Записки для моих потомков – 2

Вот только в школу с утра идти неохота. Холодновато, да и вообще… Я говорю маме: «Можно, я сегодня прогуляю? Скажу, что заболел. А то у меня там есть одна ученица, сил нет учить её, прямо беда». А мама мне: «Как не стыдно, это же неправда, ты совершенно здоров! Иди и учи!» Как в анекдоте получается…

Пока он говорил, у меня пропало всякое желание плакать. Даже слёзы высохли на щеках. Мне стало жалко Юрия Михайловича. Директорам, конечно, совсем врать нельзя. Когда я вырасту, ни за что не соглашусь стать директором.

– Юрий Михайлович, а хотите, я больше не буду вас бояться?

– Очень хорошо, – обрадовался он. – Только тебе, Валентина, для этого надо будет математику учить. А я теперь всё знаю и не буду твоего папу в школу вызывать. Ты сама ему всю правду скажешь. Ну как, по рукам?

– По рукам!

И мы весело ударили ладонь об ладонь.

Моя сестрёнка Анжелика

Я понимаю, почему взрослые заводят себе ребёнка. Потому что им скучно, и никто не задаёт вопросов, и никто не просит купить игрушку или мороженое. Было бы странно, если бы мама вдруг начала просить папу купить ей игрушку. Все стали бы, наверное, смотреть на неё как на ненормальную. Вот почему ребёнок необходим. А ещё его можно нарядно одеть, завязать большие банты и взять с собой в гости. Все спрашивают тогда:

– Чьё это милое дитя?

А мама, очень довольная, отвечает:

– Это моя девочка.

И если я веду себя хорошо, мамины подружки восторгаются:

– Вылитая мама, такая же симпатюлька!

Или:

– Ах, это папины глазки!

Но так было раньше, а теперь мне, наверное, придётся умереть, потому что у мамы с папой появился ещё ребёнок и я им стала уже не нужна. Когда покупают какую-нибудь вещь, её берегут, вытирают тряпочкой и думают: «Как хорошо, что она у меня есть!» Но потом вещь портится, и её безжалостно выбрасывают в мусор, а взамен покупают новую. Так случится и со мной.

Я принесла много горя своим родителям. Вот и вчера папу вызывали в школу за то, что я написала толстым фломастером на куртке Сашки Иванова из третьего «б»: «Нет коня – сядь на меня». Но папа-то здесь при чём? Просто Сашка каждый день дёргал меня за косички. Я не выдержала, взяла ножницы и отрезала обе косички, а потом спряталась в раздевалке, нашла Сашкину куртку и написала на ней про коня. Тут меня увидела Ленка Сивцева и наябедничала учительнице. Но ничего, сегодня я успела бросить в Ленкин портфель игрушечную мышку. Ленка боится грызунов, а эта мышь абсолютно как настоящая, её мне подарил Олег. Теперь Сашкина мама требует, чтобы её сыну купили новую куртку, потому что фломастер не отстирывается. А кто купит мне новые косички?..

Мама лежит в больнице. Папа ходит весь радостный и каждому сообщает, даже если его не спрашивают:

– Девочка! Четыре кило!

Ну и что? Я хоть и худая, вешу без двух килограммов тридцать, а никто и не думает этим хвастаться. Если бы они хоть мальчика завели, а то снова решили взять девочку, ну прямо никакой фантазии!

Вчера Анастасия Павловна, наша соседка снизу, спросила меня: «Ну что, пелёнки стирать будешь?» Ещё чего! Пусть памперсы покупают. А может, они собираются подержать меня дома для стирки и завёртки пелёнок на их нового ребёнка, чтобы сэкономить на памперсах? А потом, когда он сам научится в них заворачиваться, сдадут меня в детский дом?

Присматривать за мной иногда приходит соседка справа Оля, потому что папе некогда. Нужны деньги, он вечерами работает на своей другой работе, которая называется «халту́ра», а дядя Сеня как раз в командировке.

Оля уже взрослая, ей целых восемнадцать лет, но она ещё не женилась. Приходит и говорит: «Валентинка, ты пока поиграй, а я сейчас приду». Будто я маленькая! Отсутствует она довольно долго.

Я вытаскиваю из её сумки блокнот и читаю, что она написала на этот раз. Я знаю, что нельзя читать чужие записи, но ведь блокнот из сумки всегда сам выглядывает. Он называется «дневник», а правильнее было бы назвать «ночник». Новая запись:

«Снова ночь. Я не сплю. Как я люблю тебя, Костя!» Я видела этого Костю. Он совсем некрасивый, у него под носом рыжие усы. Наверное, они скоро поженятся. Было бы здорово, если б у них родился ребёнок с усами. Я никогда не видела по-настоящему усатых детей.

Ленка говорит, что видела женщину с бородой, но, наверное, врёт. Она вообще большая врушка, а когда надо, не умеет соврать. Например, когда мы были помладше, я ей однажды сказала:

– Попроси у Анастасии Павловны конфет, она сегодня несла в прозрачном пакете целых три коробки. Только не говори, что я прошу, а будто твоей маме надо немного для гостей. Тогда она даст.

А дура Ленка пошла и ляпнула:

– Анастасия Павловна, Валентинка сказала, что моя мама просит у вас для гостей немного конфет.

И опять мне попало.

Вечером мы с папой ходили к маме в больницу. Нас почему-то не пустили. Мы разговаривали через окно. Мама была вся светленькая, в белом халате и с белым лицом. Глаза у неё были усталые. Я подумала, что сильно люблю свою маму несмотря ни на что и, может быть, всё ей прощу.

– Я буду писать тебе из детского дома каждый день! – закричала я, и мой голос немножко задрожал.

Папа странно на меня посмотрел, дёрнул за руку и сказал:

– Не говори глупостей.

Тут принесли маленьких, и мама показала мне сестрёнку. Через окно было трудно её разглядеть, поэтому папа посадил меня к себе на плечо. Я увидела, что сестрёнка хорошенькая и глазки у неё закрываются, как у куклы. Наверное, родители правы: ради такого замечательного ребёнка можно без сожаления избавиться от неудавшегося первого. Я даже немного перестала обижаться, потому что мне стало как-то гордо за свою сестрёнку, ведь она такая красивая, как настоящий мотылёк в коконе.

Когда мы с папой шли домой, он вдруг спросил:

– А с чего ты взяла, что мы хотим сдать тебя в детдом?

Я ему объяснила и добавила, что уже не сержусь и надеюсь, что они каждый выходной будут привозить мне коробки с шоколадом и мороженым, мне это вполне подходит. Папа сначала засмеялся, а потом сказал, что так я им влечу в копеечку.

Мы пришли домой и включили телевизор. Как раз шёл футбол, но папа не стал его смотреть. Лицо у него было серьёзное и немного грустное.

– Ты ведь знаешь, что у меня есть старший брат дядя Костя? – спросил он. – В детстве мы были очень привязаны друг к другу. Он всегда выручал меня и заступался, даже если я был виноват. Однажды я взял бабушкину икону Николая Чудотво́рца, отнёс её в хлев к хрюшкам и спрятал под корыто. Зачем – уже и не вспомню. Я был тогда маленький и глупый. Свинки каким-то образом икону вытащили, разорвали, оклад разломали. Бабушка показала улики деду. Дед, хоть сам в Бога не верил, бабушкину веру уважал. Призвали нас с Костей к ответу: «Кто?!» А надо сказать, что рука у деда была тяжёлая и ремень широкий. Доставалось нам нечасто, но основательно.

Вот стою я и трясусь от страха. Тут Костя шагнул вперед и сказал: «Это я сделал. Ведь Николай Чудотворец – святой, а бабушка нам говорила, что святые кого угодно от грязи очистят. Уж больно мне хотелось на чистых свиней поглядеть». Дед захохотал. Бабушка долго обижалась, потом простила, и никому не попало. Костя икону почистил, заклеил, новую рамку смастерил. Сказал мне: «Эх ты, гусь лапчатый. Пришлось врать из-за тебя». Ему было стыдно. А я вдруг понял, что если думать только о себе, другим от этого плохо».

Папа вздохнул:

– Мой старший брат… Я, дочка, очень скучаю по нему. Он живёт очень далеко, в другой стране. Теперь мы только по электронке переписываемся. Это ужасно, но ничего нельзя поделать. У взрослых тоже не всё получается так, как хотелось бы.

Мы разговаривали с папой долго-долго, и я нечаянно рассказала ему про дневник соседки Оли и про то, как мы с Олежкой насыпали камешков в почтовый ящик Анастасии Павловне. Почему-то хотелось, чтобы папа меня отругал, а он опять вздохнул, погладил меня по голове и сказал:

– Бедное моё дитя.

Перед сном папа ещё немного рассказал мне о дяде Косте и своём детстве. Когда он пожелал мне спокойной ночи, я всё-таки спросила: действительно ли они с мамой не сдадут меня в детский дом, где ни у кого нет родителей? Папа уверил, что не сдадут. Ведь я такая же любимая дочка, как и маленькая, ничуть не меньше.

– А как бы ты хотела её назвать?

– Анжéлика, – сказала я. – Если назвать ее Леной или Катей, то ведь эти имена меняются на Ленку и Катьку, а это обидно. А Анжелику, как не крути, обидно не назовёшь.

Папа подумал-подумал и согласился. Потом он пошёл спать, а я тихонько включила лампу, развела краски и стала рисовать на обоях больших муми-троллей. Когда моя сестрёнка увидит рисунки, она обрадуется. Я думаю, и родители будут довольны, ведь стены стали такие красивые.

Я, кажется, смогу полюбить маленькую Анжелику. Мы никогда не разъедемся по разным странам, потому что кто же тогда будет защищать её в чужой стране от плохих людей, наводнений и пожаров? Я постараюсь быть ей хорошей старшей сестрой. А когда буду совсем старой, может быть, завещаю Анжелике носовой платок с узелком, в который завязаны мои воспоминания, и кота Мурзика. Ведь это самое лучшее, что у меня есть.

Подарок для Деда Мороза

Мы с Олегом решили приготовить к новогодней ёлке такой костюм, чтобы все ахнули. А приз мы потом поделим. Мы придумали сделать костюм робота. Выпросили в магазине большой картонный ящик и коробку поменьше и выкрасили их серебристой краской. Олег нарисовал на ящике разные цветные кнопочки, просверлил в коробке-голове отверстия для глаз и приладил к ней антенну от сломанного приёмника. Теперь надо было придумать руки. Олег сообразил, что можно выдрать пружины из старого дивана, который стоит в лоджии, и приделать к ним папины боксёрские перчатки. Мы долго выкорчёвывали пружины и всё-таки вытащили. Я, конечно, знала, что нам попадёт за диван, но зато мы получили первый приз – огромного, размером почти с меня, Микки-Мауса. Жаль, что его не разделить на двоих. Олег великодушно оставил игрушку мне.

Папа Олега купил ему петарды. Мой папа тоже принёс петарды, но мне их не дали. Боятся, что я подорву весь дом. А Олежкина мама добрая, она разрешила нам взорвать одну петарду. Это было здо́рово до ужаса! Искры от петард пёстрые, весёлые, как водяные брызги на солнце. А ещё его мама дала нам медовые жевательные резинки. Мы надували из них пузыри, у кого больше получится. Они лопались и залепляли нам лицо. У Олега надулся такой большой пузырь – настоящий воздушный шарик! Он был прозрачный, дрожащий, а лопнув, накрыл не только лицо, но и волосы Олега. Мы побежали в ванную и принялись отдирать жвачку от волос. Бесполезно – она ещё больше запуталась.

Я взяла ножницы и предложила:

– Давай, Олег, я некоторые кусочки жвачки на волосах отстригу, пока мама не заметила. (Это было как игра в парикмахерскую.) Как вас подстричь – под канадку или по-другому?

– Валяйте под канадку. Только уши не отстригите, они мне ещё пригодятся.

– Ой, канадка почему-то не получилась! Я вас, оказывается, под ёжика буду стричь.

– Валяйте под ёжика.

И я всё стригла и стригла, волос на полу становилось всё больше, а на Олежкиной голове всё меньше.

– Ой, ёжик тоже не получился. Мне вас придется под ноль подстричь.

Олег немножко приуныл, хотя и так был уже почти лысый, только сзади торчали несколько одиноких клочков. Он вздохнул и сказал:

– Что ж делать, раз такая жизнь.

Я отрезала оставшиеся клочки, и когда увидела, что Олег взаправду сидит с совсем голой головой, мне стало страшно. Я заволновалась и спросила:

– Вас опрыскать одеколоном?

Но Олег уже не хотел играть в парикмахерскую. Он посмотрел в зеркало, и лицо у него вытянулось, как у лошадки. Тут внезапно зашла его мама и вся остолбенела. А у меня от страха мозги словно набились ватой и перестали соображать.

Мама закричала, всё перепутав:

– Ой, сылая логова! (Вместо «лысая голова».)

Меня вдруг нечаянно разобрал какой-то нервно-паралитический смех. Я так засмеялась, будто кто-то защекотал по рёбрам, и никак не могла остановиться. Олег тоже сначала хихикнул, а потом прямо закатился. Мама Олега сильно покраснела. Лицо у неё стало сердитое, щёки надулись, и вдруг она схватилась за бока, прыснула и как давай хохотать! Когда мы успокоились, мама вытерла слёзы и сказала, что, конечно, смешного мало, но нет и ничего страшного. Волосы отрастут до лета. И даже подарила мне на прощание одну петарду. Я, конечно, её спрятала.

Весь вечер петарда не давала мне покоя – так хотелось её взорвать. Я знала, что будет шум, а после этого, чего доброго, ещё скажут, что я стащила папину петарду. Поэтому я достала из шкафа большую фарфоровую супницу и налила туда доверху воды, чтобы шум остался в воде. Закрывшись в комнате, зажгла петарду и быстро бросила её в супницу. Раздалось «бумк!» – и супница разлетелась на куски! На «бумк» прибежала мама и запричитала над осколками. Папа тут же схватил меня за руку, крича, что ему надоели мои дикие выходки, и поволок по квартире, не зная, куда девать. Потом он притащил меня обратно в мою комнату. Они с мамой вышли и заперли дверь на ключ.

Это было ужасно обидно. Тем более что завтра наступит Новый год, а я ещё не успела хорошо рассмотреть ящик с игрушками и ёлку, которая стоит в прихожей. Я сидела в комнате, как в тюрьме, и даже нарочно потушила свет. Но родители не обращали никакого внимания на заточённого в темницу ребёнка. Я скучала, скучала, а потом случайно уснула.

Утром взрослые занимались своими делами, им было не до меня. Мама что-то готовила, папа быстро установил ёлку и велел мне повесить игрушки. Потом пришёл Олег. Родители дружно ойкнули, когда увидели его лысую прическу. У меня было плохое настроение, играть ни во что не хотелось. Олег походил, посмотрел мои книжки и спросил, чего я такая унылая. Я призналась, что мама с папой меня не любят.

– Кто сказал «мяу»? – вдруг весело спросил папа (он, оказывается, стоял в дверях и всё слышал). – А ну-ка, одевайтесь живо, мы с вами сейчас отправимся в лес к партизанам!