Современный русский историко-фантастический роман

Некоторые критики, впрочем, полагают, что первая и вторая части эпопеи перенасыщены «средствами спасения» героев. Их столько, высказывает в одной из интернетовских эхоконференций свое мнение С. Бережной,

«что герои в принципе могут выбирать, чем именно уконтрапупить ворога. Рог Гэсэра. Ножны Эскалибура. Перстень Духов. Подпоручик-чех. Дух Ксении. Крестное знамение. Это, с одной стороны, вселяет в читателя уверенность, что уж до конца трилогии (речь идет о второй части эпопеи. — Е. П., И. Ч.) герои дотянут при любом раскладе, а с другой — производит это впечатление некоторой избыточности. Например, многажды для спасения от неизбежной смерти оказывается достаточным лишь вспомнить о роге Гэсэра, и это приелось».

Хотя, признает критик, соображения, которыми руководствовался Валентинов, ясны.

«Его герои, единожды коснувшись „теневой стороны“, в отличие от зримой реальности, обречены сталкиваться с нею вновь и вновь. Но эта „теневая сторона“, в отличие от зримой реальности, этически сбалансирована — ибо в ней действуют персонифицированные этические начала (братья Лха, Силы Света, Силы Тьмы). Следовательно, столкновение с этой „второй“ реальностью влечет за собой не только вражду Темных, но и помощь Светлых. И эта „гонка вооружений“ неизбежно приведет к эскалации вокруг героев магических сил и событий, что, собственно, и происходит».

В этой связи справедливы сопоставления сюжетов романов Валентинова с компьютерными играми и фильмами об Индиане Джонсе.

«Совпадения налицо, — утверждает И. Феоктистов, — тут и там герои, чтобы спасти свои жизни и само мироздание, должны искать чудесные предметы, реликвии седой старины, обладающие магическими свойствами. Разница лишь в названиях этих предметов: у Джонса — ковчег Завета, у героев Валентинова — ножны Эскалибура, у Джонса — чаша Грааля. У героев Валентинова — рог хана Гэсэра. В обоих циклах присутствует восточная линия (ну, разумеется, куда же Европа без Востока?); авантюрные сюжеты обильно приправлены политикой — герои Валентинова являются классовыми врагами, Индиана Джонс всюду натыкается на нацистов, которых привычно ловко одурачивает. Могут сказать, что книги заведомо серьезнее фильмов, но насчет этого можно поспорить: в конце концов, цикл о похождениях Индианы Джонса, на мой взгляд, ничуть не легковеснее „Трех мушкетеров“, а вряд ли кто-то станет утверждать, что „Три мушкетера“ — книга несерьезная».

[190, 265]

Вспомним, что и сам романист указывает на фильмы об Индиане Джонсе, как на один из дополнительных источников первой трилогии.

Эпопея «Око Силы» поражает своей цельностью, законченностью всех сюжетных линий, динамизмом повествования, размахом и широтой охвата событий. Уже здесь появляются мотивы, становящиеся сквозными для многих произведений Валентинова: дхары, Овернский клирик, ожившие мертвецы. В творческих планах автора было намерение написать четвертую, заключительную трилогию, которая должна завершиться «концом света». Правда, после выхода в свет романа «Нам здесь жить» писатель, намекнувший, что Армагеддон уже произошел и доведший до конца историю дхарского народа, полагает, что уже частично реализовал свой замысел.

3

Роман В. Звягинцева «Бои местного значения» входит в многотомную эпопею писателя «Одиссей покидает Итаку». О ней говорилось выше, в главе, посвященной романам «альтернативной истории». Данная же книга стоит несколько в стороне от всего цикла, представляя собой ответвление основного сюжета. Вернее, расширение и дополнение одного из эпизодов, фигурировавших в романе «Бульдоги под ковром». Там сознание одного из главных героев (Александра Шульгина) на некоторое время помещают в оболочку сталинского наркома Григория Петровича Шестакова. Шульгин почти сразу был «освобожден», но какая-то часть его личности осталась внутри «носителя». Главным героем «Боев местного значения» и становится нарком Шестаков со слегка раздвоенным сознанием.

Для придания подобному сюжетному ходу достоверности Звягинцев разрабатывает некую «научную» теорию подмены сознания человека матрицей.

«В определенных, как правило, — исключительных случаях, — описывает романист этот изобретенный инопланетянами процесс, — возможен попросту говоря, обмен личностями между двумя человеческими особями, замена одной личности на другую с безвозвратным аннулированием первой или же совмещение двух личностей в одном мозге. Такие операции могут производиться, когда, например, необходимо спасти человека с необратимо разрушенным телом путем переноса его разума в новый организм. Но практическое значение имел третий вариант — чтобы заставить достаточно важную персону совершить некие действия, не прибегая к перевербовке, шантажу или подкупу».

[93, 145–146]

Именно такой способ и был применен инопланетянами к Александру Шульгину при попытке завербовать его.

Какое же значение имела данная операция для наркома Шестакова?

«Матрица, — уточняет автор „Боев местного значения“, — накладывается на личность реципиента так, что отключает у него высшие уровни сознания и получает в свое распоряжение его память, моторные навыки, инстинкты, добавляя к ним все характеристики „драйвера“. Еще одна немаловажная деталь — само по себе информационно-энергетическое поле матрицы влияет на подчиненное ей тело так, что восстанавливает все функции до абсолютной генетической нормы и позволяет почти на 100 процентов использовать заложенные в него возможности. То есть если „драйвер“ не сожжет организм реципиента непосильными физическими и умственными нагрузками, тот получит премию в виде избавления от всех болезней, несокрушимого здоровья и возможности реализовать все заложенные в него судьбой таланты».

[93, 146]

Данная теория очень важна для понимания сюжета романа и психологии его главного героя.

История в романе является не «альтернативной», а «обычной», неизмененной земной историей.

«Необычайные приключения наркома Шестакова, — пишет в этой связи А. Валентинов, — никак не меняют реальную историю, являясь ее скрытой составляющей. Более того, все эти драматические события, начавшиеся в январе незабываемого 1938-го, приводят к реальному результату — смещению „кровавого карлика“ наркома Ежова».

[35, 24]

По признакам, которые были описаны в начале настоящей главы, «Бои местного значения» можно квалифицировать как роман «криптоистории».

Вместе с тем в книге имеются и элементы альтернативности. В конце ее И. В. Сталин по рекомендации инопланетянина Лихарева, работающего секретарем вождя, принимает решение о снятии Ежова с поста наркома внутренних дел и переводе его в наркомат водного транспорта. Все это произошло и в действительности. Но не зимой, а осенью 1938 г. И на место Ежова возглавлять НКВД был назначен Лаврентий Павлович Берия, а не Заковский, как у Звягинцева.

На наш взгляд, прав А. Валентинов, так прокомментировавший данную ситуацию: в книге

«лишь сказано, что Сталин упомянул об этих „альтернативных“ кадровых изменениях в разговоре все с тем же инопланетным шпионом Лихаревым. На этом роман обрывается. Вполне можно допустить, что вождь всех народов, играя свои, по выражению Радзинского, „длинные“ шахматные партии, поступил совсем наоборот: усыпил бдительность ставшего весьма подозрительным ему Лихарева, напугал для пущей острастки Ежова, выведал все ему нужное у явившегося с повинной Шестакова и… И наша история пошла своим обычным путем. На следующий день Ежов был прощен — до поры до времени, а Лихарев с Шестаковым отправились куда следует для быстрого и эффективного стирания в лагерную пыль. Почему бы и нет? Логика романа и логика истории вполне это допускают».

[35, 25]

О точках соприкосновения книг Валентинова и Звягинцева мы уже говорили. Однако есть между этими произведениями и принципиальные отличия. Главные герои В. Звягинцева — супермены, причем настолько, что читатель быстро начинает понимать их «обреченность» на победу. Герои умны, талантливы, красивы, сильны. Порой доходит до абсурда: один из героев — Шульгин — учит искусство нинзя по самоучителю, что практически невозможно. Это древнее искусство изучается лишь под руководством наставника и в течение многих лет.

Каждое приключение в цикле «Одиссей покидает Итаку» заканчивается совместной пирушкой героев, причем изысканной, похожей на костюмированный бал-маскарад. У героев Звягинцева — полное техническое обеспечение инопланетного происхождения, что дополнительно гарантирует успех. В общем, они борются со Злом в максимально комфортных условиях, испытывая от этого немалое удовольствие. Герои «Ока Силы» чувствуют совсем иное. Для них все происходящее с ними и вокруг них — не приключение, а жизнь, причем чаще всего страшная. И победа стоит столь дорого, что никакой особенной радости они не испытывают.

Еще один показательный пример. И у Звягинцева, и в «Оке Силы» описывается некая таинственная квартира — Убежище, отделенная от остального мира временным барьером. Но у Валентинова (третья трилогия) — это заброшенный пыльный подъезд. А вот у Звягинцева, хотя в этой квартире не бывают годами, все здесь блестит, холодильник полон консервов. Кроме того, каждый раз подчеркивается и детально описывается, насколько в убежище хорошо, просторно и приятно.

Об источниках, которыми пользовался Звягинцев при написании цикла «Одиссей покидает Итаку», и принципах работы писателя с ними, а также об особенностях воссоздания фантастом местного колорита и реконструкции исторических характеров говорилось во второй главе. «Бои местного значения» написаны в том же ключе, что и все остальные романы цикла. Обратим внимание лишь на некоторые наиболее интересные находки Звягинцева, отличающие этот его «криптоисторический» роман от романов «альтернативной истории», которыми являются все прочие части «Одиссея…».

Если пять из шести написанных Звягинцевым до сего времени романов цикла решены в духе фантастического боевика, то «Бои местного значения» по форме, по типу организации сюжета можно назвать историко-фантастическим детективом. «Преступником» здесь является нарком Шестаков, вышедший за рамки общепринятого социального поведения. Романист реализует на практике идею многих исследователей и писателей, занимавшихся сталинской эпохой. Те часто задавались вопросом: почему многотысячные жертвы репрессий не оказывали сопротивления, добровольно идя на заклание? Звягинцев и показывает такого взбунтовавшегося человека, не пожелавшего быть безропотно раздавленным жерновами Великого Террора. И одна-единственная личность едва не становится причиной сбоя хорошо отлаженной машины, ориентированной на уничтожение людей.

Звягинцев глубоко проникает в устройство этого механизма, показывая многие из его составляющих. Писатель проделал тщательный анализ психологии людей, стоявших за кулисами террора. Перед читателем предстают и рядовые исполнители (следователь Чмуров, старший майор Шадрин), и руководители среднего звена (заместитель наркома внутренних дел Леонид Заковский), и непосредственные организаторы массовых репрессий (кровавый нарком Николай Ежов, Вождь всех народов И. В. Сталин). Ответственными за все, происходившее в СССР в те годы, Звягинцев называет инопланетян-аггров. Вернее, одного человека — инопланетянина Лихарева, втершегося в доверие к Сталину.

Позиция весьма удобная и достаточно распространенная в современной русской литературе, как фантастической, так и в не фантастической. Вспомним, например, роман А. Успенского «Тайный советник вождя». Причем, во многих из этих книг, как и у Звягинцева, доказывается мысль, что эти тайные силы, в принципе, хотели добра России, расшатывая своими действиями власть большевиков. Так и Лихарев.

«По его расчетам, — комментирует деятельность своего персонажа автор, — происходящее в стране, то, что позже получит ярлык „ежовщина“, следовало прекращать. Оно себя исчерпало. Основная цель спланированной им еще пять лет назад широкомасштабной операции была достигнута. С неожиданными издержками в виде сотен тысяч пострадавших ни за что „простых людей“, но достигнута. Успешно ликвидирована вся так называемая „ленинская гвардия“, состоявшая из пламенных адептов „мировой революции“, уничтожена созданная Дзержинским, Менжинским, Ягодой ВЧК-ГПУ, ориентированная на ту же цель».

[93, 204]

Главная интрига, затеянная теперь Лихаревым, имеет целью свержение уже ставшего ненужным и одиозным Ежова.

В романе выведены Сталин, Ежов, Заковский, Поскребышев, другие персонажи истории СССР первой половины XX века. Какими их видит и показывает Звягинцев, как они соотносятся с вымышленными героями, с окружающим их вещным миром, историческими реалиями?

Следует отметить, что исторический фон книги гораздо значительнее, чем реконструированные писателем деятели прошлого. «Бои местного значения» посвящены одной эпохе — 30-м годам XX века. Поэтому и панорама охвата здесь гораздо шире, чем, например, в первой книге цикла, где описываются и период «застоя», и начало Великой Отечественной войны, и события войны гражданской. Звягинцев предпринимает попытку дать срез всего советского общества 1937–1938 годов. Для этого он показывает жизнь столицы, провинциальных городов и глубинки. Им приводится множество документальных фактов, свидетельств, статистики, даже анекдотов той поры. С обстоятельным знанием вопроса романист говорит о ценах на основные продукты и услуги в столице и провинции, о меню общепитовских столовых и ресторанов, о процедурах поселения в гостиницу, ареста, допросов.

«Чтобы, значит, людишки из колхозов не разбегались, — говорится, например, о специфике передвижения людей железнодорожным транспортом, — у них паспортов вообще не имеется. Разве если справку в сельсовете или у председателя вымолит, тогда можно в поезд сесть, да и то если маршрут и цель поездки совпадают. Для того и специальные войска НКПС созданы, — на вокзалах перроны охранять и документы проверять, по вагонам и под вагонами зайцев и бродяг беспаспортных вылавливать».

[93, 222–223]

Для того, чтобы сообщение подобных сведений не превратило фантастическую книгу в публицистический трактат, Звягинцев использует несколько интересных приемов подачи материала. Во-первых, часть информации излагается писателем при характеристике того или иного персонажа. Так, вводя в сюжет Леонида Заковского и Николая Ежова, романист делает экскурс в историю органов ВЧК-ОГПУ-НКВД, рассказывает о методике и специфике их работы.

Еще один прием связан непосредственно с фигурой главного героя. В наркоме Шестакове живут сразу две личности — сам нарком и матрица человека из будущего Александра Шульгина. Создается ситуация «чужака в чужом краю». Шульгин отчасти знает о реалиях прошлого из книг по истории СССР. Но далеко не все. Вспомним, что он выходец из 1984 года, когда еще не началась «перестройка» с ее разоблачительными публикациями, посвященными сталинскому времени. Каждая подробность, увиденная героем в его путешествии в прошлое, представляет для Шульгина большой интерес.

Казалось бы, он может почерпнуть всю необходимую информацию из памяти «реципиента». Однако и Шестаков в некотором роде «чужак». За время пребывания на высокой должности нарком сильно оторвался от реалий советской повседневной жизни.

«Вы, Григорий Петрович, — говорит Шестакову Власьев, — похоже, о настоящей жизни вообще представления не имеете. Да и когда бы получить его? Наверное, с нэповских еще времен от народа окончательно оторвались. Вон даже и деньгам цены не знаете… Хорошо о вас Советская власть заботилась. В поезде, в вагоне бесплацкартном, давно ездить приходилось, в кассе билет брать, а потом со всей толпой на перрон продавливаться? Вот то-то».

[93, 222]

Герой и сам осознает свою «чужеродность»:

«В своем деле он был специалист, знающий, решительный, волевой руководитель отрасли, а когда представил себя на улице, на вокзале, в толпе непонятных, сумрачных людей, так не похожих на персонажей бодрых кинохроник и оптимистических комедий, ему стало очень не по себе. Выходит, даже просто так оказаться среди собственного народа, теоретически самого свободного и счастливого на земле, — и то страшно, а уж когда тебя наверняка разыскивают всеми силами соответствующих органов».

[93, 223–224]

Теперь, оказавшись в ситуации отверженного, Шестаков проникает в жизнь своего народа изнутри и узнает много нового об истинном положении вещей в СССР.

Проецирование Звягинцевым той же ситуации на Сталина выглядит искусственным и неубедительным. Когда, подавая вождю компромат на Ежова, Лихарев открывает ему глаза на перегибы, творимые НКВД в осуществлении массовых репрессий, Сталин поражен. Он не знает действительного размаха террора. Или просто хорошо притворяется, ведя искусную игру. Из дальнейшего текста романа это неясно. И в целом образ Сталина в «Боях местного значения» традиционен для литературы перестроечного времени. Вождь картинно прохаживается по кабинету, пыхтя своей знаменитой трубкой, лукаво или пронзительно смотрит на подчиненных, говорит с легким грузинским акцентом. Попыток проникновения в его психологию, в подсознание, как это делается писателем в первом романе цикла, в «Боях…» нет. Вероятно, Звягинцев исчерпал этот материал еще в книге «Одиссей покидает Итаку». Образ Сталина перестал быть для писателя интересным. Гораздо больше его привлекают фигуры из сталинского окружения: Ежов, Заковский, Молотов, Поскребышев.

Николай Иванович Ежов показан в иронической, даже слегка карикатурной манере, что делалось и Валентиновым в «Оке Силы», и Анатолием Рыбаковым в «Детях Арбата». Как и Сталин, это плакатный, лубочный образ. Дело в том, что о Ежове нет ни глубоких исторических исследований, ни документальных материалов. Ближайшее окружение наркома НКВД было уничтожено вместе с ним в конце 30-х годов XX в. Фигура Ежова при всей своей одиозности продолжает оставаться во многом таинственной.

При реконструкции личности Ежова Звягинцев основывается, прежде всего, на слухах и расхожих сплетнях. Уже задолго до непосредственного появления сталинского наркома на страницах романа писатель начинает формировать отрицательный имидж своего персонажа. «Истеричный Ежов непредсказуем» [93, 79],—размышляет о своем начальнике замнаркома Заковский. «Ну, на то он и нарком, хотя ничего, кроме брезгливости, у любого нормального мужчины вызвать не может. Рост метр с кепкой, алкоголик, да еще и педераст» [93, 165].

Неблагоприятное впечатление на читателя, по мнению автора, должна произвести уже сама внешность Ежова. Маленького роста, бледный, непредставительный. Когда Сталин высказал ему нарекания по поводу инцидента с арестом Шестакова, «Ежов мгновенно позеленел. Выглядело это именно так. Обычная бледность выглядит более эстетично, а лицо Ежова приобрело оттенок, свойственный не каждому даже покойнику, причем еще и покрылось мелкой липкой испариной от края волос до воротника кителя» [93, 207]. Невысок интеллектуальный уровень наркома. «Хитер был Николай Иванович, но образование-то имел минимальное, а умных книжек не читал вообще. Никаких, а не то чтобы Макиавелли там или, упаси Бог, Конфуция» [93, 208].

Одновременно писатель признает, что Ежов был «интересной» и «по-своему феноменальной» личностью.

«Совершенно необразованный, почти что малограмотный, он в течение десяти послереволюционных лет делал медленную, незначительную по тогдашним меркам карьеру. И вдруг начался стремительный, ничем разумным не объяснимый взлет. За каких-то три года из завотделом провинциального обкома партии он превратился в секретаря ЦК ВКП(б), а потом так же внезапно занял вдобавок место дотоле всесильного Ягоды. … Щуплый карлик с незначительным лицом, привинтив к петлицам маршальские звезды Генерального комиссара, развернулся на славу. Что бы там ни говорили, а всего лишь за год практически уничтожить годами складывавшуюся систему госбезопасности и создать на развалинах абсолютно новую, не менее эффективную тайную полицию, пусть и иначе ориентированную — это надо уметь».

[93, 293–294]

И вместе с тем подчеркивается, что Ежов не был самостоятелен в своей деятельности. Он был полностью подконтролен и подотчетен Сталину, панически боялся вождя. Характерны в этом отношении мысли, роящиеся в голове наркома во время «высочайшей аудиенции» в Кремле.

«Но сейчас Ежову хотелось только одного — исчезнуть из этого кабинета, оказаться в своем, уютном, обжитом и безопасном. … Запереться на ключ в „комнате отдыха“ и выпить без закуски полный стакан водки. Или два… А потом… Потом он что-нибудь придумает. Да какая разница, лишь бы сейчас не видеть больше этих жутких рыже-зеленых глаз и не слышать вкрадчивого сталинского голоса».

[93, 210]

Таким образом, Звягинцев сам разрушает миф о ничего не ведавшем вожде. И Ягода, и Ежов, и Молотов были всего лишь бездумными исполнителями воли всесильного властителя.

Создавая образ Леонида Михайловича Заковского, Звягинцев допустил фактическую ошибку, ассоциируя замнаркома НКВД с другой фигурой истории СССР первой трети XX века. Романист пишет, что именно Заковского изобразил Алексей Толстой в «Хождениях по мукам» под именем Левы Задова.

«Нарочито карикатурно, ну а как же еще можно было в то время писать начальника махновской контрразведки, не раскрывая его истинной сущности? А Заковский тогда работал у Махно по заданию ВЧК. Впрочем, возможно, все было наоборот, начальник контрразведки — сначала, а переход на службу в ВЧК — уже потом».

[93, 77]

Между тем в романе Толстого выведен иной человек — Лев Заньковский, уничтоженный в том же 1938 г., но работавший не в центральном аппарате НКВД, а в Одесском областном управлении. Поэтому образ Заковского в некоторой мере следует считать собирательным и не совсем историческим. Все, что пишет Звягинцев об этом по-настоящему умном и профессиональном контрразведчике, вполне можно отнести к любой фигуре такого плана.

Заковский умен и талантлив. Но таланты его поставлены на службу злой силе, направлены на истребление собственного народа. В большой игре, где замнаркома играет роль пешки, нет никаких раз и навсегда установленных правил. Каждый раз они меняются по прихоти главного игрока. Оттого и над Заковским, как и над его непосредственным начальником, довлеет главное чувство — страх. Атмосферу всеобщей растерянности, страха перед завтрашним днем, а больше перед ночью, когда и происходили аресты, хорошо удалось воссоздать Звягинцеву в своем романе.

«Бои местного значения» В. Звягинцева — крупное достижение, как для творчества самого писателя, так и для русского историко-фантастического романа 90-х годов XX в. в целом. При всей относительной условности изображения, фантастичности сюжета книги, в ней всесторонне реконструирована эпоха с ее характерами и бытом. Присутствие же здесь некоего элемента публицистичности отчасти оправдывается временем создания произведения (писалось оно в средине 80-х годов и перерабатывалось в конце 90-х), а также непримиримостью авторской позиции по отношению к сталинизму.

4

Роман А. Лазарчука и М. Успенского «Посмотри в глаза чудовищ» (1996) стал одним из самых заметных явлений в русской фантастике последнего десятилетия XX века.

«Нет никаких сомнений, — отмечал А. Столяров, — роман написан блистательно. У авторов великолепный язык… В романе потрясающий антураж, своей роскошью выгодно отличающийся от худосочных творений большинства фантастов. Фактура произведения близка к запредельной: кажется невозможным втиснуть что-либо еще в плотно набитый текст. И все это профессионально сплавлено в единый сюжет. У романа есть все, чтобы просиять на небосклоне литературы. Достижения российских фантастов последних лет блекнут в зареве этого фейерверка».

[185, 252]

Книга сразу же была удостоена ряда престижных премий в области фантастики, несколько раз переиздавалась.

Вместе с тем роман вызвал и множество нареканий, связанных, в первую очередь, с образом главного героя. Им здесь является русский поэт начала XX века Николай Степанович Гумилев. Однако не расстрелянный в 1921 г. большевиками, а благополучно спасшийся, примкнувший к некому таинственному ордену и обретший вечную молодость и почти бессмертие. По мнению О. Леонтьевой, соавторы «превратились в глумливо хихикающих молодцев, устроивших Мастеру Слова в припадке острой и упорной к нему любви жизнь после смерти, выпотрошив, распяв, измолотив и размазав поэта на более чем 600 страницах своего непристойного бреда, написанного явно уже не за столом, а под ним». Критик полагает, что «большевики, расстрелявшие поэта, были бы в восторге от красноярских фантастов — так изуродовать Гумилева им и в кровавом сне не приснилось бы. Не творческое было тогда время — пулю в лоб и вся любовь. Другое дело сейчас, когда убивать, любя, можно невыносимо медленно и смачно, прихлебывая между делом водочку и обсуждая с приятелем, что бы еще придумать позаковыристее для своего собственного удовольствия и для большего количества страниц» [118, 8].

Менее резко выразился в этой связи А. Столяров:

«Гений — это не намерение, гений — это результат. Мало взять героем произведения знаменитого поэта Серебряного века, не расстрелянного, оказывается, Петроградской ЧК, а за мощные деньги выкупленного у нее некоей таинственной организацией, поэта, который обрел бессмертие и на протяжении уже восьмидесяти лет борется со злом, надвигающимся на человечество. Мало запустить на орбиты вокруг него Маяковского, Ахматову, Булгакова, Якова Брюса (сподвижника Петра I), рейхсфюрера Гиммлера, таинственного фон Зеботтендорфа, Марлен Дитрих, Агату Кристи, Каббалу, общество Туле и прочее. Мало прогарцевать от Иерусалима до Антарктиды, где в секретных убежищах прячутся жаждущие реванша нацисты, — завернув по пути на Мадагаскар, в Соединенные Штаты и демократическую Россию. Мало процитировать Лао Цзы, Плутарха, Василия Аксенова, Джеймса Бонда, Конана Киммерийского и прочих мудрецов. Потому что рано или поздно возникнет убийственный в своей простоте вопрос: зачем все это?»

[185, 252–253]

Формально роман «Посмотри в глаза чудовищ» нельзя назвать историко-фантастическим произведением в полном смысле того, что мы подразумеваем под этим понятием. События центральной сюжетной линии разворачиваются в наше время, в средине 90-х годов XX века. И лишь многочисленные отступления, своего рода путешествие по волнам памяти героя, отчасти позволяют отнести книгу к историческому жанру. Специфика здесь такова, что Лазарчук и Успенский говорят не о конкретных временных отрезках, как это делают Валентинов или Звягинцев. Соавторы впервые дают целостную «криптоисторическую» концепцию развития всей земной истории в целом.

Как и их коллеги, Лазарчук с Успенским исходят из того, что на ход истории Земли влияет некая посторонняя сверхъестественная сила. В данном случае это цивилизация разумных ящеров, появившаяся задолго до рождения человечества. Вспомним, что почти такая же концепция развития истории нашей планеты была предложена и Гарри Гаррисоном в его «Эдемской» трилогии, о которой шла речь в первой главе. Однако американский фантаст шел по пути создания «альтернативной истории». Его разумные ящеры и первобытные люди существуют одновременно. Их цивилизации конкурируют, противоборствуют.

У российских писателей дело обстоит по-иному. Несколько миллиардов лет назад появилось четыре или пять рас драконов, распределивших между собой всю территорию Земли. Затем они вывели специальных существ для обслуживания и охраны — мангасов, а сами погрузились в спячку.

«Подходил к концу ледниковый период, мангасы — кто-то в образе змей, кто-то — обезьян — несли службу… и вдруг удар: Создатели мертвы. Умом мангасы все могли понять, но — инстинкт, но — программа… Это было сильнее. И мангасы, зная о том, что жизнь их отныне бесцельна, продолжали вести себя так, как будто Создатели живы и лишь по каким-то высшим причинам медлят с выходом».

[114, 456]

Мангасы в свою очередь создали людей — разумных помощников, «мясной резерв», «игрушки». Человечество же получило от них множество тайных эзотерических знаний. Мангасы исподтишка направляли ход истории своих «игрушек».

«Это не экзистенциальное зло, — справедливо замечает Андрей Столяров, — художественно персонифицированное в гротеске, и не карнавал, являющийся, в интерпретации Бахтина, изнанкой трагедии, не арлекинада призраков-масок, вытанцовывающих судьбу в театре Вселенной. Это то, хуже чего, по-моему, быть не может, — это просто фантастика. В романе отсутствует смысл: откровение, вносимое автором в мир, им создаваемый. Тухлые ящеры на откровение явно не тянут».

[185, 253]

На наш взгляд, авторы и не претендовали на какое-то особое откровение. Они просто хотели дать мотивировку тех «странностей», которые имели место в истории XX века. Странностей, которые не поддаются объяснению с точки зрения человеческой логики. Тут на помощь Лазарчуку и Успенскому пришли эзотерика и оккультизм. В романе «Посмотри в глаза чудовищ» чувствуется знакомство писателей с сочинениями Елены Блаватской «Тайная Доктрина» и «Разоблаченная Изида», Брюсовым календарем, «Центуриями» Нострадамуса, много реминисценций из «Откровения» апостола Иоанна. Представляется, что вся тема спящих чудовищ и их слуг мангасов подсказана отрывком из Апокалипсиса: «И стал я на песке морском и увидел выходящего из моря зверя с семью головами и десятью рогами: на рогах его было десять диадим, а на головах его имена богохульные» (Отк. 13, 1). Кроме того, авторы ознакомились со стенографическим отчетом 1-го Съезда писателей, публикациями, посвященными фашистским оккультным обществам Туле и «Анненэрбе» и исследованиям в этой же области, проводившимся в 30-е годы НКВД.

Сюжет книги и строится на противоборстве тайных организаций «Союз Девяти» и его русского филиала «Пятый Рим» с теми людьми и ведомствами, которые пытаются овладеть сокровенными знаниями мангасов и применить их на практике. Подобные эксперименты привели бы к катастрофе нашей цивилизации, к ее самоуничтожению.

«Заслуги Союза в прошлом были огромны: именно благодаря их деятельности китайцы, придумавшие порох и державшие неисчислимый флот, не сумели ни завоевать Европу, ни открыть Америку, ни даже отлить парочку пушек. Удалось Союзу весьма и весьма отсрочить появление парового двигателя и боевых ядовитых газов. А секрет „греческого огня“ (простой, как рецепт гречишных блинов) так и не был разгадан… Когда же Михайла Васильевич Ломоносов своим несокрушимым крестьянским умом вплотную подобрался к Мировому Эфиру и готов был вытрясти из него все тайны, Девятеро Неизвестных просто-напросто упразднили в природе само понятие флогистона, и разочарованный Ломоносов ворвался в Академию де Сиянс с криком: „Нет газу теплороду!“».

[114, 176–177]

«Пятый Рим» контролировал ход российской истории, начиная с XIII века. Это и события накануне Куликовской битвы, и Смутное время, и Раскол, и бурная политика века Просвещения, и наполеоновские войны. Специфическое толкование получает у фантастов деятельность Григория Распутина и академика Т. Д. Лысенко.

«Незаменимый был столп, — говорит Яков Брюс о Распутине, — да смел слишком. Он ведь, надо вам знать, еще с Аввакумом Петровым начинал, постарше меня был летами — а не уберегся малости самой, пустяка… жаль. Прошляпили, проглядели, да ведь и отвлекающий маневр окаянные масонишки недурно продумали. И вот вам, пожалуйста: где Россия? В три дни не стало».

[114, 97]

Таким образом, события февральской и Октябрьской революций 1917 г. произошли из-за гибели Распутина. Конечно, в этом предположении видна насмешка соавторов над различными новомодными историческими исследованиями в духе академика Фоменко и его школы. Еще более откровенно звучит ирония во вставном рассказе «Подвиг академика Лысенко».

Лазарчук и Успенский показывают этого «костистого человека с лицом индусского йога», совершившего немало преступлений против науки, в ореоле мученика. Судьба Лысенко «была трагична. Единственному из всех (членов „Пятого Рима“. — Е. П., И. Ч.), ему пришлось пожертвовать не только близкими, творчеством, в конце концов, жизнью… но и добрым именем» [114, 410]. Оказывается, истребление советской генетики также входило в планы членов ордена, чтобы воспрепятствовать появлению ужасного биологического оружия накануне второй мировой войны.

В романе действует множество реальных исторических лиц: древнеиндийский царь Ашока, известный средневековый каббалист Лёв Бен-Бецалель, алхимик Николя Фламель, воевода Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, сподвижник Петра Великого Яков Вилимович Брюс, один из руководителей НКВД Я. С. Агранов, секретарь ЦК ВКП(б) Андрей Жданов, основатель общества «Туле» Рудольф фон Зеботтендорф, киноактриса Марлен Дитрих, американские писатели-фантасты Роберт Э. Говард и Говард Ф. Лавкрафт, немецкий поэт и историк Отто Ран, английский разведчик и писатель Ян Флеминг, Агата Кристи. Но больше всего здесь русских писателей и поэтов: Владимир Маяковский, Михаил Булгаков, Виктор Некрасов, Максим Горький, Ольга Форш. В большинстве своем эти образы не разработаны. Они служат соавторам в качестве неких маяков-ориентиров, указывая на время разворачивающихся в эпизоде событий или на литературный фон.

Появление на страницах романа деятелей литературы не случайно. Именно Мастеру Слова, по сверхидее Лазарчука и Успенского, дана высшая власть над миром. «Поэзия, — утверждают они, — подбор звуков и смыслов в резонанс колебаниям мировых линий» [114, 459]. «При определенном стечении обстоятельств словом действительно можно остановить солнце» [114, 469]. Целая стройная теория использования Слова в магических целях изложена в «секретном докладе» Якова Агранова «на чрезвычайной коллегии официально упраздненного Рабкрина», стенограмма которого случайно попала к Гумилеву. «До сих пор мы смотрели на поэтов, товарищи, — утверждает Агранов, — как на безобидных чудаков и малоопасных маньяков. Но исследования товарища Брюсова доказали, что в так называемых стихах может содержаться сильнейший заряд психической энергии, и все дело лишь в том, против кого или за кого этот заряд направлен» [114, 87–88]. В качестве примеров работник НКВД приводит библейскую историю с разрушением Иерихона и творчество Сергея Есенина, который «помог» властям в конфискации церковных ценностей.

«Мы опасались мятежей на почве мракобесия — но стоило Есенину написать и опубликовать строчку про то, как он выплевывает изо рта тело несуществующего боженьки, как бунты относительно легко были подавлены» [114, 88].

«Матерщинная частушка, сложенная царицынским грузчиком Кузьмой Лукиным и, по сути, представлявшая собою так называемый некростих, явилась причиной болезни, а впоследствии и смерти» В. И. Ленина [114, 89].

Не удивительно, что «Пятый Рим» внимательно отслеживал все случаи, когда появлялся по настоящему сильный Поэт. Главный герой, Николай Степанович Гумилев, и был спасен членом Ордена Брюсом накануне расстрела потому, что он вплотную, хотя и бессознательно, приблизился к тайне построения магических формул и заклинаний.

«Мог ты быть таким поэтом, — признается Гумилеву сподвижник Петра I, — что Бог бы заслушался и по-твоему стал бы миром править. Силы в тебе были — страшные… Оттого, может, и произошло все тогда. Чтобы — не дать, не допустить… Вот — не допустили. Не таской, так лаской» [114, 397].

Другим деятелям литературы «повезло» меньше, чем Гумилеву. Некоторые из них даже были уничтожены физически. Парадоксально, что активным участником подобных акций «Пятого Рима» становится Николай Гумилев.

Вообще, тайная роль, играемая по прихоти Лазарчука и Успенского русским поэтом в мировом литературном процессе XX века, чрезвычайна. Он ни в чем не уступает своим противникам мангасам. Гумилев наталкивает Агату Кристи на мысль начать писать детективы. Приняв случайно выдуманный псевдоним «Бонд», Николай Степанович становится для Яна Флеминга прототипом знаменитого агента 007. В трудное время он поддерживает писателя-эмигранта Виктора Некрасова. Находясь в августе 1928 г. в Москве в командировке по приглашению НКВД под именем Фридриха-Марии фон Виланда, Гумилев встречается с М. А. Булгаковым на Патриарших прудах. Вся эта сцена построена на литературных реминисценциях из «Мастера и Маргариты». Гумилев-Виланд натолкнул романиста на создание образа Воланда.

Гораздо более неприглядную роль играет главный герой романа «Посмотри в глаза чудовищ» в трех эпизодах. Он оказывается непосредственным виновником гибели Маяковского, которого спровоцировал на роковой выстрел, прозвучавший 11 апреля 1930 г. Летом того же года, уже в Америке по просьбе местных членов Ордена Гумилев проводит «разъяснительную беседу» с известным писателем-фантастом Говардом Филисом Лавкрафтом, который вплотную подошел к разгадке тайн Союза Девяти и, в частности, секретов мага Аль-Хазреда. После этой беседы Лавкрафт оставляет литературное поприще. Наконец, в июне 1936 г. в Техасе по рекомендации Лавкрафта герой знакомится с Робертом Эрвином Говардом. Создатель Конана также интуитивно приблизился к секретам магии Слова и «легкомысленно делал их достоянием гласности». Гумилев желает спасти и его, однако становится невольным соучастником гибели молодого писателя в автокатастрофе.

Подобные «подвиги» героя Лазарчука и Успенского вызвали справедливые упреки со стороны критики. «Кому как не самому нетерпимому, с экзотическими вывертами поэту Серебряного века вложить в руки наган и отправить к ненавистному Маяковскому, уговорив того на самоубийство» [118, 9],—возмущенно пишет О. Леонтьева. «Еще можно было бы понять призвание Великой Тени на Армагеддон, — отмечает и А. Столяров, — метафорический или реальный, но тревожить прах, рассеянный в красной тьме, чтобы поэт, как зомби, в угоду любителям острого сюжета шмалял бы из пистоля по недодинозавренным аксолотлям? — как хотите, в этом что-то не то» [185, 253].

Ничего исторически конкретного, воссоздающего индивидуальный облик именно Николая Степановича Гумилева, а не какого-нибудь иного абстрактного поэта, в образе главного героя нет. Несколько раз упоминаются обстоятельства его жизни до 1921 г. Интересны и попытки реконструировать события детства поэта, показать истоки формирования его личности, мировоззрения и мировосприятия. Однако впоследствии эти факты мало вяжутся с тем обликом героя-супермена, который приобретает Гумилев под пером Лазарчука и Успенского. Он, как и все прочие исторические персонажи «Посмотри в глаза чудовищ», служит в качестве все того же маяка-указателя. Гумилев для авторов романа — некий символ таинственных и экзотических стран и невероятных приключений. Поэтическое наследие Мастера Слова, как нам представляется, было усвоено фантастами поверхностно.

Все же роман А. Лазарчука и М. Успенского «Посмотри в глаза чудовищ» является интересным экспериментом в области русской исторической фантастики. Он по-своему уникален, так как ни в одном фантастическом произведении этой разновидности мы не видели столь широкого охвата исторических событий. Авторы не ограничиваются каким-то одним отдельным периодом в истории, пусть даже и целым XX веком, как, например, в циклах А. Валентинова и В. Звягинцева. Объектом их взгляда и осмысления становится вся история Земли, начиная почти от самого зарождения жизни на нашей планете и заканчивая рубежом второго и третьего тысячелетий после рождества Христова. Подобный эксперимент не решился повторить ни один из современных русских фантастов, работающих в данном направлении.

5

Рассматривая современные русские фантастические романы, зачастую бывает трудно отнести тот или иной текст к какой-то определенной разновидности жанра. То ли это фэнтези, то ли научная фантастика, то ли боевик. В одном и том же произведении можно найти элементы различных разновидностей фантастики. Так, в романе молодого харьковского фантаста Алексея Бессонова «Алые крылья огня» отчетливо прослеживается смешение космического боевика с «криптоисторией».

Формально и весь роман в целом можно было бы считать «криптоисторическим», если бы не отправная точка сюжета и не некоторые особенности основного конфликта. Действие книги происходит в 1940 году, в самом начале второй мировой войны. Автор переносит нас на средиземноморское побережье Африки, затем в Италию и Францию. Практически это малоизвестные нашему читателю страницы истории XX века, поскольку его 40-е годы ассоциируются для нас, прежде всего, с Великой Отечественной войной.

Бессонов очень обстоятельно воссоздает местный колорит.

«А вот что в книге хорошо, — замечает в этой связи А. Валентинов в своей интернетовской статье „Алые крылья Штурмфогеля“, — так это великолепное знание предмета. Точнее — артефактов далеких сороковых. Ежели самолет — то не просто самолет, а „Харрикейн“, „Веллингтон“, „Капрони“ или „Бф-109“ (для тех, кто не знает, это и есть „Мессершмитт“, и нечего его обзывать „Ме-109“). Ежели автомобиль, то „Бентли 4, 5L“ или „Адлер“. Ежели мотоцикл… А ежели эсминец… Да с описаниями, да с боевыми характеристиками… Для любителей технического ретро — райский уголок. Заповедник всего, что заводилось, ревело, летало, плавало».

Прежде чем приступить к работе над романом, писатель проделал серьезную подготовительную работу. Им были проработаны десятки источников: документы, мемуарная и исследовательская литература. Среди них следует, в первую очередь, назвать книги М. Е. Попова «Основы самолетоведения», Р. С. Толивера и Т. Дж. Констебля «Белокурый рыцарь рейха», У. Черчилля «Вторая мировая война», один из томов «Энциклопедии военного искусства» — «Военные летчики. Вторая мировая». Будучи заядлым моделистом-стендовиком, специально для работы над романом Бессонов приобрел модель самолета «Мессершмитт Бф 109 Е». Неоценимым подспорьем являлась для романиста и его коллекция фотографий, позволившая визуально представить участников исторических событий полувековой давности, их одежду, военное снаряжение, предметы окружавшего их интерьера.

Благодаря всему этому до определенного момента «Алые крылья огня» воспринимаются как исторический, а не фантастический роман. Автор воссоздает психологически достоверные исторические типы. Например, оберст-лейтенанта Торна.

«Медведь не менялся, — говорит о нем романист, — кайзеровский Железный крест все так же демонстративно висел на кармане его пыльного кителя. Торн был асом Первой мировой, пьяницей и убежденным монархистом, — если бы не дружба с всесильным Удетом и с самим Толстым Германом, Медведя вообще спровадили бы из рядов Люфтваффе: он прилюдно отказался вступить в партию, прилюдно хохотал над трибунными истериками нацистских бонз и считал новую войну форменным идиотизмом. Он присягал своему кумиру Вильгельму, дрался над пылающей Европой в шестнадцатом году, не без труда пережил кошмар Версальского позора и честно заработал свое право на мудрую и ироничную улыбку».

[14, 13]

Очень реалистично выглядят и картины воздушных боев, которые занимают в книге значительное место в силу того, что главные герои являются военными летчиками. Например:

«Мотор его самолета взвыл рассерженным шмелем, выдергивая легкую металлическую птицу вверх. Высоченный киль англичанина мелькнул в прицельном визире — Дирк успел рассмотреть сидящего в хвостовой башне стрелка, который судорожно пытался развернуть вслед за ним тяжеленную крупнокалиберную спарку. Он отдал газ, позволяя Больту зайти в мертвую для стрелков „Веллингтона“ зону и не попасть под его собственный огонь, но гауптман то ли не понял его предупреждения, то ли слишком возбудился, его машина проскочила сектор атаки, бесцельно полосуя небо трассами пулеметных очередей, и зависла перед самым хвостом бомбардировщика, подставляясь под выстрелы спрятанной под килем башни».

[14, 22]

Лишь когда раскрывается тайна главного героя, оказавшегося не немецким летчиком-истребителем Дирком Винкельхоком, а инопланетным космическим охотником Каем Харкааном, начинается собственно фантастический сюжет. Это также вполне вписывается в схему романа «криптоистории». Достаточно вспомнить наиболее значительные произведения в том же роде: эпопею «Око Силы» А. Валентинова, цикл «Одиссей покидает Итаку» В. Звягинцева, роман А. Лазарчука и М. Успенского «Посмотри в глаза чудовищ». В них силами, которые скрываются за кулисами Клио и являются действительными вершителями земной истории, также выступают существа нечеловеческого происхождения: инопланетяне, разумные ящеры или злобные духи.

Те или иные повороты в истории, малообъяснимые с точки зрения ученого, получают у криптоисториков фантастическую мотивацию. Так, Октябрьский переворот 1917 года, сталинские репрессии, события начала 90-х годов XX века объясняются вмешательством инопланетян или иных нелюдей. В «Алых крыльях огня» происходит нечто похожее. Некое внеземное существо пытается помочь гитлеровцам создать в Африке ядерный полигон, чтобы в конечном результате уничтожить нашу планету. Такой сюжетный ход не выходит за рамки наших знаний о второй мировой войне. Общеизвестно, что нацисты пытались овладеть секретами ядерного оружия. Многие разработки германских ученых были затем успешно использованы американскими физиками при создании атомной бомбы.

«Что было бы, если бы Германия уже в 1941 году имела супермощное оружие?» — задается вопросом Бессонов. При положительном разрешении данной проблемы «Алые крылья огня» превратились бы в другую разновидность исторической фантастики — «альтернативную историю». Однако благодаря усилиям главного героя и его друзей вселенский кризис удается предотвратить.