У расстрельной стены

Вопреки опасениям, Анну Матвей узнал сразу, едва девушка, постукивая каблучками, появилась во дворе: бухнуло-екнуло в груди, и он, торопливо отбросив недокуренную папиросу, вскочил с лавочки. Да и как было не узнать, если Анна выглядела точной копией своей матери — и лицом, и фигурой. Разве что прическа другая. Даже глаза, как чуть позднее разглядел Матвей, оказались серо-зелеными, такие же были и у Лизы. Невысокого роста, аккуратненькая, одета, мягко говоря, простенько и небогато — скромное платьице, поношенный пиджачок.

«М-да, в Москве девчата одеваются побогаче. Видно, не очень-то балуют девочку новые родители», — испытывая нечто вроде укола ревности, смешанной с неприязнью, подумал Дергачев, направляясь к дочери и лихорадочно пытаясь вспомнить все правильные и нужные слова, над которыми минувшей ночью не один час ломал голову.

— Девушка, простите, пожалуйста! — Больше всего Матвей боялся, что дочка испугается незнакомого мужика и попросту убежит в свой подъезд, не станешь же догонять девчонку и хватать за руку! — Можно вас на минутку? Еще раз простите, вы Аня? Аня Метлина?

— Да, я Аня. — Девушка смотрела на незнакомца слегка удивленно. — Только Корнеева, а не Метлина. Вы, наверное, к папе?

— Здравствуйте, Аня! — Сердце вновь бухнуло и сжалось, а под ложечкой ворохнулась пустота — как перед ночным прыжком с парашютом, когда внизу под рев самолетных двигателей и свист ветра проносится пугающая чернотой и неизвестностью тьма. — Нет, не к папе — я к вам. Меня зовут Матвей Федотович Дергачев. Мы с вами незнакомы, но вы, пожалуйста, не пугайтесь, я сейчас все объясню. Может быть, присядем? А то торчать посреди двора как-то не очень удобно…

Анна слегка пожала плечами, но послушно присела на лавочку, бросая на незнакомца короткие взгляды, в которых недоумение смешивалось с обычным женским любопытством.

— Как ваша учеба, вы ведь в техникуме учитесь?

— Нормально, — вновь пожимая плечами, односложно ответила она.

— А с родителями как — все хорошо, не обижают? — Дергачев, проклиная себя за суетливость, снял кепку, пригладил волосы, вытер взмокший лоб носовым платком и принялся закуривать, чтобы хоть чем-то занять руки.

— Да нет, не обижают, все хорошо. Простите, но…

— Вот, ехал, всю ночь репетировал, а сейчас и слов найти не могу, — растерянно усмехнулся Матвей, чувствуя и понимая скованность дочери и опасаясь, что она сейчас просто встанет и уйдет. — Аня, я знаю, что вы живете с приемными родителями, они удочерили вас, если память мне не изменяет, где-то в конце сорок восьмого. Так ведь? В общем, когда-то я хорошо знал вашу маму. Не приемную, конечно, — настоящую.

— Вы… работали вместе?

— Нет, работал я — точнее, служил — в другом месте, — грустно улыбнулся Дергачев. — В органах. Тогда наше ведомство называлось НКВД. Сейчас это КГБ — наверное, слышала?

— Да, конечно, — кивнула Анна. — Но мама… Вы знаете, что ее… что она…

— Да, Аня, знаю. Я все знаю. И мне очень жаль, что я тогда ничего не смог для нее сделать, — сокрушенно вздохнул Матвей. — Время такое было — когда-нибудь ты это поймешь. Но так получилось, что я любил твою маму. Очень любил… А когда ее арестовали… В общем, единственное, что мне удалось тогда, это через несколько лет забрать тебя из детского дома. Вернее, помочь твоим приемным родителям удочерить тебя. Думаю, это было лучше, чем в детдоме жить…

— Да, конечно, — вновь согласно кивнула девушка, но он почувствовал, что сказано это скорее из вежливости, для поддержания хоть какой-то видимости разговора.

— Аня, я понимаю, что прошло столько лет, что я очень виноват перед тобой и твоей мамой, но все-таки вот — приехал… — Матвей глубоко затянулся, с шумом выдохнул струйку дыма и, словно бросаясь в холодную воду, торопливо выдавил: — Не знаю, как ты к этому отнесешься, но все-таки скажу: в общем, так уж получилось, что отец твой настоящий — я.

— Я догадалась… — после долгого молчания произнесла Анна. — Можно, я вас спрошу?

— Ну, конечно. — Дергачев облегченно вздохнул, радуясь, что, пожалуй, самое страшное уже позади, он все-таки смог произнести эти вроде бы и простые, но такие невероятно трудные слова.

— Если вы служили там… — Теперь уже девушка мучительно подбирала слова, и Матвей понял, о чем хочет, но, вероятно, боится спрашивать дочь, наверняка имеющая о работе органов более чем смутное представление.

— Нет, Аня, к ее аресту я не имел ни малейшего отношения, — сказал чистую правду Дергачев.

— Это хорошо… Матвей Федотович, вы, пожалуйста, не сердитесь, но… В общем, я уже давно привыкла к своим родителям. И фамилию сменила лишь недавно, когда паспорт получала. Родители не возражали. Они правда хорошие. И вот так просто сказать папе, что… По-моему, это будет неправильно — что-то сродни предательству. Они столько лет заботились обо мне — и с какими глазами я…

— Да все верно, Аня, ты все правильно говоришь! Я ведь не призываю тебя отрекаться от родителей — нет, конечно. Я просто хочу, чтобы ты знала: вот, есть на свете человек, которому ты совсем не чужая, который всегда поможет, если что… Я не собираюсь навязываться тебе — нет! Просто, если можно, я буду иногда навещать тебя, если, конечно, тебе это не будет неприятно. Или ты можешь приехать ко мне в Москву — я буду очень рад. Город тебе покажу, Красную площадь и все остальное. У нас метро очень красивое, думаю, тебе понравится.

— Не знаю… Может быть. — Анна уже чуть смелее взглянула на Дергачева. — А насчет помощи… Теперь я понимаю: это вы все эти годы присылали деньги, да? Папа часть расходовал на всякие семейные нужды, а часть клал на книжку — на мое имя. Я только недавно узнала об этом. Спасибо вам… Матвей Федотович, а почему вы никогда не приезжали — ни разу за столько лет? А теперь вдруг…

— Да приезжал я, — прошептал Матвей, — вот только подойти так ни разу и не осмелился. Думал, не стоит тебя тревожить — мала ты еще была. Да и как это можно: подходит к ребенку какой-то чужой мужик и заявляет, мол, я твой папа! Нет, не дело это… А насчет «теперь»… Да как-то так все сложилось… Тоскливо, можно сказать, совсем тошно стало, грызет, болит все внутри — душа болит, понимаешь? А рядом никого — один я… Вот так вот.

— Понимаю. Наверное, понимаю, — задумчиво откликнулась Анна и, стараясь проделать это незаметно, посмотрела на часы, поблескивающие на ее левой руке.

— Прости, заболтался я, утомил тебя, — понимающе кивнул Дергачев, чувствуя, как вновь все больно сжимается внутри. — Да и голодная ты, наверное, — после занятий-то. Прости, что я тут столько времени все о своем да о своем… Ну что, пора мне, пожалуй, пойду я…

— А к нам не зайдете? — И вновь от Матвея не укрылся легкий вздох облегчения, совершенно непроизвольно слетевший с губ дочери. Да и вопрос, понятное дело, был опять-таки задан явно из простой вежливости — на самом деле Анне больше всего сейчас, наверное, хотелось остаться одной и в тишине подумать обо всей этой истории со свалившимся, как снег на голову, чужим мужиком, который назвался ее настоящим отцом. И чтобы мужик этот поскорее исчез, растаял, как тот самый снег!

— Да нет, думаю, не стоит. — В лице Дергачева произошла почти неуловимая постороннему взгляду перемена: неуверенность и растерянность сменились обычной твердостью, да и взгляд потемнел, снова стал жестким и враждебно-колючим — именно такие глаза бывают у бывалых оперов и не менее битых зэков. — Да и пора мне уже — обратный поезд скоро.

— Счастливо вам доехать, — не поднимая глаз, тихо проговорила Анна. — И, пожалуйста, не сердитесь на меня. Наверное, мне надо просто привыкнуть к мысли, что…

— Ну что ты, за что мне сердиться-то? Я же понимаю… И ты, если что, не серчай на меня, хорошо? — Матвей с усилием растянул непослушные губы в улыбке и, старательно изображая бодрость и спокойную уверенность, начал прощаться. Хотел было протянуть руку, но тут же передумал — попросту побоялся: а вдруг Анна руки своей ему не подаст. — Ну, все, пойду я.

Он поправил кепку, привычно натягивая козырек на самые глаза, повернулся спиной к дочери и, прикуривая на ходу, направился со двора.

Глава двадцать четвертая

Псков — Москва, май 1956 года

Торжественно и радостно отметил 1 мая — День международной солидарности трудящихся — китайский народ. Он с огромной силой продемонстрировал свою несокрушимую сплоченность вокруг Коммунистической партии и правительства, непоколебимую решимость идти вперед по пути социалистического строительства.

Газета «Дружба». Пекин. Газета общества китайско-советской дружбы. 4 мая 1956 года

«Не нужен… Никому не нужен! Всему свету чужой! Как прокаженный какой…» — неустанно звенело-билось в голове, и Матвей, сидя на берегу Великой, раз за разом прихлебывал из бутылки, пытаясь хоть как-то заглушить этот проклятый звон.

После расставания с Анной он отправился не на вокзал — в другую сторону. Но дочери знать об этом не стоило, поскольку намеревался Матвей перед отъездом встретиться и поговорить с приемным отцом девушки — с Петром Метлиным.

Петр появлению Дергачева не удивился, особой радости изображать не пытался, был серьезен и сдержан, как, впрочем, и всегда во время встреч с московским гостем. Матвей коротко рассказал о встрече с дочерью, после чего, оглянувшись по сторонам, извлек из портфеля небольшой прямоугольный сверток, обшитый холстиной и опечатанный сургучными печатями.

— Здесь документы кое-какие, награды мои, ну, и еще кое-что по мелочи, — протягивая Метлину сверток, негромко сказал он. — Ты спрячь куда подальше и сохрани, лады? У меня сейчас дела такие, что и сам не знаю, куда завтра повернет… Если в ближайшие лет пять не появлюсь, отдашь все дочери. Сам, уж будь добр, не лезь! Да, вот еще деньги, ну, сам разберешься, как обычно. Вы уж не обижайте ее… И это… В общем, спасибо вам за все — и тебе, и Полине, конечно. Может, по сотке, а?

— Да нет, Федотыч, мне до конца смены еще три часа, не дай бог, мастер запах учует! За Анну не переживай, она ведь, почитай, давно нам как родная.

— Ну, все тогда, пошел я. — Матвей торопливо пожал протянутую Петром руку и уже через десять минут стоял перед прилавком в небольшом магазинчике. Купил бутылку водки, пачку «Беломора» и четвертинку буханки хлеба на закуску. После чего направился к реке, отыскал на берегу укромный уголок под старой ивой и, торопливо открыв бутылку, прямо из горлышка сделал первый жадный глоток. Отломил от краюшки кусочек, но тут же передумал и вернул хлеб на место. Выудил из пачки папиросу, закурил.

«Сучья жизнь — и выпить-то не с кем! Работа у него… Что же делать, а? Вот что? Дочка и та нос воротит! А чего ты хотел, чтобы она сразу тебе на шею бросилась? Размечтался, идиот старый. Ты спасибо скажи, что она еще про твою настоящую работу не знает ничего, небось знала бы, так и вовсе говорить не стала… Да и так — чужой ты ей, как есть, чужой. Вон, Петьку, мать его так, папкой зовет. Да, Федотыч, прожил ты жизнь… Можно сказать, здорово прожил: все дома сжег, деревья посрубал, дочку чужие люди вырастили. О как! И сам ты всем чужой и никому не нужный. Никому… — Матвей нетрезвым взглядом посмотрел на опустевшую бутылку, едко ухмыльнулся, с силой отшвырнул ее в сторону, ломая спички, закурил очередную папиросу и какое-то время бездумно смотрел на равнодушно поблескивающую гладь Великой. — Господи, больно-то как! Ну, за что? За что, а? Как волк в капкане. Только вот, получается, в капкан-то ты сам влез, сам, по доброй воле — никто ведь силой не пихал…»

По возвращении в Москву Дергачев первым делом отправился на Котляковское кладбище — к Марии. Тогда, осенью сорок первого, милицейский лейтенант обещание свое сдержал: похоронили Марию в отдельной могиле, хотя время было такое, что большинству доставались или безымянно-одинокие, или так называемые братские. Позднее Матвей поставил небольшой памятник, оградку, все честь по чести, и все эти годы относительно регулярно могилу навещал.

— Маш, такая вот петрушка получается, — ладонью сметая с памятника принесенный шалым весенним ветром мусор, негромко сказал он. — Одной тебе я был нужен, а оно вот как тогда все повернулось. Не ценил я тебя, дурак, не ценил. Все о другом печалился. А ты вот, можно сказать, взяла да и улетела… И остался я как есть один. А помнишь, как ты смеялась? Я-то помню: будто колокольчик серебряный звенел — чисто так, весело… Ты прости меня, дурака, за все прости! Эх, Машка, Машка, жаворонок ты мой…

Дома Матвей обошел квартиру и все осмотрел внимательным, придирчивым взглядом: всюду тщательно прибрано, отмыто, вещи на своих местах — чистота и порядок. Счета за квартиру, свет, газ, воду оплачены. Он удовлетворенно кивнул и отправился в ванную. До скрипа отмылся, переоделся во все чистое — в гражданское, поскольку форма без наград смотрелась как-то уныло и сиротливо.

«Ну, уж награды вы мои не получите», — кому-то неведомому адресуя ядовитую усмешку, подумал Матвей и достал из тайника трофейный «вальтер».

Проверил обойму, вставил обратно, пистолет был в полном порядке.

Сел за стол, ровным уверенным почерком написал на чистом листе стандартное «В моей смерти прошу никого не винить», поставил число, вывел фамилию, инициалы, расписался.

«Вот и все. Еще минута — и свобода. Настоящая, полная!» Дергачеву и в самом деле вдруг стало так легко, как будто все уже произошло и он уже там, где нет ни боли, ни одиночества — ничего нет…

Прикурил папироску, сделал пару затяжек. Затушил окурок в пепельнице и взял в руки «вальтер». Дослал в ствол патрон, взвел курок и поднял пистолет к виску. Крепко зажмурился и уверенно потянул пальцем спусковой крючок…

И ничего не произошло.

Лишь сухо, вхолостую щелкнул металл. Осечка!

Матвей с трудом сглотнул и, переводя дыхание, несколько секунд ошарашенно смотрел на пистолет, потом, кривясь от злобы, передернул затвор и, выщелкнув бракованный патрон, оглядел его со всех сторон — патрон как патрон, ничего особенного. Поставил на стол донцем вниз. Затем усмехнулся и дослал в ствол новый патрон.

И тут оглушительно заверещал звонок над входной дверью, словно дисковая пила вгрызлась в напряженную тишину квартиры. Дергачев медленно повернул голову на звук, мгновение подумал, так же медленно положил «вальтер» на стол, прикрыл газетой и пошел открывать.

За дверью стоял молодой парень в армейской форме с погонами младшего лейтенанта.

— Подполковник Дергачев? Матвей Федотович?

— Так точно, он самый.

— Младший лейтенант Осташонок, спецсвязь. Пакет вам, получите и распишитесь! Только сначала документик, пожалуйста…

Сухо попрощавшись с курьером, Матвей положил письмо, украшенное штемпелями КГБ и фельдъегерской связи, на стол. Закурил, вскрыл письмо. Официальный бланк Комитета государственной безопасности при Совете Министров СССР, печать, подпись.

«Подполковнику запаса Дергачеву М. Ф.

Ув. тов. Дергачев, 14 мая с. г., в 15.30 Вам надлежит явиться в распоряжение управления кадров. Каб. № 217».

Он положил на стол листок, покосился на пистолет. Взял «вальтер» в руки, поставил на предохранитель и небрежно сунул оружие в ящик стола. Туда же смахнул злополучный патрон. Усмехнулся и негромко произнес:

— Даже смерть отказалась… Вспомнили, значит. Ну что, костлявая, послужим еще, поработаем? А я всегда говорил: куда они без нас! Без нас им никак!

Глава двадцать пятая

Москва, апрель 2017 года

— Макс? Здравствуй, дружище! Бросай-ка ты все свои дела и приезжай ко мне — дело есть…

Пока мой мастер пера и чернильницы сопел и чертыхался в столичных пробках, я занимался сервировкой простенького холостяцкого стола: виски, чистенькие стопочки, тарелки и тарелочки с очень симпатичного вида закусками. Никаких излишеств нехороших — сыр, колбаска, мясная и рыбная нарезочка, огурчики-помидорчики, зелень. Все, можно сказать, в соответствии с генеральной линией партии — только отечественные продукты. Тьфу ты! Нет, черт возьми, нельзя так глубоко вникать в чужую жизнь, уже Матвеевой присказкой пользоваться начинаю.

Ага, вот и звоночек рассыпается птичьими трелями, видно, не так уж и велики сегодня наши знаменитые пробки. Или Макс и на дорогах умудряется мастерски протиснуться там, где другие стоят часами. Пожалуй, скорее первое. Так на то он и Макс — тезка безумного воина дорог, когда-то блестяще сыгранного молодым Гибсоном.

— Привет, старик! И что у нас за дела? Ты что это сияешь, как медный таз? Погоди, дай, угадаю… Новая мадмуазель? Нет, мимо, ты же не тинейджер зеленый, чтоб по такому поводу отплясывать. Выгодную аферу провернул, то есть, пардон, сделку? Похоже на то. Или, погоди… Да неужели?! «Не пропадет ваш скорбный труд и душ высокое стремленье!» Не пропали — угадал?

— Угадал, угадал, проницательный ты наш, — не стал опровергать я очевидное и жестом пригласил уважаемого гостя к накрытому столу. — Причем, вынужден признать, угадал сразу по двум позициям.

— О, какой дастархан, уважаемый… Катта рахмат, дорогой! — Макс картинно приложил ладонь к сердцу. — А я, не поверишь, как чувствовал — всю ночь библиотека снилась! Как будто я из нее никак выбраться не могу. И машинка печатная — старая, просто жуть. И я вроде как в панике: надо статью сдавать, а у меня беда — по клавишам стучу-стучу, а вместо текста белый лист.

— Да нет никакой беды, успокойся. — Я свинтил пробку, разлил по стаканам и кивнул на край стола, где лежала новехонькая книга — из только что полученных авторских экземпляров. — Вот, дорогой соавтор, можешь потрогать, посмотреть и даже с собой взять! Ну что — за успех нашего предприятия! Теперь можно, дело сделано.

Пока виски благосклонно осматривал темные закоулки наших организмов, мы дружно закурили, и Макс, демонстрируя легкую небрежность и вальяжность мэтра, взял в руки приятно пахнущую новенькую книжку. Всмотрелся в изображенные на обложке мрачноватые своды подземелья, строгого парня в фуражке с васильковым верхом и с «наганом» в руке, название, выведенное рваными мазками красной краски, и удовлетворенно кивнул.

— А что, вполне достойно! «Капкан»! А убивец-то, между прочим, на тебя похож, только моложе. А вот это мне больше всего нравится: «Алексей Забелин, Максим Евдокимов». Заметь, старик, я не в претензии, мне и на втором месте вполне комфортно. Цени мою скромность и великодушие, графоман!

— Я ценю. — В подтверждение своих слов я положил на край стола конверт и легонько подтолкнул его в сторону мэтра. — Здесь и за великодушие, и за скромность, и даже небольшая прибавочка за красивые глаза. Как и договаривались: весь гонорар — твой. Остальное — процент за проданные вещи. Короче, нашел я понимающего, солидного покупателя и на бумаги, и на револьвер. Копия дневника у меня, естественно, осталась, все до единого листочка.

— Послушай, ты же говорил, что старушка просила…

— Говорил, не отрицаю, — кивнул я и разлил еще по граммов пятьдесят. — Но подлинник действительно нигде уже не всплывет, а на книгу — внимание, господа! — я испросил величайшего дозволения ея императорского величества. То есть нашей милой «гранд-маман». И получил его — заметь, совершенно официальным и законным способом. Кстати, парочку экземпляров во Псков-град я уже отправил. Так что, друг мой, «пора: перо покоя просит», можно перевести дух и заняться своими основными делами.

— Это да — давно пора. А то шеф уже намекал мне как-то, что кое-кто изволит манкировать своими обязанностями. Слушай, а твоя бывшая не объявлялась? Забавно было бы эдак издалека полюбопытствовать, нет ли в лагере противника нездорового оживления? Как считаешь, мы не очень-то перегнули?

— Макс, мы ничего не гнули — ни вправо, ни влево! Мы всего лишь озвучили точку зрения товарища Дергачева, не более того. Он имеет право высказаться? Имеет! Потому как у нас свобода слова и вероисповедания. Меня, честно говоря, сейчас другое занимает. — Я изобразил на лице нечто вроде легкой озабоченности. — Дело такое: звонила мне наша милейшая псковитянка…

— И…

— И сообщила, что готова отдать мне вторую часть дневника. То-то я все прикидывал, откуда в бумагах нашего Матвея такие пробелы? Например, о войне почти ничего…

— Что решил? Поедешь с дружеским визитом?

— Ничего пока не решил. Но я подумаю. Обязательно подумаю…