Помоги проекту - поделись книгой:
— Да надо. Есть одно дело… Не знаю, как и сказать-то… В общем, Маш, тут такое дело: есть у меня сын. Или дочка.
— Как это, сын или дочка? Что-то не пойму я, — недоуменно вскинула брови Мария. — Ты что, не знаешь, кто у тебя родился? Да ну, разве ж такое бывает?!
— Получается, что бывает. — Матвей, не глядя на женщину, вдруг заторопился, опасаясь, что ему так и не хватит смелости все рассказать: — В общем, года три назад была у меня одна женщина знакомая. Можно сказать, любовь у нас была. А потом ее папашу органы в оборот взяли — вроде как врага народа. Ну, и ее заодно. Хотя она, если хорошенько разобраться, и не виновата была ни в чем. У нас ведь и такое случается…
— Ну, это я знаю. Вон, у нас в продторге бухгалтершу одну посадили за растрату. А она и вовсе ни при чем — там все директор свои махинации крутил! Так он-то, директор, значит, все на нее и свалил. И сидит баба ни за что, а он как жировал, так и жирует, сволочь… Ой, так а что там с дитем-то?
— Да случайно узнал я, что она беременная была. — Матвей поморщился, как от изжоги. — Видел в ее деле справку от врача. Так понимаю, там, в лагере, и родила. Кого — не знаю. Черт, я даже не знаю, в каком лагере срок она отбывает, и вообще — жива ли! Может, и ребенка-то никакого нет… В общем, попробую я узнать про все эти дела. Маш, если вдруг у меня получится ребенка забрать, поможешь, а? Думаю, он сейчас в детдоме для детей врагов народа, есть у нас такие, специальные… Ее спасти от ареста я тогда никак не мог, а ребенок же вовсе ни при чем, так ведь? Сам Сталин как-то сказал, что дети за своих отцов не отвечают.
— Матюша, ну, конечно, чем смогу — помогу. — Мария сочувственно вздохнула и, вытирая о фартук руки, добавила: — Ты же знаешь, — я для тебя все, что скажешь, сделаю! Ты только мне разъясни потом, что делать-то надо будет… Ох, ладно еще родителев сажают, а детишкам-то за что доля такая… Матюш, а ты ее сильно любил? Ну, женщину ту?
— Маш, да какая сейчас разница — любил, не любил, — рассердился Дергачев. — Я тебе про дело толкую, а ты мне про какую-то любовь талдычишь! И что вы, бабы, за народ такой… Запомни раз и навсегда: все, что там было, — давно бурьяном заросло, ясно? И нет у меня никого, нет и быть не может. Кроме тебя, конечно. И это… ты, смотри, языком-то нигде! Поняла?
— Да что ж тут не понять-то, — снова печально вздохнула женщина. — Сам же учил, что язык до Киева не всегда доведет, а к стенке — запросто. Не переживай, да я скорее его откушу, язык этот!
Глава двадцать вторая
Москва, октябрь 1941 года
Постановление Государственного комитета обороны.
…4. Нарушителей порядка немедля привлекать к ответственности с передачей суду Военного трибунала, а провокаторов, шпионов и прочих агентов врага, призывающих к нарушению порядка, расстреливать на месте.
Трудящиеся Ленинграда — бойцам фронта.
Патриоты города Ленина приносят на пункты и сдают теплые вещи для бойцов Действующей Красной Армии. Уже собрано много валенок, полушубков, теплого белья, свитеров.
— Так, товарищи, с районами патрулирования разобрались. — Ерохин аккуратно сложил листок и спрятал бумагу в недрах своей полевой сумки. — Инструкции простые: беспорядки пресекать, зачинщиков выявлять и без всякой жалости расстреливать на месте! То же самое касается паникеров, провокаторов и прочей сволочи — с этими тоже, как говорится, по законам военного времени. Все, вольно, разойдись!
Дергачев отыскал взглядом Мангулиса, тоже назначенного старшим одного из патрулей. Капитан, видимо, дополнительно инструктировал своих подчиненных: что-то объяснял, дополняя свою речь короткими взмахами руки. Матвей отбросил окурок и тронул его за плечо:
— Капитан, тебе Новинки достались?
— Ну да, а что? — недовольно посмотрел на Дергачева Мангулис. — Слушай, давай быстрей, что у тебя, нам уже ехать надо, а то скоро уже и темнеть начнет!
— Тут такое дело… — добродушно усмехнулся Матвей. — Меня капитан в Новогиреево отправляет. Махнемся, а? Ну, в общем, мне позарез в сторону Новинок надо!
— А Ерохин нам потом хвоста не накрутит?
— Ой, да ему-то какая разница? Ерохину надо, чтобы порядок был, а ты там будешь шпану и диверсантов гонять или я, ему плевать.
— Да мне-то что, черт с тобой — дуй в свои Новинки, — равнодушно пожал плечами Мангулис и скомандовал бойцам своей группы: — Закончили перекур! По машинам!
Над улицами Москвы витал запах гари и кружил черный снег, подгоняемый ледяными сквозняками — в учреждениях жгли документы всех уровней секретности. Матвей, погруженный в свои невеселые размышления, мрачно посматривал из окна полуторки на измазанные маскировочной краской здания, на укрытые мешками с песком объекты и никак не мог отделаться от дурацкой мысли, что от танков, в случае чего, эти мешки вряд ли что-то или кого-то защитят. Саданут прямой наводкой — от этих мешков и лоскутка не останется!
Столица ощетинилась противотанковыми «ежами» и надолбами, аэростатами и зенитками. От последних уж точно толку было больше всего, самолетам люфтваффе редко удавалось прорваться сквозь плотный огонь! По ночам сотни прожекторов своими мощными лучами обшаривали московское небо и если уж нащупывали вражеский самолет, то тому приходилось очень несладко — чаще всего асов Геринга сбивали…
Еще летом весь город гоняли рыть огромные многокилометровые рвы — и что? Больно-то эти рвы кого-то остановили… Немецкие танки прут и прут! Калуга пала, Боровск, вот-вот эти гады Малоярославец и Можайск возьмут. Говорят, их мотоциклистов в Химках видели. Вот это уж точно вранье и бабские сказки, никак они не могли туда добраться!
Да уж, слухи порой пострашнее бомбежки будут! И ведь растут и распространяются, гады, с невероятной скоростью! Да, похоже, дело совсем плохо, не зря же спецотряды НКВД минируют важнейшие объекты. Москва по приказу властей массово эвакуируется, на вокзалах и на дорогах творится нечто невообразимое, частенько перерастающее в самую настоящую панику.
Для поддержания хоть какого-то порядка в городе задействованы все силы — и милиция, и бойцы НКВД, и армейские патрули, но, судя по всему, их явно недостаточно. Город в эти дни просто наводнен немецкими диверсантами, агентами и провокаторами — поди вылови всех!
Дергачеву вдруг припомнилась минувшая ночь — воспоминания заставили досадливо поморщиться. Вот уж точно, у каждого своя война, свой фронт. Еще в июне Матвей написал рапорт с просьбой отправить его в одну из частей НКВД, воюющих наравне с частями действующей армии. На что Ерохин без тени улыбки красноречиво ткнул пальцем в пол, намекая на подвалы, и буркнул: «Твоя передовая там, понял?! И с глупостями ко мне больше не лезь!»
Да уж, можно сказать, точно передовая — разве что в атаку ходить не приходится. А уж стрельбы — хоть отбавляй! Всех зэков отправили в тыл заблаговременно — в первые же дни войны. Точнее, почти всех. Вот вчера и пришлось, по приказу свыше, срочно убирать-зачищать тех, кто еще оставался. Не немцам же их, сволочей, оставлять! Некоторые из них, между прочим, знали немало важных государственных и военных секретов. И времени на игры с «наганом» у исполнителей просто не было.
А были ночь, лай овчарок и команды-окрики конвоя, грузовики и полигон «Коммунарка». Матвей слишком хорошо помнил, как бился в его руках горячий «дегтярев», в ушах еще звенел грохот очередей, а в глазах метались всполохи длинного пламени, вырывавшегося из ствола. И еще — крики тех, кого он косил из пулемета. Рядом были Мангулис и еще двое бойцов с автоматами. Управились меньше чем за две минуты…
Полуторка поколесила по московским улицам, и вскоре Матвей, увидев знакомый магазин, у которого собралась целая толпа народа, достал из кобуры «наган» и приказал водителю:
— Давай прямо к дверям! Сигналь и никуда не сворачивай! Похоже, и этот магазин штурмом берут, гады…
Полуторка, отчаянно сигналя клаксоном и фарами, ворвалась в испуганно раздавшуюся толпу и клюнула носом-радиатором почти у самых дверей. Дергачев выпрыгнул из кабины и, без раздумий, отшвырнув парочку самых ретивых, пальнул в воздух.
— Все назад! Это что такое?! Думаете, в городе никакой власти не осталось?! Так я вам живо напомню, кто тут хозяин!
— И где она, ваша власть-то? — тут же донеслось из толпы, все же немного отпрянувшей назад. — Все партейные драпанули! И Сталин тоже! Завтра в город немцы войдут — кому все это достанется? Так уж лучше мы…
— Врешь, сволочь! — Матвей белыми от ярости глазами отыскал крикуна и коротко кивнул своим бойцам, те мгновенно выхватили из гущи народа мужичка явно не рабочего вида и подтолкнули его к Дергачеву. — Товарищ Сталин в Москве, никуда он не уехал! Враг в столицу не войдет, ясно?! И власть в городе есть, мать вашу… И если кто-то думает, что можно вот так запросто все грабить, то очень глубоко ошибается! А этого к стенке — живо!
Бойцы силой подтащили побледневшего, испуганно верещавшего и отчаянно упирающегося мужика к стене магазина и тут же отскочили в сторону, угрожающе направляя оружие на возмущенно гудящую толпу.
— Граждане! У меня приказ: за грабеж, мародерство и распространение ложных слухов любого расстреливать на месте!
Вместе с последним словом Матвей поднял револьвер и выстрелил — точно в середине лба провокатора появилось безобидное на вид темное пятнышко. Убитый завалился на бок и уткнулся лицом в сырую темную грязь.
— Товарищи, да что ж это делается, а?! Они ж по нам, по своим… Да их всего-то четверо, а нас вон сколько! Отобрать у них винтовки да кишки гадам выпустить!
— Ты, сука, лучше бы о своих кишках подумал, — холодно сказал Дергачев и расчетливо выстрелил смутьяну в живот. — У меня в барабане, между прочим, еще пять патронов, а бью я без промаха! Еще смелые есть? Что ж вы творите, граждане, а? Красная армия на позициях кровью истекает, с врагом бьется, вас защищает! И ополчение там же, такие же обычные люди, как и вы, между прочим. А вы что? Грабить и беспорядки устраивать? А ну, разойдись! По домам все, я сказал!!!
Желающих искушать судьбу больше не нашлось — толпа, все еще недовольно шумя, начала потихоньку рассасываться. Все, можно было чуточку выдохнуть. И, наконец, заняться тем, ради чего Матвей и стремился в этот район, — проверить, все ли в порядке с Марией.
Маша отыскалась в небольшой подсобке. Первое, что увидел Дергачев, были неестественно вывернутые ступни полноватых ног: нитяные коричневые чулки, резиновые ботики. Он сразу все понял, слишком уж много таких недвижных ног повидал за эти годы. Торопливо откинул в сторону пыльные мешки, которыми был прикрыт труп, рывком перевернул тяжелое тело — под грудью на застиранном халате расплывалось уже начавшее подсыхать темно-красное пятно. Значит, часа два уже — не меньше, машинально отметил Матвей, не чувствуя, как по щекам непроизвольно катятся слезы. В голове разрасталась нестерпимо звенящая холодная пустота, хотелось взвыть и заорать в полный голос: «Господи, ну за что?! За что?! Одна близкая душа и была-то на свете…»
— Товарищ старший лейтенант, — несмело тронул его за плечо один из бойцов, — мы тут мужика подозрительного нашли, в сарае во дворе прятался. И это… в общем, финка при нем. Куда его?
— Финка, говоришь… — безучастным тоном спросил Дергачев и, одним движением жесткой ладони приводя лицо в порядок, прерывисто вздохнул и резко поднялся. — Ну, давай его сюда!
Он окинул тяжелым взглядом насмерть перепуганного щуплого мужичка в кепчонке-малокозырке, повертел в руках финку с наборной рукояткой и широким лезвием и коротко приказал:
— Рассказывай!
— Что… рассказывать-то? — испуганно моргая, недоуменно спросил мужик.
— Все рассказывай! Кто такой, как зовут. Как продавщицу зарезал, почему в сарае прятался.
— Начальник, сукой буду, не при делах я! Чем хочешь, клянусь!
— Сидел? — Дергачев уже и так понял, что, скорее всего, этот перепуганный мужичонка ни при чем, одного взгляда на лезвие финки было достаточно, чтобы понять: убили Машу другим ножом, с более узким клинком.
— Да так, было раз по дури, — нехотя ответил мужчина. — По сто сорок третьей год впаяли. За умышленное нанесение — пили там с одним, слово за слово, ну и… А насчет Марии Владимировны, так это точно не я! Да меня тут каждая собака знает. Вы спросите — вам любой скажет, что Валек Тихонов на такое ни в жисть! А к Марии Владимировне я со всем уважением — душевная женщина была. Мне всегда работенку подкидывала: разгрузить там что или еще как…
— Не тарахти! В сарае сидел, что видел? Видел ведь? Там щели чуть не в ладонь!
— Да ничего я не видел. — Взгляд мужчины испуганно метнулся в сторону. — Пил я там. Только консерву открыл, значит, и в стакан набулькал…
— Валек, слушай сюда, — понизил голос Матвей, — или ты мне сейчас все рассказываешь, или я выдавлю тебе глаза, сначала один, а потом другой. После этого прострелю колени. Ноги тебе в больничке отрежут, и будешь ты на тележке кататься и жалостливые песни на вокзале петь — гривенники на бутылку собирать. Ну?!
— Порежут они меня, вот как есть кончат, — тоскливо скривился Тихонов.
— Ты не тех боишься, Валек! — Взгляд Дергачева был темен и страшен. — Тебе меня бояться надо. В общем, так: ты мне сейчас все рассказываешь, и я тебя отпускаю на все четыре. Слово даю. Будешь упираться, инвалидом сделаю. Я слушаю…
— Четверо их было, — обреченно вздохнул мужчина. — Трое чужих, не видел я их ни разу. А четвертый наш: Сенечкой зовут. Кликуха у него — Два Пива, а фамилии не знаю. Так, обычный фраерок, но все время около блатных трется. Мамаша евонная смолоду с ворами путалась, краденым приторговывала. Короче, та еще сука… В общем, где-то за полчаса перед тем, как народ около магазина собираться стал, они с черного хода дверь фомкой подломили и в подсобку зашли. Что там внутри было, не знаю, не видел. Вроде как были крики женские, но точно не скажу. А потом они вышли — водку в ящиках несли, еще там что-то… Думаю, они у Сенечки и гужуются, он тут неподалеку живет, в частном секторе.
— Поедешь с нами, — распорядился Матвей. — Покажешь дом — и свободен. Так, бойцы, здесь все закрываем! Надо будет еще участкового найти. Ключи ему сдадим, пусть он труповозку вызывает, угрозыск, начальство из торга. Да хоть черта лысого — дальше не наше дело…
Машину оставили в переулке, чтобы ненароком не спугнуть бандитов, по всей вероятности, вовсю сейчас гуляющих в доме Сенечки. Бесшумно подошли к указанному Вальком домишке, одно из окон, несмотря на строжайший приказ соблюдать светомаскировку, неярко светилось.
— Так, вы под окна! Если кто успеет выскочить, стрелять без раздумий! — приказал своим Дергачев, протягивая одному из бойцов свой револьвер. — Автомат дай, тебе и «нагана» хватит!
Он уверенно потянул на себя входную дверь — не заперта! Ничего не боятся, гады. Ну, ничего, сейчас… Миновал крохотные захламленные сени, открыл еще одну дверь и через секунду-другую уже стоял на пороге освещенной керосиновой лампой комнаты. Появление в доме чужака в форме, да еще и с автоматом в руках, не столько испугало пьяных бандитов, сколько ошарашило.
— Где Сиплый — там всегда фарт, понял?! И мусорам ни… — один из бандитов оборвал речь на полуслове, туповато воззрился на человека с автоматом.
Матвей мгновенно выхватил взглядом и армейский «ТТ», лежащий на столе, и дернувшуюся к пистолету руку, и три ящика водки, стоящие в углу, и мутно-пьяные глаза бандитов и, вскинув «ППШ», нажал на спусковой крючок.
Оглушительно ударили три короткие очереди, вдребезги разнося бутылки и посуду, разметая ошметки мятых огурцов и квашеной капусты. Все закончилось в несколько мгновений: три очереди — пять трупов.
Матвей подошел к столу, выдернул из столешницы воткнутый нож — явно не кухонный. Осмотрел в свете чудом уцелевшей лампы — на узком длинном клинке у самой рукоятки хорошо виднелась темно-красная каемка. Даже не отмыли толком, твари… Полой шинели он обтер рукоятку, швырнул нож на стол и, окинув трупы тяжелым взглядом, негромко произнес:
— Все, кончился ваш фарт…
Уже совсем стемнело, когда патрульная группа Матвея добралась-таки до местного отделения милиции. Участкового отыскать так и не удалось — как в воду канул. В отделе дежурный лейтенант с красными от постоянного недосыпа глазами выслушал Дергачева, все записал и заверил, что доложит начальству:
— Не беспокойся, все сделаем как положено. Если, конечно, люди будут…
Под утро Матвей, оставив машину на соседней улице, зашел в квартирку Марии, ключ, как всегда, лежал в условленном месте. На то, чтобы собрать свои вещи, ушло всего несколько минут. Да и главной целью были, конечно же, не смена белья и прочая мелочь, а дневник и наградной «наган», после расстрела Ежова Матвей опасался держать их у себя дома.
Окидывая комнату прощальным взглядом и чувствуя, как больно ноет в груди, он подумал: «И правильно, что с ребенком Лизы так ничего и не получилось — Псков-то сейчас под немцем. В детдоме ей всяко лучше… Эх, Машка, Машка! И похоронят-то тебя чужие люди… Ты уж прости меня, дурака! За все прости…»
Возвращаясь после патрулирования в комендатуру, Матвей устало привалился к хлипкой дверце кабины и, прикрыв глаза, пытался задремать. Получалось плохо: едва он проваливался в зыбкий сон, как перед глазами начинали мелькать то картина беснующейся толпы, рвущейся грабить магазин, то сцена расстрела бандитов, то кровавое пятно на халате мертвой Марии. Он вскидывался и, толком не понимая, где сон, где явь, непонимающим мутным взглядом смотрел в окно, на хмурого водителя, крутившего баранку, потом матерился сквозь зубы и лез в карман за «Беломором».
Дымя папиросой, Матвей в сотый раз прокручивал в памяти события последних дней и искренне недоумевал: ладно, уголовники и бандиты — с ними все ясно, но откуда в самых обычных советских людях вся эта черная плесень, мерзость, готовность вот так запросто превратиться в стаю злобных, жадных, неуправляемых зверей?! Война виновата, нависшая надо всеми страшная опасность? Да нет, пожалуй, дело не столько в войне, сколько в самой сущности человеческой: стоит чуть ослабить поводок — и тут же выползает некая мерзкая тварь, которая живет в каждом из нас. И только страх — перед кнутом закона или перед револьвером в руках палача — может загнать эту гадину обратно!
«Сколько же еще поганой плесени вокруг! Чуть слабину почувствовали — сразу изо всех щелей полезли, суки. Мало, мало я вас стрелял, твари! Прав товарищ Сталин, кругом прав: давить, давить всех без пощады!»
Глава двадцать третья
Москва — Псков, май 1956 года
Жертвами деспотизма Сталина оказались многие честные, преданные делу коммунизма выдающиеся деятели и рядовые работники партии…
Массовые аресты и ссылки тысяч и тысяч людей, казни без суда и нормального следствия порождали неуверенность в людях, вызывали страх и даже озлобление…
Выясняется, что многие партийные, советские, хозяйственные работники, которых объявили в 1937–1938 годах «врагами», в действительности никогда врагами, шпионами, вредителями и т. п. не являлись, что они, по существу, всегда оставались честными коммунистами, но были оклеветаны, а иногда, не выдержав зверских истязаний, сами на себя наговаривали.
Великая забота о благе народа.
С чувством огромного удовлетворения встретят советские люди публикуемый сегодня в печати проект Закона о государственных пенсиях. Они увидят в нем новое яркое проявление великой заботы Коммунистической партии и правительства о нуждах народа, о его благоденствии.
Матвей отложил в сторону газету и устало откинулся на спинку дивана. Смежил веки и, морщась, по уже устоявшейся привычке начал прокручивать в памяти картины прошлого…
Вот он еще совсем зеленый мальчишка, принимающий армейскую красную присягу, а вот и год двадцать пятый — начало службы в ОГПУ. Потом перед глазами поплыли кадры воспоминаний о работе в группе Ерохина. Да, немало врагов довелось на тот свет отправить, немало… Новая страница — и сквозь туман времени на него взглянули полные печали и немого укора глаза Лизы. Затем с пугающей четкостью припомнились обстоятельства смерти Марии — словно ряд черно-белых фотографий из дела просмотрел. Далее была такая долгая и страшная война, а за ней и тяжелое, полуголодное послевоенное время…
Да, не самая простая и легкая жизнь, целиком и полностью отданная службе на благо страны.
Только вот, похоже, со страной снова творится что-то нехорошее, не очень понятное. Точнее, даже не со страной, а с ее руководством. Всего-то три года и прошло после смерти вождя, а Хрущев со своими единомышленниками уже столько натворил! И, конечно же, дело не в том, что Матвея на пенсию выперли — не самый, кстати, скверный вариант, могло быть и гораздо хуже. Вон, Лаврентия Павловича на раз-два прикончили, а того же Судоплатова — умницу и героя! — арестовали и в «психушке» держат. Меркулов, Абакумов расстреляны. Медведев, слава богу, цел, но ведь тоже на пенсии газетки почитывает…
Стойкое ощущение надвигающейся катастрофы, чего-то непоправимого, появилось у Дергачева еще в конце зимы пятьдесят третьего — в дни болезни Сталина. А уж после смерти вождя не только он — вся страна замерла в растерянности: как жить-то дальше?!
На трон взгромоздился сияющий счастьем и лысиной Никита в компании с Маленковым и Булганиным. Маленков, кстати, попробовал было слегка прижать хвост партийным чинушам и хоть как-то облегчить жизнь народа — да тех же колхозников несчастных. Нет — тут же Хрущев с соратниками подсуетился, и Маленкова живо поставили на место.
Наш Никита — верный ленинец, непредсказуемый хитрован, малограмотный вахлак и порой просто дурак. Хотя, нет, пожалуй, неверно, на том уровне власти можно без особого труда найти циников, интриганов, двуличных сволочей и даже преступников, но дураков там нет, не было и никогда не будет!
Матвей прервал свои размышления, неторопливо закурил неизменную «беломорину» и поискал глазами листы перепечатки закрытого доклада «О культе личности и его последствиях», прочитанного Хрущевым на недавнем съезде, — не без труда, но все же удалось достать через знакомую машинистку. Нашел в ворохе газет, в который уже раз пробежал глазами по строчкам, чувствуя, как вновь закипают в душе возмущение и лютая ненависть.
«Какая же все-таки сволочь! — расхаживая по комнате с дымящейся папиросой в руке, думал он. — Пятки Сталину лизал, вождь его долгие годы за дешевого шута держал, а теперь этот гад на мертвом хозяине отыгрывается. Мстит, мстит, холуй, за все былые унижения. Мужики из охраны как-то по пьянке проговорились, что этот «герой» перед Иосифом Виссарионовичем чуть ли не на пузе плясал — скоморох в рубашке украинской!
Ведь именно ему, гаду, по слухам, Сталин писал по поводу репрессий, мол, уймись, дурак! Руки по плечи в крови, а теперь, гнида, враз добела отмыться хочет, а всех собак на вождя повесить! А что церемониться — мертвый все стерпит.
Видишь ли, Сталин ни с кем никогда не советовался, всех поедом ел, а во время войны войсками командовал, на глобус посматривая! Это ж надо, до такого идиотизма додуматься! Нет, это конец, всему конец. Неужели он всерьез полагает, что люди поверят во всю эту ахинею? Получается, почти все, кого я расстрелял, были честными коммунистами?! Оклеветали их, бедненьких, пытками заставили оговорить себя? Да большую часть из них и пальцем никто не тронул — сами добровольно строчили, со всем усердием. Да еще и друг друга топили так, что самые дешевые уголовники обзавидовались бы.
Да, были и такие, кому крепко перепадало — да тот же Рокоссовский. Только он-то как раз никого не предал и вины своей не признал — за что и был из лагеря освобожден и к большому делу приставлен…
Так это кто же у нас там был «кристально честным коммунистом» — изменник Тухачевский, еще в двадцать первом велевший на Тамбовщине заложников пачками расстреливать? Или сволочь Блюхер, ни за что положивший сотни красноармейцев на озере Хасан? Павлов, которого в сорок первом к стенке поставили? Так тот умник в предвоенные дни просто немыслимый бардак в своем округе развел, а в начале войны и вовсе фронт развалил! По головушке его надо было гладить? А может быть, ворюга и насильник Слюсаренко, с которого мой счет начался? Он тоже невинная жертва?! А что же следствие, суд?
И как быть с кровью, которой сам Хрущев по макушку заляпан? Небось, гадина хитрая, уже все архивы подчистил, все компрометирующие бумаги в топку отправил… Значит, Сталин один во всем виноват?! И Матвей Дергачев, да? Завтра вы и меня к позорному столбу поставите — или уж сразу к стенке? Меня, майора Госбезопасности, кавалера четырех орденов, имеющего три боевых ранения?! Нет, ребята, только идиоту может прийти в голову мысль отдать под суд топор… И пока я жив — не бывать этому. Не бывать! Имя свое втоптать в грязь я вам не дам! Я столько лет Родине честно служил — и нате вам, так, что ли? Ни семьи, ничего — только служба. Почти как в присказке: домов не строил, деревья не сажал, сыновей… Стоп! Анна…»
Мысли Матвея переключились на дочь. После войны Дергачев, соблюдая все мыслимые и немыслимые меры предосторожности, выяснил судьбу Лизы и отыскал-таки свою дочь. К сожалению, Елизавета Георгиевна Корнеева погибла в лагере — сгинула вместе со многими тысячами остальных, не перенесших жесткого режима, скудного пайка, холода и болезней. А вот Анна Георгиевна — Лиза сама выбрала для дочери отчество, указав имя своего отца, — выжила и относительно благополучно прожила в детском доме до сорок восьмого года.
В сорок восьмом Матвею — опять-таки шифруясь по максимуму — по адресу на открытке, найденной на квартире Марии, удалось разыскать ее родственников в Пскове. Вот они-то по его настоятельной просьбе и удочерили девочку — причем маленькая Анна не имела ни малейшего понятия, кто ее настоящий отец. Дергачев все эти годы, как мог, помогал семье, в которой росла его Аннушка. Дважды во время отпусков ездил в Псков, издали наблюдал за дочерью, но подойти, поговорить так и не осмелился. Да и рановато, пожалуй, было для серьезных разговоров — мала еще была девчушка…
Дергачев достал из тайника жестяную коробку из-под печенья, разложил на столе бумаги, закачал из пузырька чернила в авторучку. Долго, собираясь с мыслями, смотрел на отложенный на край стола наградной «наган». Повертел в пальцах пулю от немецкого автомата, вспоминая, как во время службы в Смерше пытался со своими ребятами брать группу фашистских диверсантов. Не повезло, с самого начала все пошло наперекосяк: взять парашютистов живьем не получилось — пришлось перебить. Но и смершевцам досталось: одного бойца потеряли, а сам Матвей получил вот эту самую пулю в грудь, еле выжил. Спасибо, ребята быстро до медсанбата дотащили…
Он прикурил папиросу, сделал пару затяжек и аккуратно вывел в дневнике:
Ночь, проведенная в купе поезда, неторопливо катившего в Псков, оказалась для Дергачева бессонной. Да и провел Матвей эту уже по-летнему короткую ночь, по сути, не в уютном, скуповато освещенном купе, а в тамбуре, куда выходил курить бессчетное количество раз. Лишь перед самым рассветом он усилием воли заставил себя улечься на жесткую полку и подремать под размеренный стук колес хотя бы пару часов.
Псков встретил Матвея солнцем, зеленью и провинциальной тишиной — разве что чуханье-посвистывание паровозов, лязг сцепок и грохот пробегающих мимо вокзала товарняков нарушали покой невидимых птиц, по-весеннему шало распевавших в листве деревьев. Расспросив дежурного милицейского сержанта, как добраться до центра, Матвей направился к автобусной остановке.
Через полчаса он с чувством облегчения выбрался из тесного салона и, закурив свою «беломорину», несколько минут сосредоточенно дымил, без особого любопытства поглядывая на возвышавшийся собор и на окружающие постройки, большая часть которых белела новой штукатуркой. Судя по всему, прикидывал Дергачев, во время войны Пскову досталось крепко — что ж, тем больше чести жителям, практически полностью восстановившим свой город за какие-то десять с небольшим лет. Да и сейчас, куда ни посмотри, всюду краны торчат и леса строительные…
Хорошенько поразмыслив, Матвей решил зайти в ближайшую чайную и для храбрости махнуть граммов сто, а потом уж и подождать Анну во дворе ее дома, поскольку совершенно справедливо опасался, что у техникума просто не сможет сразу узнать девушку в толпе выходящих из здания студентов. А около подъезда можно спокойно покурить на лавочке и подождать, когда дочь будет возвращаться после занятий, уж здесь-то шансов не проворонить его Аннушку было не в пример больше…
Дом, в котором дочь проживала вместе с приемными родителями, Дергачев нашел без труда. Во дворе нашлась и лавочка под раскидистым тополем, на ней Матвей и расположился: поставил портфель, вытащил папиросы, без спешки закурил. Посмотрел на россыпь окурков под ногами и осуждающе покачал головой — и что за люди у нас, а? Ну, вот же урна стоит — так нет же, обязательно насвинячить надо!
По времени как раз получалось, что Анна должна будет появиться через час-полтора, если, конечно, не задумает отправиться с подружками в кино или еще куда. Или, мысленно усмехнулся Дергачев, с кавалером — возраст-то, можно сказать, вполне подходящий, восемнадцать лет девчушке. Черт, как все-таки бежит время, что тучки, которые быстрый ветер подгоняет. Или вон, как дым папиросный — раз, и нет его, улетел…
Поделиться книгой: