Помоги проекту - поделись книгой:
— Макс, ты ведь у нас светило журналистики? И образование, и грамотность, и блестящий, с первой же строки узнаваемый стиль — все при тебе! — начал я с грубоватой лести, поскольку всегда считал, что людей, равнодушных к этому эрзац-продукту в сверкающей упаковке, на свете очень мало. Да и присказка про кашу, которую маслом не испортишь, мне тоже симпатична. — Так вот, задумал я некое рискованное предприятие. И без тебя, дружище, мне в этом деле никак не обойтись.
— Мы будем грабить банк? — воровато оглядываясь, шепотом спросил Евдокимов и нетрезво ухмыльнулся. — Или сразу Алмазный фонд, ты же у нас спец по старинным вещицам. Я готов! Только ты должен дать мне «парабеллум», возможно, что-то пойдет не так, и нам придется отстреливаться!
— Макс, хватит дурачиться, я серьезно!
Я вкратце рассказал другу историю с дневниками, не забывая поведать и о предложении дамочки из «Обелиска». Единственное, во что я не стал посвящать Евдокимова, это просьба старушки Корнеевой нигде не «светить» дневник в ближайшие два-три года. После недолгих размышлений я придумал простейший вариант, по которому условие почтенной «гранд-маман» можно соблюсти без малейших неудобств для задуманного мной дела.
— Хорошо, я понял: ты, как всегда, по дешевке купил у несчастной бабушки бесценные раритеты, называя вещи своими именами, обобрал бедную старушку. — Да, мой друг иногда бывает не в меру циничен, но, по существу, он, конечно же, прав. — Теперь хочешь предложить мне участие в очередной твоей авантюре. В какой, интересно? И что мне за это будет — солидное вознаграждение или не менее солидный срок?
— О вознаграждении мы поговорим чуть позже, хорошо? А дело такое: по имеющимся у меня уникальным материалам я хочу написать книгу — и ты мне в этом поможешь! На тебе, естественно, литературная обработка того, что я нашлепаю на клавиатуре долгими осенними вечерами.
— Ты? — скептически прищурил правый глаз журналист Евдокимов. Секундой позже в дело вступил мой друг Макс и деловитым тоном прикинул: — Полноценная книга, друг мой, — это не только хороший материал и присутствие некоего количества определенных способностей у сочинителя. Это объем! И ты хочешь, чтобы я редактировал всю эту прорву породы, выданной на-гора, пардон, графоманом Забелиным? За сердечное спасибо и полбутылки виски? Алексей Николаевич, голубчик, да здоровы ли вы?
— А дружба? — строго сдвинул я брови и для убедительности забил последний гвоздь в крышку гроба, в котором должны были мирно упокоиться последние попытки Макса отвертеться от святого дела помощи старому другу: — Ты же прекрасно понимаешь, что без твоей помощи, без твоих блестящих способностей мне не справиться с этим делом!
— Вот в этом я как раз ничуть не сомневаюсь! — высокомерно фыркнул Макс и приосанился, мысленно явно поправляя корону на своей не очень-то трезвой голове. — Я только одного не могу понять: а зачем тебе это надо?
— Так все просто: хочу внести свой вклад в благородное дело, — скромно потупился я и для пущей ясности добавил: — Для торжества справедливости, думаю, надо дать высказаться не только борцам с проклятым наследием тоталитаризма, но и товарищам с другой стороны. Свободу слова ведь у нас никто не отменял? Не отменял! Есть и другой нюанс: если я опубликую дневники Дергачева сам, то все охотники за этими бумагами попросту останутся с носом и потеряют к ним интерес. А потом я продам дневники какому-нибудь солидному коллекционеру, может быть. Кстати, в случае успеха гонорар за будущую книгу я полностью отдам тебе — это тоже будет вполне справедливо.
— Ты хоть знаешь, сколько сегодня платят никому не известному автору? — снова фыркнул Евдокимов, на этот раз уже презрительно.
— Да плевать! — легкомысленно отмахнулся я. — Я буду заниматься этим не ради денег…
— А истины для? «Не могу молчать!» Тогда ты, старик, глыба и матерый человечище. Уважаю! Но мне на твою истину плевать, я, уж не обессудь, бесплатно работать не стану! Значит, платить за мои редакторские муки будешь ты. Плюс гонорар — что ж, хоть шерсти клок… Кстати, об истине: тебя не смущает, что твоя так называемая правда — это всего лишь твое видение? И этого… гэбэшника твоего. И правда ваша будет ничуть не менее субъективной, чем правда борцов со сталинизмом?
— А плевать! — повторился я и пояснил: — Читатели — не дураки! Они не глупее нас с тобой и сами разберутся, где белое, а где совсем наоборот. Мы просто предложим им голые факты, живые свидетельства человека, непосредственно участвовавшего в событиях тех лет. А уж верить дневникам нашего чекиста или нет — их личное дело.
— Сдается мне, старик, есть еще одна причина всплеска твоей активности. Терзают меня смутные сомнения: а не хочешь ли ты попросту воткнуть шпильку в нежный бочок твоей бывшей? Это же она, получается, подставила тебя и раззвонила о бумагах чекиста!
— И это тоже, — не стал отпираться я. — Не люблю шпионов и «стукачей». Кроме того, позавчера на моей двери какие-то шутники нарисовали красной краской серп и молот и ниже написали «КГБ». Буквы кривые, все грубо, некрасиво — бракоделы! А я не люблю, когда портят мое имущество и пытаются указывать, что мне делать, а чего нет… Так что ты скажешь? Могу я рассчитывать на твою твердую руку и верный глаз?
— Можешь! Черт с тобой! В смысле, я с тобой! — кивнул Максим и с сожалением посмотрел на опустевшую бутылку. — Вот скажи мне, бестолковый брат мой, ну почему жизнь устроена так, что водка кончается именно в тот момент, когда она всего нужнее? Высокие договаривающиеся стороны приходят к согласию, самое время поднять бокалы…
— Не нуди! Сейчас я развею твою печаль. — Я быстренько освежил стол и открыл новую бутылку, в которой нежно плескался не только аромат можжевельника и вольный ветер вересковых пустошей, но и дух содружества и сотрудничества двух творческих личностей. — Ну что, дружище, за успех нашего нового предприятия?
— «Горацио, я гибну. Ты жив! Поведай правду обо мне неутоленным…» — Взор Макса, устремленный куда-то вдаль, был строг и воинственен. — Леша, ты прав! Мы всем поведаем историю твоего чекиста! Мы им покажем кузькину мать…
Глава двадцатая
Москва, июль 1937 года
Новые успехи днепропетровских комбайнеров.
Днепропетровск, 14 июля. Комбайнер В. Рогачевской МТС Б. Лепетихского района тов. Железняк сцепом двух «Сталинцев» убрал 10 июля 114 гектаров озимой пшеницы! 12 июля мастер комбайнирования Высокопольской МТС Фриц-Геккертовского района, тов. Лысовол, агрегатом из двух «Сталинцев» убрал 115 гектаров, перекрыв этим рекорд комбайнеров Чмыхало и Бестфатера.
Правительство постановило досрочно освободить за ударную работу на строительстве канала Москва — Волга 55 тыс. заключенных. Для их отправления в разные районы советской страны организованы специальные эвакопункты. Каждому выдан бесплатный проездной билет и денежная награда.
— Ну что, Матвей Федотыч, доигрался? Как тебе в роли арестованного — нравится? А я ведь тебя, дурака, предупреждал, просил глупостей не делать! Так или нет? — Медведев затянулся «казбечиной», медленно выдыхая, выпустил дым и вдруг грохнул кулаком по столу: — Я тебя спрашиваю — предупреждал?!
— Так точно, предупреждали, — не поднимая глаз, безучастно произнес Дергачев.
— Во-от, у нас уже и голос прорезался — это хорошо. Тебе еще бы мозгов хоть чуть-чуть — так совсем замечательно было бы, — презрительно щурясь, раздраженно сказал комиссар и, тут же меняя тон, сочувственно усмехнулся: — Как там мои ребята, не сильно тебя помяли-то? Чувствовал, вот чувствовал я, что наломаешь ты дров! Пришлось людей от работы отрывать и ставить их в «наружку» — за тобой присматривать… Что ж ты творишь, Матвей, а? Ты хоть понимаешь, что в шаге от лагеря ходишь? Да что там от лагеря — от смерти, черт бы тебя взял! Ну, повезло тебе сейчас, что это были мои люди, и они будут молчать. Но в другой-то раз такого везения не будет!
— Да и плевать, — равнодушно ответил Матвей и, устало прикрывая глаза, добавил: — Люблю я ее, товарищ комиссар третьего ранга. А мы ее под статью да в лагерь! Она ведь там пропадет, вы же знаете! Что, она тоже враг народа? Вредительница? Или покушение на нашего наркома просвещения, товарища Бубнова, готовила? Вот чем она могла навредить Советской власти в своей библиотеке? Чем?! Это же бред какой-то…
— Бред, говоришь, — темнея взглядом, прервал его Медведев и, достав из ящика стола пухлую картонную папку, подтолкнул ее в сторону Матвея: — На, полистай, полюбуйся! Твоя красавица на пишущей машинке, числящейся за ее библиотекой, антисоветские статьи, письма и прочие документы печатала для своего папеньки. Ты же знаешь, что все машинки стоят на учете в НКВД. И определить, на какой из них напечатан текст, раз плюнуть! Ты почитай, почитай! Вот здесь, например, очень интересные материалы!
Дергачев придвинулся поближе к столу и без особой охоты пробежал глазами несколько строчек. Но после первых же прочитанных документов он все более внимательно всматривался в страницы дела, чувствуя, как с каждой минутой растет его недоумение и растерянность, неужели все это действительно перепечатывала его Лиза?!
— Это что — и правда все Лиза написала? — Матвей недоверчиво покачал головой, с силой потер пальцами лоб и кивнул в сторону лежащей на столе комиссара пачки «Казбека»: — Можно, я закурю?
— Кури. Твоя красавица всего лишь перепечатывала. А написал все это в семнадцатом-восемнадцатом товарищ Горький.
— Какой Горький? Наш, что ли? — Матвей едва не поперхнулся дымом. — Который про мать и буревестника сочинил? Да ну, быть такого не может!
— Почему не может? — добродушно улыбнулся Медведев. — Еще как может! В те годы была у Алексея Максимовича газета «Новая жизнь». Правда, потом наши ее прикрыли — уж больно крепко Горький крыл новую власть и лично Владимира Ильича… Но мы ведь сейчас с тобой о другом говорим, так? О Лизавете твоей. Вот скажи мне честно: как ты думаешь, ее помощь отцу в напечатании всех этих документов можно расценивать как детскую шалость? Можешь даже не отвечать, я знаю, что ты не дурак. И она вроде на идиотку не похожа, так? И что у нас получается в итоге? А получается, что Лиза твоя все прекрасно понимала и по доброй воле помогала врагам народа и нашего государства. Так или нет?
— Ну, наверное, так, — неуверенно пожал плечами Матвей и сокрушенно вздохнул: — Но все-таки неужели нельзя было как-то…
— Помягче? — догадливо усмехнулся комиссар. — Так твоей подпольщице пять лет лагерей дали. А могли и десятку влепить, и к стенке запросто поставить! Это если бы ее под участие в подпольной контрреволюционной организации подвели, — ты же знаешь, как это иногда у нас делается… Просто следователь пожалел девку и написал в деле, что ее вина всего лишь в том, что она разрешала отцу пользоваться машинкой библиотечной — якобы он приходил по вечерам и сам все печатал. А уж что он там настукивал — Лизавета, мол, не знала и знать не желала.
— Вроде как спас, значит, — недобро скривил губы Матвей.
— А ты не кривись, добрый молодец, — холодно произнес Медведев. — Ты лучше подумай о том, что и сам сейчас, по сути, случайно уцелел. Между прочим, есть в твоем личном деле одна очень интересная бумажка: сознательная гражданка доводит до сведения органов, что некий сотрудник НКВД имел любовные отношения с недавно осужденной советским судом дочерью врага народа Корнеева. Догадываешься, о каком сотруднике идет речь? И донос этот будет лежать в папочке до поры до времени, никуда он не исчезнет! И будет крючком, петлей, которую можно в любую минуту накинуть на твою шею… Знаешь, как пьяные белогвардейцы в русскую рулетку играли? Оставляли в «нагане» один патрон, вслепую проворачивали барабан — и ствол к виску. Наудачу! Повезет — под боек подвернется пустое гнездо. Отвернется удача — пуля в башку. Так вот, Матвей, ты сейчас в эту рулетку выиграл. Но, думаю, в другой раз тебе так не повезет.
Или ты забыл, какое время у нас сейчас? Так я тебе напомню: товарищ Сталин хочет крепко ударить по оставшимся в стране врагам народа — поганой метлой вымести троцкистов и прочих оппозиционеров. Знаешь это слово? Короче, всех, кто хоть в какой-то мере против власти и линии партии! И метлу эту он дал в руки товарищу Ежову. А нарком уж так старается, что только пыль кровавая столбом! И на местах работа кипит — и так кипит, что, поговаривают, вождь одному очень уж ретивому прямо так и написал: «Уймись, дурак!» Речь там шла об увеличении лимита на расстрелы врагов народа. Вот и подумай своей головой, чего в такой обстановке стоит твоя жизнь. Или моя — тут ведь без разницы… Пойми, Матвей, сейчас почти каждый в нашей стране играет в русскую рулетку! Мы же всегда ни в гульбе, ни в драке меры не знаем, уж если махнем, то махнем! И правым, и виноватым достанется…
— Это уж точно, — угрюмо поддакнул Дергачев. — Можно сказать, бей своих, чтоб чужие боялись!
— Ты, Федотыч, язык-то попридержи, мой тебе совет, — жестко оборвал его комиссар. — А то и оглянуться не успеешь, как в своем же коридорчике и окажешься! И «наган», заметь, будет уже не в твоей руке, понял? Собственно, я тебе уже все сказал. Помнишь обыск у нэпмана в двадцать пятом? Ты же мне тогда вроде как жизнь спас, так? Ну, вот я тебе должок, получается, и вернул. И запомни, больше я тебя спасать не стану. В общем, кончай дурить, лейтенант!
— Младший лейтенант, товарищ комиссар Госбезопасности третьего ранга, — уточнил Матвей и добавил: — Есть кончать дурить!
— Вот и ладушки, — кивнул Медведев и снова улыбнулся, на этот раз совсем уж по-доброму и не без лукавинки. — А насчет лейтенанта я не ошибся, скажу тебе по секрету: приказ о внеочередном присвоении тебе специального звания «лейтенант Государственной безопасности» уже подписан. Так что поздравляю, товарищ лейтенант! Не хотел я раньше времени — это ведь дело начальства твоего, но раз уж так получается… А, гулять так гулять: Ежов подписал представление о награждении тебя орденом Красной Звезды — «за образцовое выполнение заданий правительства». Ценят тебя и твою работу. Ценят! И по справедливости награждают. Так что с первым орденом тебя, Матвей! По всем правилам замочить звание и орден у нас с тобой не получится, поэтому давай по рюмашке прямо сейчас…
Комиссар достал из стола бутылку коньяка, две хрустальные стопочки и плитку шоколада «Золотой ярлык». Разлил по стопкам хорошего чайного цвета коньяк, пошуршал жесткой фольгой, отламывая от пахучей плитки несколько долек.
— Ну, давай, Матвей Федотыч, за твои успехи — как сегодняшние, так и будущие! Коньячок армянский, выдержанный, думаю, ты такого еще не пробовал…
Матвей, почти не чувствуя ни вкуса, ни запаха, опрокинул в рот стопку и зажевал кусочком шоколада.
— Хороший коньяк. Генеральский, — кивнул он, вопросительно указал подбородком на пачку «Казбека» и, получив в ответ разрешающий жест, закурил. Попыхивая дымком и думая о своем, вдруг продекламировал: — «Забылся я неосторожно: теперь плачу безумствам дань…»
— Что ты там бурчишь?
— Да так, товарищ комиссар, стишок один, можно сказать, про мою жизнь…
— Ясно. А повеселей что-нибудь в репертуаре есть?
— Это вряд ли. Мне как-то все больше грустные попадаются. Вот как это, например: «По серо-усталой холодной воде уплывают последние льдинки. На упавшем когда-то церковном кресте две вороны справляют поминки…» Алексей Петрович, она все знает. Понимаете, все! Откуда, черт возьми, я просто ума не приложу!
— Понятно, — сокрушенно вздохнул Медведев, разливая по второй. — До Шекспира добрался… А ведь когда-то, помнится мне, и читал-то не без труда. Растешь! Только вот, по-моему, не совсем в ту сторону, которая правильная… Насчет «откуда» ничего сказать не могу, попросту не знаю. Но могу предположить, что кто-то из своих «настучал». Сам знаешь, что о твоей работе знают единицы — вот и прикидывай, кто мог твоей Лизавете пару словечек шепнуть… Матвей, я все понимаю — любовь, чувства, теперь такая вот трагедия. Но и ты пойми, наконец, все уже случилось, и ты ничего изменить не в силах! Ничего! Ну, никак ты не повернешь время вспять, Корнеева не оживишь, Лизу не вернешь. Тебе сейчас о себе и о деле думать надо. Наделаешь глупостей — пропадешь. Прошу, возьми себя в руки! В конце концов, у нас еще масса дел, стране, товарищу Сталину нужны такие крепкие честные мужики, как ты и я! Не станет нас, на кого ему опираться, кому доверять — Сидорову?
— Да, нужны, — машинально повторил Дергачев и вдруг спросил: — Алексей Петрович, а как вы думаете, он знает? Ну, обо всех этих…
— Перегибах, которые случаются в нашей работе? Лейтенант, я тебе просто скажу… Он поставил перед органами стратегическую задачу: убрать врагов. Но он не может и не должен стоять за спиной каждого из сотрудников и контролировать его работу! И судьбу каждого человека в стране он, конечно же, даже при всем желании отследить не в силах. И я тебе еще раз говорю об очень важной вещи: не станет тебя — на твое место придет такой, как Сидоров. Понимаешь ты это?! И эти сидоровы такого понатворят, что чертям тошно станет! Так, давай-ка по последней, и будем прощаться — и у меня работы непочатый край, и тебе маленько отдохнуть надо бы… И мой тебе совет на прощание: Лизу свою забудь! Просто вычеркни из памяти. По-человечески я тебя понимаю, но, поверь, так будет лучше. Все, лейтенант, иди!
Матвей внял совету Медведева и не стал искушать судьбу: ни с кем не делился своей бедой и не пытался узнавать о дальнейшей судьбе Лизы, понимал, что запросто может напороться на «стукача». Уж этого-то добра в системе хватало, пожалуй, каждый третий был информатором и присматривал за первым и вторым. Далее последовал бы донос, за ним — арест, а там, глядишь, и до коридора, где в уголке прячется человек с «наганом», недалеко…
Он, как обычно, исправно ходил на службу, выполнял свою непростую работу, и начальство неизменно отмечало исполнительность, дисциплинированность и сознательность просто-таки образцового сотрудника.
Как и обещал Медведев, Матвей через несколько дней получил орден на грудь и шпалу в петлицы. Капитан Ерохин вручил лейтенанту награду, поздравил, а затем Красную Звезду, как водится, обмыли — без особого шума, в узком кругу. Если уж быть совсем точным, то в узком треугольнике: Ерохин, Мангулис, Дергачев. Во время дружеского застолья, кивая на стакан с водкой, на дне которого, по обычаю, лежал новенький орден с рубиновыми лучами, капитан пыхнул папироской и заметил:
— Это, Матвей, твой первый. Будет и второй, и третий, только служи честно и мужиком нормальным будь! Мы ведь не в каком-то там фигуральном смысле карающий меч революции, а в самом прямом! И товарищ Сталин, партия, правительство и весь советский народ ценят нашу работу! И награждают, и уважают. Народ требует давить гадов — мы давим… Давай, лейтенант, как положено — до дна! За здоровье великого вождя, нашего отца и учителя — товарища Сталина!
— Будут ордена, если наш Матюша поменьше думать и рассуждать будет, — пьяно ухмыльнулся уже изрядно принявший на грудь Мангулис. — Ну, и баб научится выбирать, а то у него в этом деле все пули в «молоко», ха-ха-ха!
«Знают, все знают! Не Москва, а деревня какая-то! А не Мангулис ли «стукнул» Лизе, а? Еще и подсмеивается, гад… — Матвей, нацепив на лицо маску добродушия и довольства, лихо выпил полнехонький стакан водки. Про себя же зло обложил матом и своих товарищей, и свою судьбу, и весь мир в придачу. — Нет, прав Медведев: ни верить никому нельзя, ни под удар подставляться. Все — отныне я камень! Сталь, мать ее… Иначе — амба. Ни одного слова лишнего никому не скажу. Буду жить по лагерной присказке: шаг вправо, шаг влево — побег! Прыжок на месте — провокация! Конвой стреляет без предупреждения! Да и другая есть: не верь, не бойся, не проси! Все, теперь меня хрен кто подловит! А потом мы посмотрим, у кого галифе-то поширше…»
Начать новую, «правильную» жизнь оказалось не так-то и просто, как думалось Дергачеву. Нельзя в один момент вычеркнуть из памяти все, что было раньше — то, что еще вчера казалось единственной и настоящей радостью в жизни. Матвей старался бодриться, не думать о беде, случившейся с его Лизой, убеждал себя всякими правильными словами, но получалось неважно. Плохо получалось.
В груди поселилась темная тоска и саднящая тупая боль, словно он открытым сердцем прижался к раскаленной печке. Порой хотелось просто забиться в угол, прижаться затылком к стене, задрать голову и от безысходности, горя и тоски завыть по-волчьи — на одной длинной звериной ноте, как выл в последние мгновения своей жизни Тухачевский.
Жизнь потеряла для Дергачева вкус, запах и цвет. Как будто в комнате, еще какую-то минуту назад наполненной добрым и ярким сиянием, чья-то злая рука выключила свет. Вроде бы только что искрились веселыми огнями свечи и разноцветные игрушки на зеленой елке, источавшей тонкий и нежный запах хвои, и все вокруг купалось в теплых лучах радостного праздника… И вдруг все пропало! Мир превратился в огромную комнату без окон, в которой разлит холодный мертвенный свет, и наполнена она не живыми людьми, а темно-синими тенями. И себе Матвей казался сейчас такой же бледно-голубоватой тенью — примерно такими же бывают не первой свежести утопленники.
«А чего ты хотел-то? — мысленно беседовал он сам с собой. — Ты же по мертвякам специалист — вон, даже орден дали! И жилплощадь, и звание… Помнишь, как об ордене мечтал когда-то? Так вот он — на груди поблескивает. Что, Матвей Федотыч, а радости-то и нет? Так ведь отобрали у тебя радость-то. А ты и вякнуть побоялся! И теперь, можно сказать, ты тоже вроде мертвяка. И воняет-несет от тебя мертвечиной. Смертью, смертью воняет…»
Глава двадцать первая
Москва, февраль 1940 года
Образы Ленина, Сталина и Дзержинского на сцене МХАТ.
15 февраля в МХАТ СССР им. Горького состоялось собрание всех участников постановки пьесы Н. Погодина «Кремлевские куранты». Собранием руководил постановщик спектакля народный артист Л. Леонидов. В театре уже утвержден состав исполнителей будущего спектакля. Роль В. И. Ленина поручена А. Грибову, И. В. Сталина — М. Болдуману, Ф. Э. Дзержинского — В. Маркову.
Матвей вскинулся с подушки и, обводя комнату диким, безумным взглядом, жадно задышал полной грудью, тяжело сглатывая и пытаясь прийти в себя. Наконец сообразил, что все, что ему только что привиделось, было всего лишь сном — тяжелым, удушливым и темным, но все-таки сном. Облегченно выдохнул, вполголоса выматерился и потянулся к пачке «Беломора». Закурил, сделал первую, самую сладкую утреннюю затяжку и, длинно выдыхая папиросный дым, криво усмехнулся, качая головой. И приснится же такое! Не иначе, черти во сне душили…
Как это бывает, пожалуй, только в кошмарах, Дергачев в своем сне понимал, что его вот-вот настигнет нечто ужасное и безжалостное, испытывал панический страх, пытался бежать, но ноги едва шевелились, не слушались, словно он брел по пояс в густом киселе. И от сознания собственной беспомощности страх стремительно рос, превращаясь в необъятное облако, закрывающее весь мир.
Матвей точно знал, что произойдет дальше: из облака вынырнет громадная рука, схватит его за шею костлявыми жесткими пальцами и отшвырнет куда-то в темноту, в которой таится нечто еще более страшное. Он уже ощущал легкое дуновение холода, идущее от этих ледяных пальцев, и виделся ему ухмыляющийся череп и горящие лютой злобой темные провалы глазниц. Дьявол или сама Смерть со своей косой?
— Опять натощак куришь. — В голосе Марии слышались и мягкий, заботливый укор, и нежность. — Хоть бы чаю сначала-то попил! Ох, Матюша, Матюша, не бережешь ты себя ну нисколечки… Что смурной-то такой? Опять приснилось что?
— Приснилось, — кивнул Дергачев. — Шахматы. Игра такая есть, слышала?
— Что ж я, совсем дикая, что ли. — Она притворно обиделась, но тут же ласково прижалась к плечу Матвея и с любопытством спросила: — А с кем играл-то? Выиграл хоть?
— Да нет, Маш, там такая игра, в которой выиграть невозможно… А ты-то откуда про шахматы знаешь? Может, ты и играть умеешь?
— Ой, ну что ты, — тихо засмеялась Мария, — какие с моей-то головой шахматы! Это я в санаторий от работы ездила в позапрошлом году — вот там и видела, как мужики играли. Важные такие, сидят, думают — смехота одна! Я и фигуры помню: тура, офицер, королева. Красиво…
В зыбкой серости раннего утра лицо женщины, обрамленное рассыпающимися по смутно белеющим плечам темными волосами, было видно плохо, но Дергачев знал, что на щеках Марии сейчас играют ямочки, ей это здорово шло.
Да и вообще, с Машкой ему крепко повезло: встретил он ее не в самую легкую минуту своей жизни и словно к давно забытому дому прибился. Вроде бы и обыкновенная баба, рядовой продавец продуктового магазина на дальней окраине Москвы, но есть в ней что-то такое… Рассмеется — будто жаворонок запоет радостно в голубом небе над залитым солнцем пшеничным полем! И в глазах та же голубизна теплом светится. Уютно с ней, хорошо. Не продаст, не обманет — это уж точно. И жизнь свою за него, случись что, не задумываясь, отдаст. Такая если уж любит, то до конца.
Казалось бы, прикидывал Матвей, кругом хороша баба, но вот нет в его сердце к ней настоящего огня, чтоб душа пела и в груди екало. Нет, черт возьми, и все! Видно, все той досталось, все там отгорело — и в душе теперь только серый пепел холодный…
Да и служба изматывала, вытягивала столько сил и нервов, что Дергачеву попросту некогда было особо углубляться в размышления и рассуждения о своих отношениях с Марией. Матвея вполне устраивало то, что крохотная однокомнатная квартирка в убогом бараке на окраине Москвы стала для него тихой гаванью, норой, берлогой — как ни назови, но только здесь он мог хотя бы какое-то время побыть самим собой и по-настоящему отдохнуть. Отдохнуть от своей работы, от постоянного напряжения, от игры в холодного исполнителя, не ведающего сомнений, наконец, от обычного страха просто что-то сказать или сделать не так — и оказаться, по словам Медведева, «в том же коридоре, но без «нагана» в руке».
Пока же, мысленно крестился Дергачев, слава богу, все идет как надо: и на службе порядок, и рука еще крепка — револьвер по-прежнему бьет без промаха.
Куда сложнее было разобраться со страхами и сомнениями. В том же тридцать седьмом, прикидывал Матвей, и то все было как-то проще и понятнее. Партия, товарищ Сталин сказали: «В стране много врагов — их надо уничтожить!» И органы под руководством «железного» наркома Ежова взялись за работу: уничтожали, не зная ни жалости, ни сомнений! Арест — скорый суд — расстрел. Тем, кому везло чуть больше, выпадала карта с надписью «лагерь». Так в том лагере еще поди выживи — это что по облигации займа крупный куш выиграть!
По ночным безлюдным улицам деловито разъезжали «черные воронки» — чаще всего это были фургоны-полуторки с надписью «Хлеб», на лестницах подъездов по-хозяйски уверенно топали каблуки казенных сапог, пугающе громко трезвонили в сонной тишине дверные звонки, и у многих, ох у многих обмирала душа и холодели от страха руки…
«Ленинская гвардия», старые большевики? К стенке! Поскольку почти все они перерожденцы, троцкисты, бухаринцы и вредители. Эйхе, Чубарь, Рудзутак, Косиор, Постышев — двоих из них Дергачев лично исполнял.
Военные? Зажравшиеся бездари, не понимающие задач РККА в новых условиях, кавалеристы, так и застрявшие в эпохе тачанок и трехдюймовок, пьяницы, заговорщики и шпионы, завербованные разведками Германии и Японии, — к стенке!
Руководители и сотрудники святая святых — НКВД? Бокий, Петерс, Уншлихт, Эйхманс, Агранов, Ягода и многие, многие другие? Троцкисты, вредители, враги народа! К стенке!
Рабочие, колхозники, врачи, учителя, артисты, ученые и многие прочие — всех проверить, всех под увеличительное стекло! Врагов найти, судить на показательных процессах, покарать без пощады! На всех портретах глаза выколоть, из учебников убрать все упоминания о мерзавцах! «Выше революционную бдительность! Нет и не будет пощады врагам народа! Их надо уничтожать! Приговор суда — наш приговор…» — кричали газеты.
Во всем этом кровавом и зачастую непредсказуемом шабаше при желании еще можно было увидеть какую-то логику. До поры до времени.
Точнее, до позавчерашнего дня, когда он, Матвей Дергачев, собственноручно расстрелял в подвале здания Военной коллегии Николая Ивановича Ежова — генерального комиссара Госбезопасности, «видного партийного деятеля, преданного делу Ленина — Сталина», дважды наркома, орденоносца и черт еще знает кого там!
Не растратчика из какого-нибудь сельпо, не директора МТС — «железного» наркома! И газеты о нем писали, портреты печатали, и на праздничных демонстрациях на Мавзолее рядом со Сталиным, Ворошиловым и Молотовым стоял. Пионеры стихи читали! Матвей хорошо помнил, как Мангулис как-то принес на службу номер «Пионерской правды» и целую поэму какого-то Джамбула вслух читал. Матвей и сейчас мог наизусть прочесть пару строчек: «В сверкании молний ты стал нам знаком, Ежов, зоркоглазый и умный нарком. Великого Ленина мудрое слово растило для битвы героя Ежова…» О как! И вдруг на тебе — враг народа!
Он вспомнил, как двое крепких сотрудников втащили в подвальную комнату мелкого мужичонку в обычной, явно не по росту, красноармейской форме без знаков различия. Ежов и так-то был маленького росточка, а в сравнении с конвоирами и вовсе казался подростком. Еще вчера — всесильный нарком, вселявший почтительный страх. Сегодня — обычный мужик, бьющийся в руках здоровенных чекистов и ничего кроме затаенной жалости не вызывающий. Матвей скривился, как от зубной боли, припоминая, как Ежов, пытаясь вырваться, отчаянно матерился и кричал, что «мало, мало он почистил органы!». Ну да, можно сказать, целую дивизию чекистов разогнал и к стенке поставил — это мало?! А в последние секунды даже «Интернационал» пробовал затянуть, явно истерика с «железным» наркомом началась. Да недолго продлилась: ударил «наган» Матвея — все разом и закончилось…
Был мужик — и нет мужика. Всякое про наркома болтали — больше врали, конечно. Но вот про то, что девочку из детского дома Ежовы удочерили и Николай Иванович в ней души не чаял — это Дергачев знал почти точно и верил, что было в этом мужичке и человеческое что-то. А теперь девчушку куда? Наверное, опять в детдом — не повезло малышке…
«Уж мне-то на Ежова грех обижаться, — дымя «беломориной», думал Матвей. — Лейтенанта он мне присвоил. Красную Звезду дал. В тридцать шестом часы за стрельбу подарил. А перед самым снятием, в ноябре тридцать восьмого, «наган» наградной с табличкой приказал вручить. Все честь по чести: «Дергачеву М.Ф. за верность делу партии Ленина — Сталина. Нарком ГКГБ Ежов Н. И.» Все это я честно заслужил-заработал — не сам себе дал, не украл. Надо бы и «наган», и дневник, да и часы сюда, к Марии привезти, спрятать — так оно понадежнее будет… Не станут же они у всех сотрудников награды ежовские отбирать, но все же — лишний раз светиться не стоит!»
Дергачев всю голову сломал, пытаясь разобраться в происходящем в НКВД и во всей стране, — нет, никак не сходилась задачка. Вот, опять в органах новая метла — Берия. Аресты, расстрелы сразу резко пошли на убыль! Многих реабилитировали, кое-кого из лагерей вернули — вон, тех же военных. А перегибы во времена «ежовщины» объяснили просто: мол, враги, пробравшиеся повсюду, посеяли сомнения и с помощью ложных доносов обманули партию — это и привело к арестам невиновных. Все — получается, во всем виноват Ежов. Наворотил дел — разоблачили, расстреляли. Тишь, гладь да божья благодать… А что же сам Сталин? Он ничего не знал, не понимал? Или вел какую-то свою игру в Большие Шахматы?
На этом моменте Матвей неизменно окончательно заходил в тупик. Мучительно искал выход — и не находил. В итоге обозлился и просто плюнул: «Да ты сам подумай, чудак-человек, кто ты, а кто сам товарищ Сталин! Тебе ли разбираться в его мыслях, замыслах и ходах? Это, брат, Большая Игра — нам она не по зубам. На то он и вождь! Да он на сто ходов вперед все видит-просчитывает! И знает, что делает. А ты помалкивай в тряпочку, делай свое дело да с Мангулисом в домино играй. Или в дурака подкидного — самая для вас игра и есть. И мысли всякие из головы лучше выбрось. Не лезь, умник хренов, куда не просят, — целей будешь…»
— Матюша… Матюш, и об чем ты так все думаешь, а? Ну, чисто нарком какой! И куришь без конца — ровно паровоз. Иди завтракать! Я яишенку приготовила, как ты любишь — с салом и с лучком. Рюмочку выпьешь?
— Да нет, какая рюмочка, мне на службу в ночь. — Матвей вздохнул и уселся за стол. Нехотя поковырялся в яичнице, отложил вилку. — Что-то не хочется, извини. Ты мне чайку сделай, хорошо? Покрепче. О чем думаю? Да так, о всяком… Кто я такой, чтоб думать, — и без меня есть кому. Слушай, Маш, я давно спросить хотел: у тебя родственники какие есть? Ну, сестры там или тетка? И чтоб от Москвы подальше, где потише да поспокойнее?
— Так есть — сестра двоюродная во Пскове живет, — позвякивая посудой, удивленно посмотрела на него Мария. — Только мы, почитай, и виделись-то с ней раза два, не больше. Так, одно название, что родня. А тебе-то зачем?
Поделиться книгой: