Франции и обнаружил копию документа, написанного польским генералом. В нем шла речь о том, что во время варшавского восстания 1794 года М. Сокольницкий обнаружил среди прочих документов пресловутый «план» Петра I по покорению Европы. Но времени у него было мало и он смог запомнить лишь основные его пункты. На основе их он будто бы составил затем свой меморандум, толчком к написанию которого послужил разбойничий раздел Польши.

Позже так называемый «план» Петра I превратился в политическое завещание. В 1824 году в саксонском Лейпциге вышел анонимный сборник, в котором содержалось два «политических завещания» – Петра I и Наполеона. Тем самым неизвестный автор старался показать, насколько опасны для германских государств давящие с востока и запада соседи. Именно в этом сборнике появляется собственно термин «завещание», благодаря которому этот документ приобретает весомое значение для XIX века.

Теперь политикам потребовался человек, который «причесал бы» историю «завещания», создав из нее, так сказать, красивую легенду. И такой человек вскоре объявился. Им оказался парижский журналист Фредерик Гайярде.

Секретная находка шевалье де Эона

В 1836 году Гайярде издал книгу беллетризованных мемуаров «Записки кавалера д’Эона». Того самого шевалье де Эона – знаменитого авантюриста, французского дипломата и разведчика, полжизни считавшегося мужчиной, а полжизни – женщиной. С 1755-го по 1760 год он состоял на службе при французском посольстве в Петербурге.

История появления загадочного шевалье в России напоминает начало увлекательного приключенческого романа. Летом 1755 года по пыльным дорогам Пруссии ехала карета, в которой находились двое путешественников: шотландский дворянин Дуглас-Макензи и молодая девушка, его племянница. Их дорога лежала через Польшу и побережье Балтийского моря в Саксонию. Цель поездки состояла в геодезических изысканиях и осмотре известных рудников. Но в действительности конечным пунктом ее была Россия, а под видом племянницы шотландца скрывался загадочный д’Эон. Путешественники были агентами разведки – так называемого «секрета короля» Людовика XV и направлялись в Петербург для выполнения его особого задания. Именно российские приключения шевалье впоследствии и были положены в основу его «Записок».

Мало того, что их герой был личностью скандально известной, так и сам автор книги, Ф. Гайярде, отличался весьма пылким воображением. А тут еще и время оказалось для такой публикации подходящим – на повестке дня снова стоял польский и восточный вопрос. Написанные на основании всех мыслимых и немыслимых анекдотов, эти мемуары собрали в себе самые невероятные сведения, львиная доля которых, по признанию автора, была выдумана им самим. И вот в таком «высокохудожественном» произведении был опубликован полный текст «Завещания» Петра I. Во введении к книге Гайярде писал: «В 1757 году кавалер д’Эон привез в Париж драгоценный документ, открытый им благодаря его тесной, безграничной дружбе с императрицей Елизаветой и бесконтрольным изысканиям в самых секретнейших царских архивах… Это, по словам д’Эона, буквально верная копия с завещания, оставленного Петром Великим его потомкам и преемникам на троне».

Сразу же стоит заметить, что оригинала «Завещания», добытого якобы д’Эоном, никто так и не нашел. Но это не помешало этот текст, который на самом деле представлял собой отредактированное «резюме» из книги Ш. Лезюра, с тех пор неизменно использовать дипломатией и публицистикой тех европейских держав, которые находились во враждебных отношениях с Россией, против нее. Между тем абсурдность описанного в «Записках» видна невооруженным взглядом. Возникает вопрос, каким образом шевалье, роясь в царских архивах и не зная русского языка, мог установить, что найденный им документ является именно тайным завещанием Петра I? Или почему Людовик XV, чье задание он выполнял, получив столь важный компромат против России, никогда ни одним словом не упомянул о том, что знает о его существовании?

Немаловажен еще один вопрос: откуда Гайярде взял мемуары кавалера д’Эона? Ведь подлинные его документы хранятся в архиве на набережной д’Орсэ и в них нет ничего общего с тем, что ему было приписано журналистом. В том числе в них нет ни малейшего следа «Завещания» Петра I. Более того, д’Эон ясно высказывается о том, что даже не подозревал о существовании подобного документа.

Кстати, большую часть своих документов бывший разведчик увез в эмиграцию в Англию. Впоследствии они стали предметом шантажа и торга с Версалем. Часть своих бумаг д’Эон обменял на большую ежегодную пенсию в 12 тысяч ливров. Некоторые свои особенно пикантные письма он оставил у себя как гарантию регулярных денежных выплат из Парижа. И разве не характерно, что со своей стороны Людовик XV выговорил условие, что д’Эон будет ходить только в женском платье (дескать, кто поверит сплетням, распространяемым старой девой)… и вновь сделал его агентом «секрета короля». Последующие два с лишним десятилетия в жизни этого «капитана драгун в юбке» были заполнены то сотрудничеством, то новым шантажом в отношении версальского двора. К этому времени шумная известность скандального экс-шпиона осталась позади. Да и к России она не имела никакого отношения. Как заметил один остроумный англичанин, «месье д’Эон стал своей собственной вдовой».

На самом деле, мешая в своей книге о приключениях французского авантюриста правду с вымыслом, Гайярде завершил создание нового стереотипа «русской опасности», который стыковался со старым – «русского варварства». Вскоре работа в этом же направлении была продолжена. Теперь за дело взялся еще один поляк – Л. Ходзько. Находясь в эмиграции в Париже, этот юрист в 1839 году выпустил книгу «История Польши», в которую также был включен текст «Завещания» Петра I. Автор сопроводил его пространными размышлениями о «коварных» замыслах российского императора. Главный смысл их был таков: русские чрезвычайно опасны, так как «у них программа есть» и они строго ей следуют. Отсюда вывод – необходимо сдержать русского монстра.

Вопрос о «Завещании» Петра I снова был поднят в 1848 году во время восстания в Венгрии. Венгерский посланник в Париже, граф Л. Телека, выпустил тогда брошюру на трех языках, в которой утверждал, что русская политика приобрела не только наследственно агрессивный, но и иррациональный, не поддающийся объяснению характер. Но на этом вариации на тему программы действий, начертанной якобы российским императором своим потомкам, не иссякли. Несуществующий документ оказался очень живучим. К его созданию в течение двух столетий приложило руку немало людей. Причем начало этой работе, как выяснили современные исследователи, было положено еще задолго до смерти Петра I…

Нестареющая фальшивка

Довольно оригинальная версия происхождения текста пресловутого «Завещания» была высказана украинским историком-эмигрантом Орестом Субтельным. Он нашел в истории его создания… «мазепинский след». В качестве аргументов ученый приводит следующие факты. В 1710 году в Бендеры к шведскому королю Карлу XII прибыл изгнанный из Москвы по подозрению в шпионаже венгерский посланник Мате Талаба. С собою он привез некий документ, который, по его словам, свидетельствовал о внешнеполитических планах Петра I. В Бендерах Талаба не задержался – отплыл сначала в Стамбул, а затем отправился в Париж. А вот документ, который он якобы достал в тайных архивах, остался в Бендерах. Венгерский шпион продал его Карлу XII за 10 тысяч талеров. Но шведский монарх не пожалел денег – добытый посланником документ стоил того. Ведь его можно было показывать в Европе как доказательство агрессивности русского царя. Так заведомая фальшивка впервые была запущена в машину пропаганды.

От Карла документ попал в руки генеральному писарю Войска Запорожского Филиппу (Пылыпу) Орлику, который сбежал в Бендеры после поражения шведов под Полтавой вместе с гетманом Мазепой. Тот его отредактировал, переставил в нем кое-какие акценты и пустил в печать. Курса войны это не изменило, а сам писарь с небольшой группой «мазепинцев» навсегда остался в эмиграции. По словам Субтельного, именно в этой группе трудами сына Филиппа Орлика, Григория, состоявшего на службе во внешнеполитическом ведомстве Людовика XV, и пошли гулять по свету легенды о грандиозных завоевательных планах Петра I. Особенно широко они проникли в умы и настроения польской знати. Этому во многом способствовало то, что копии дневников Орлика попали в библиотеку Адама Чарторыйского, с которой впоследствии тесно работал будущий составитель фальшивого завещания Петра Михаил Сокольницкий. Кто знает, предполагает Субтельный, может быть, этот подложный документ действительно явился последней местью гетмана И. Мазепы и его помощника Ф. Орлика русскому царю?

В дальнейшем, в том числе и с помощью фальшивого завещания, особенно настойчиво поддерживались антирусские настроения в сфере тайной дипломатии Людовика XV. Французский посол в Польше граф де Брольи, тесно связанный с ней, неоднократно указывал на «проекты Петра Великого», которые реализует уже в своей внешней политике Екатерина II. В связи с этим он писал: «Грубый, но величественный гений Петра Великого породил неизвестный (тайный) проект, адресованный его наследникам, – занять место среди великих держав Европы. Впрочем, речь идет не о каких-то реальных документах Петра и не о результатах сравнительного анализа политики Петра и Екатерины, а о стереотипе “Екатерина II – продолжательница дела Петра I”».

Враждебность внешней политики Франции и России наблюдается на протяжении почти всего XVIII века. Окончательно испортила русско-французские отношения Французская революция. Не случайно после нее появляется и фальшивое «Завещание Екатерины II». В нем французский радикальный мыслитель С. Марешаль вложил в уста российской императрицы такие слова: «Надеюсь, что верный моим планам Российский орел расправит свои могучие крылья, чтобы обрушиться на сею преступную страну, где кровь короля пролилась под рукой его народа».

Аналогичным образом имя Петра Великого упоминалось всякий раз, когда речь заходила о русских планах, связанных с завоеванием Константинополя. О них, ссылаясь на свои беседы в 1739 году с фельдмаршалом Минихом, рассказывает в «Письмах о России» Франческо Альгаротти. Французский перевод этой книги вышел в 1769 году, в начале русско-турецкой войны. Именно в это время Вольтер, друг и корреспондент Альгаротти, размышляет об аналогичных планах в письмах к Екатерине II, подсказывая ей основные черты будущего «греческого проекта». По свидетельству Г. Державина, императрица в конце правления, осенью 1792 года, говорила ему: «Я не умру без того, пока не выгоню турков из Европы, не усмирю гордости Китая и с Индией не осную торговлю». Французы сразу же делают вывод: «Россия, уже столь могущественная, станет одной из империй, опасных для всего мира и торговлей своей, и числом жителей». Французский историк Кольсон долго призывал к Крестовому походу против России. Причем опять-таки без ссылок на надежные источники уверяя, что Петр намеревался завоевать не только Индию, но и Бирму.

О «завещании» Петра упоминали в своих русофобских статьях, написанных во время русско-турецкой войны 1855—1856 годов, даже К. Маркс и Ф. Энгельс. По их мнению, этот «документ» будто бы свидетельствует об агрессивности и «внутреннем варварстве России». Хотя им ли было не знать, что в кругу серьезных историков уже тогда был решен вопрос о том, что «завещание» – грубая фальшивка. Тем не менее она использовалась снова и снова всякий раз тогда, когда в Европе готовилась очередная военная авантюра против России или же разворачивался новый этап «холодной войны». Так, во время Крымской кампании «документ» был вновь перепечатан. В Париже его текст развешивали на зданиях. В середине XIX века появилось также несколько книг, оправдывающих высадку англо-французско-сардинско-турецкого десанта в Крыму. Эта операция преподносилась как исключительно «превентивный удар», призванный опередить планы России по захвату всего мира. Для английских «ястребов» фальшивка служила доказательством русского заговора по захвату Индии – тогдашней английской колонии.

Но и это еще не все. После некоторого затишья в 1912 году французские газеты вновь подняли на щит этот сфабрикованный документ. С их подачи был поднят шум в иранской прессе о том, что будто бы Россия, согласно заветам Петра Великого, намеревается не только захватить Турцию с Персией, но и полностью истребить по всей Азии исламскую веру, заменив ее христианством. Недрогнувшей рукой фальсификаторы истории приписали российскому императору такие строки: «Мы нашли государство сперва источником разума, я же при помощи водолаза мыслей довел корабль до предназначенной цели, до берегов назначения и знаю, что мои наследники путем энергичных мероприятий приступят к увеличению этого государства и сделают из него обширный океан… Тогда не трудно будет завладеть оставшимися государствами, не встретив никакого препятствия, и стать диктатором всей Европы. После этого довершится завоевание всех других государств, и вы сделаетесь правителями всего мира». Бред конечно же но ведь находились те, кто этому верил!

В Германии вспомнили о «завещании», когда Гитлер стал готовить нападение на СССР. В 1939 году в Берлине было опубликовано исследование Генриха Дерриса «Русские вторжения в Европу в эпоху Петра Великого». И в 1941 году, когда гитлеровцы напали на Советский Союз, германское министерство пропаганды, чтобы оправдать агрессию, по указанию Геббельса вновь вытащило на свет эту фальшивку с соответствующими комментариями. Упор в них делался на то, что Германия встанет во главе священного похода, который должен навсегда покончить с многолетними планами русских завоевать весь земной шар. Не осталось без употребления «Завещание» Петра и в послевоенные годы.

Самое удивительное, что отечественные историки почему-то долгими десятилетиями не осуществляли хотя бы малейших попыток критически проанализировать эту фальшивку. Первым, кто поставил под сомнение подлинность завещания, был Георг Беркхольц. Как это ни парадоксально, но именно этот чистокровный немец, работавший в Риге библиотекарем, не будучи профессиональным историком, в течение шестнадцати лет (1859—1875) в статьях и брошюрах упорно доказывал подложность петровского «документа». Видимо, ему, как добропорядочному подданному Российской империи, просто надоело, да и было стыдно, что по Европе столько лет гуляет открытая ложь. Свою точку зрения он пытался доказать с помощью текстологического анализа «завещания» и работ, в том числе и речей, Наполеона. Беркхольц писал: «И тут и там те же общие мысли, те же заключения, а в местах, где биографы цитируют собственные слова императора, те же образы, те же выражения, которые можно найти и в речах Наполеона, и в документах, диктованных им». Таким образом, рижский библиотекарь пришел к выводу, что автором фальшивки был сам Наполеон. Это же заключение он сделал и исходя из принципа «кому выгодно». Впоследствии, в 1863 году Беркхольц издал в Брюсселе брошюру «Наполеон I – автор завещания Петра I», которая переиздавалась в 1872 и 1877 годах. В ней он «вызывал на бой» сторонников аутентичности завещания, требуя показать ему оригинал документа. На что никто так и не откликнулся.

Русский историк Е. П. Карнович в 1875 году заявил, что так называемый «завоевательный план» Петра I составил кавалер д’Эон. А в 1877-м в журнале «Древняя и новая Россия» было опубликовано исследование С. Н. Шубинского «Мнимое Завещание Петра I». С тех пор подложность этого документа неоднократно демонстрировалась академической наукой разных стран. Кульминацией в этой длинной череде исследований стала публикация Е. Н. Даниловой «Завещание Петра Великого». В ней были последовательно освещены факты появления фальшивки, ее историография, история использования в политических целях и проблема авторства. По мнению историка, главным доводом, отвергающим подлинность этого текста, являлись несоответствие изложенных в нем завоевательных планов реальной политике Петра I и его преемников. Россия никогда не захватывала чужие земли, а лишь возвращала свои, «исконные», и обеспечивала безопасность своих границ. Как и Карнович, Данилова считает автором фальшивки известного своими авантюрными похождениями французского дипломата шевалье д’Эона. Вместе с тем, она полагает, что к «завещанию» мог приложить руку и французский посол в Польше, граф де Брольи, доработавший его.

Из всего этого можно сделать несколько заключений. «Завещание» имеет своей исторической основой реальную внешнюю политику России XVIII века, превратно истолкованную в антирусском духе. Более всего в «документе» просматриваются интересы Франции и Польши. Автор его не был знатоком внешней политики Петра. Из-за этого в тексте имеется целый ряд ошибок и неточностей. Петр не написал ни строчки из текста, сделавшегося знаменитым под его именем. Но царь сделал нечто большее и лучшее. Одиннадцать первых параграфов «Тестамента» были вообще признаны довольно точным изложением политики, преследуемой Россией с 1725 года и успехов в достижении ее могущества. На основании этого Е. Н. Данилова считает: «Вот истинное Завещание великого мужа, не таившееся в секретных архивах, но начертанное на виду у всех, отпечатанное на облике современного мира при всей Европе, служившей свидетельницей. Вот его дело, общий обзор которого нам остается сделать».

Путь к трону через заговоры и смерть

Отсутствие завещания не помешало решить вопрос о преемнике (вернее преемнице) Петра I, буквально в считанные часы после его смерти. Стоило лишь вывести два гвардейских полка на площадь перед дворцом, и новоиспеченная вдова императора сама стала императрицей Екатериной I. На сей раз все обошлось без крови. Но это относительно спокойное воцарение стало скорее исключением, нежели нормой престолонаследия. С кончиной Петра Великого для России началась эпоха дворцовых переворотов и загадочных смертей в высших эшелонах власти. Характеризуя ее, Ф. Гримберг отмечает, насколько отличается в XVIII веке процедура перехода трона следующему монарху от той, которую мы наблюдали при первых Романовых: «Уже не требуются в качестве псевдовыборных органов никакие земские соборы, сенаты, верховные советы. Чтобы получить всероссийскую императорскую корону, теперь довольно поддержки кучки авантюристов в мундирах… Как же легко осуществляется после Петра I вся эта чехарда воцарений!»