Помоги проекту - поделись книгой:
Заплаканный и растерянный голос Лизы бился в трубке и ждал ответа. Он долго молчал, понимая, что пауза становится, как сказала бы Адель Карловна, просто неприличной, потом все-таки выдавил:
— Я понял. Ничего не предпринимай! Ничего, поняла? Я попробую все разузнать — что там и как. Тогда и позвоню. Жди…
Дергачеву не надо было ничего узнавать — он и так уже, по сути, обо всем случившемся прекрасно знал.
Накануне Матвей, как обычно, отправился на службу. Поздно вечером к нему подошел хмурый и злой Мангулис и, дыша запахом свежего табачного и застарелого водочного перегара, буркнул:
— Сегодня для тебя работы нет, можешь отдыхать! А чтобы служба медом, так сказать, не казалась, поможешь арестованных оформлять, зашиваются мужики, не успевают со всей этой чертовой писаниной. Прямо сейчас и иди, там как раз парочку свеженьких привезли. Из теплых постелек сволочей выдернули. И это правильно — ночью человек пугается легко, соображает хуже и сговорчивость быстрее проявляет!
Матвей, поскрипывая пером, заполнял стандартные бланки, задавая обычные в подобных случаях вопросы, и на сидящего перед ним арестованного старался не смотреть. Да и кого там рассматривать-то — типичный интеллигентик! Худой, роста среднего, чуть сутуловатый, волосы с заметной сединой. Взгляд, понятное дело, встревоженный, испуганный. Конечно же, нервничает, хотя на вопросы отвечает грамотно, четко и точно, не переспрашивая и не задавая идиотских вопросов.
— Так, значит. — Дергачев пытался держать себя в руках и хотел, чтобы голос его звучал сухо и безразлично, но получалось не очень, он постоянно ловил себя на мысли, что сидящий перед ним немолодой растерянный мужчина вызывает в нем острую неприязнь, — гражданин Корнеев Георгий Владимирович, 1891 года рождения, служащий… Место работы… Проживаете по адресу… Серпуховская застава… Так, теперь тут: не был, не состоял, не участвовал… Семья: жена, дочь. Родственников за границей не имеете… Все правильно?
— Да, товарищ следователь, все верно.
— Я не следователь. И вам не товарищ. К сотрудникам следует обращаться «гражданин», привыкайте!
«Смотрит, что пишу, шейку вытягивает, глазками бегает, — бросая исподлобья короткие взгляды на Корнеева, думал Матвей. — Преподаватель, мать твою, привык за студентами присматривать. А ручки-то суетятся, колени поглаживают. И пальцы дрожат. Дрожи, дрожи… Куда же ты, старый дурак, влез, а? Что ж тебе спокойно-то не жилось? Всех, можно сказать, под монастырь подвел, гад! О жене, о дочери хотя бы подумал, сволочь. Так ведь нет, враз всем жизнь поломал, сука такая!»
Закончив оформление бумаг, он аккуратно положил ручку рядом с чернильницей, достал из пачки «Беломора» папиросу, закурил и, выпуская в сторону струю дыма, вызвал конвойного.
— Сейчас вас, гражданин Корнеев, отведут в камеру. Правила внутреннего распорядка и все остальное вам объяснят, — сухо произнес Матвей и небрежно кивнул вошедшему сотруднику: — Можете уводить!
Привычным движением вдавливая окурок в донышко грязной пепельницы, он посмотрел вслед Корнееву. Отметил узкие плечи, заметную впадину на худой морщинистой шее, седину, из-за которой русые волосы казались серыми, и, чувствуя, как внутри потихоньку тает-растворяется злость на этого, скорее всего, уже почти вычеркнутого из списков живых мужчину, а ее место заполняет некое подобие жалости, подумал: «Черт бы тебя подрал! Свалился на мою голову… Не дай бог…»
На следующий день, ближе к вечеру, Дергачев встретился с Лизой — по понятной причине идти именно на это свидание ему очень не хотелось, но и до бесконечности оттягивать неминуемое было просто невозможно.
Матвей хмурился, курил папиросу за папиросой и злился на себя, на Лизу и на весь мир сразу — за то, что вместо ясных и вразумительных ответов на все вопросы ему приходится бубнить что-то невразумительное, изворачиваться и врать.
— Тебе удалось узнать что-нибудь? — Взгляд девушки был требователен, и светилась в нем некая робкая надежда на то, что вот сейчас ее любимый улыбнется и скажет, что все хорошо, отца, конечно же, арестовали по ошибке и скоро он, как ни в чем не бывало, вернется домой.
— Лиза, ты пойми, я ведь не нарком, а всего лишь простой шофер, — устало пожимал плечами Дергачев. — Или ты думаешь, раз я служу в НКВД, то вот так запросто могу заходить в любой кабинет и вопросы задавать? Да ни черта я не могу! Поспрашивал я у знакомых ребят — из тех, кто сразу начальству доносить не побежит. Толком, можно сказать, никто ничего не знает. А на следователя у меня никаких выходов нет. Знаю только одно: арестовали его по «пятьдесят восьмой», а статья эта, как известно, серьезная. Так что все может случиться. Все, понимаешь?
— А если отца посадят, — Лиза нажала голосом на «посадят», делая вид, что не поняла, да и не желает понимать более чем открытого намека, — то что будет с нами — с мамой, со мной? Нас тоже арестуют?
— Не знаю. — Матвей с досадой отшвырнул окурок и тут же принялся прикуривать новую папироску. — Если мама твоя ни в чем не замешана и ни о чем таком знать не знала, то, может быть, и обойдется. Ну, разве что выслать из Москвы могут. Да не знаю я, Лиза! А ты? Ты же ведь ничего такого — в смысле, о делах отца?
— Нет, — горько усмехнулась девушка, — как ты говоришь, ничего такого я не знала. Папа не посвящал меня в свои дела. Делиться какими-то сокровенными мыслями и тайнами в нашей семье просто не принято.
— Ну вот, видишь! — Он попытался ободряюще улыбнуться, получилось неважно. — В таком случае, думаю, вам с матерью бояться нечего. Да и с отцом твоим, может, еще и обойдется…
— Да, наши славные органы, конечно же, разберутся. — В голосе Лизы сквозила холодная ирония, а в глазах Дергачев увидел отчуждение и недоверие. На минуту-другую повисла тягостная пауза, после чего девушка, словно вспомнив о чем-то важном, быстро поднялась со скамейки и, не глядя на Матвея, произнесла: — Извини, мне пора. Да и тебе, наверное, на службу надо. Если что узнаешь, позвони, пожалуйста, хорошо?
— Да, конечно, — скрывая вздох облегчения, торопливо кивнул Дергачев. — Ну, я тогда пойду? А то и в самом деле опоздаю. А начальство этого ох как не любит!
— Матвей… Я ведь никогда не спрашивала о твоей работе. Скажи, а ты тоже по ночам людей арестовываешь? Я имею в виду — возишь тех, кто врывается в квартиры, делает обыски, все вверх дном переворачивает и… людей в тюрьму увозит?
— Нет, — честно ответил он, — на аресты я не езжу — у меня другая работа.
Расстались без обычных и таких естественных для влюбленных поцелуев — Лиза просто сделала вид, что не заметила потянувшегося к ней Матвея. А еще через несколько минут он уже торопливо шагал в сторону трамвайной остановки, дымя неизменной «беломориной».
Седой затылок со впадиной на худой шее Матвей узнал сразу. Узнал с первого же взгляда, с первого шага, сделанного приговоренным в коридор с рассыпанными по полу опилками.
Чувствуя, как все внутри немеет от холода и досады, он торопливо вскинул руку и, почти не целясь, выстрелил. Пуля вошла точно — смерть наступила практически мгновенно. Но Матвей, подчиняясь все тому же заливающему душу холоду и страху, нажал на спуск «нагана» еще раз и вогнал вторую пулю — на этот раз в сердце. И тут же почувствовал, как холод сменился вдруг нахлынувшей тяжелой усталостью — уж теперь-то он мог честно признаться себе, что больше всего опасался того, что Корнеев все поймет, почувствует что-то и обернется, и они встретятся взглядами.
Хотя что тут можно было почувствовать, кроме острого запаха свежей краски — по совету Матвея, в коридор поставили малярные козлы и перед каждым исполнением приговора красили кусок стены. После расстрела сотрудники тюрьмы, занимающиеся уборкой трупов, открывали дверь, за которой скрывалась кабина грузового лифта, и сквозняк быстро вытягивал кисловато-тухлую вонь сгоревшего пороха и душноватый запах свежей крови. Пол присыпался свежими опилками, и уже через несколько минут никому и в голову не пришло бы, что только что здесь оборвалась чья-то жизнь — в коридоре мирно пахло обычным ремонтом…
— А второй-то раз зачем? — бросая равнодушный взгляд на труп, спросил конвойный. — Все ж ведь уже давно знают, Дергачев с первого выстрела кладет! Ворошиловский стрелок, гордость наша. Слушай, а правду болтают, что вроде как сам нарком тебе часы золотые за стрельбу вручил?
— Серебряные, — коротко кивнул Матвей. — И не сам, а передали. Но гравировка есть — это правда.
— Ну что, дальше уже не наше дело, — подытожил конвойный. — Слушай, я сегодня даже поужинать не успел, пойдем перекусим, а? Так и быть, парочку бутербродов тебе выделю! Тебе ж готовить некому — все один, как сыч, живешь. И стопарь налью — черт с тобой! А то ты сегодня какой-то малахольный — будто зарплату потерял, ха-ха!
— Зуб болит, — легко соврал Матвей и, дергая щекой, мрачно усмехнулся: — Пойдем, коли не шутишь. Сто граммов и в самом деле пропустить не помешает — авось и уймется, зараза…
Через полчаса он, слегка опьяневший, слушал рассказ конвойного о зловредной «заразе теще, не дающей никакого житья», и старательно гнал от себя мысль о том, что сегодняшний день, пожалуй, может стать началом конца их с Лизой отношений. Нет, любовь вроде бы никуда и не делась, но вот что-то такое, невероятно важное, безвозвратно ушло, растаяло, разбилось, как стеклянная ваза, и ничего уже не исправишь, не вернешь. Похоже, закончился их веселый май — осыпался вместе с лепестками черемухи…
Глава восемнадцатая
Москва, июль 1937 года
Беспосадочный перелет Москва — Северный полюс — Северная Америка.
Радиограммы с борта самолета «АНТ-25». Самолет «АНТ-25» идет точно по разработанному графику. Над полюсом он должен был пройти в 3 часа 27 минут. Самолет достиг полюса в 3 часа 14 минут. В связи с успешным ходом перелета штаб перелета послал экипажу самолета «АНТ-25», тов. М. Громову, А. Юмашеву и С. Данилину, поздравление.
На сталинскую заботу партии и правительства о колхозах и колхозниках ответим стахановской работой на сенокосе и уборке урожая, досрочным выполнением плана хлебопоставок.
Если Судьба твердо решила позабавиться и отправить кому-либо беду, то всем уже давно известно, что напасти поодиночке не ходят и не спасают от них ни дубовые ворота, ни стальные сейфовые двери.
Год тридцать седьмой стал особенным для многих — в том числе и для Дергачева. Матвей на вещи смотрел просто, и в его понимании — как и для миллионов простых людей в СССР — все выглядело примерно так: страна строила социализм, создавала первое в мире государство рабочих и крестьян, а многочисленные враги этому мешали. Империалистам, хозяйничавшим во всем остальном мире, новая держава, растущая на территории бывшей России, естественно, была поперек горла, и они старались Советскому Союзу всячески вредить. Капиталистам помогали враги внутренние: бывшие чиновники, священники, царские офицеры, кулаки и многие другие, всем сердцем ненавидевшие Советскую власть.
Времени на разговоры по душам и прочее миндальничанье у власти просто не было, и вопрос следовало решать кардинально: самых опасных врагов расстрелять, а остальных отправить в лагеря, пусть там работают на благо страны и думают о своем исправлении.
Дергачев искренне гордился своей службой в НКВД и считал, что тяжелая работа, порученная ему партией, правительством и самим вождем, по-настоящему нужна, жизненно необходима стране. «Если враг не сдается — его уничтожают!» «Кто не с нами, тот против нас!» Эти ясные и простые лозунги давно стали для Матвея и руководством к действию, и совершенно логичным обоснованием его работы. Есть коварные враги, которых органы вывели на чистую воду, есть суд, который приговаривает самых опасных преступников к высшей мере, есть и надежные люди с крепкими нервами, которые приводят приговор в исполнение, — все, круг замкнулся!
В том, что враги, предатели и вредители коварны, хитры и изворотливы, он знал давно — еще с первых дней службы в органах. Но события тридцать седьмого удивляли даже его — чего стоил один заговор военных, во главе которого стоял Тухачевский! Маршал Советского Союза, орденоносец, первый заместитель наркома — чего еще человеку не хватало?! А другим его подельникам-заговорщикам? Хотели, сволочи, устроить военный переворот, убить товарища Сталина, а в стране все вернуть к старым временам — с помощью германских фашистов, японских империалистов и других врагов Советской державы. Сколько вреда эти военные, подло изменившие присяге, успели нанести Красной армии и стране! Но сколько веревочке ни виться, а кончик отыщется, всех органы разоблачили, за загривки взяли и по приговору суда к стенке поставили.
Матвей хорошо помнил, как в начале июня к нему подошел не Мангулис, как обычно, а сам комендант административно-хозяйственного управления НКВД, капитан Госбезопасности Ерохин, и коротко распорядился:
— Завтра вместе с Мангулисом поступаешь в распоряжение специального судебного присутствия Верховного суда СССР. Командует там товарищ Ульрих — председатель Военной коллегии Верховного суда. В двадцать один ноль-ноль вы должны быть в здании коллегии — это недалеко от Лубянки. Старший лейтенант знает, что там и где, покажет. И про подписку помни, дело строжайшей секретности и государственной важности! Ничему не удивляться и в точности следовать инструкциям. Задача ясна?
— Так точно, товарищ капитан Государственной безопасности, ясна! Есть быть на месте в двадцать один ноль-ноль и следовать инструкциям!
…В здании коллегии, в двадцать третьем доме по улице 25 Октября — бывшей Никольской — было совсем иначе, чем на Лубянке. Никакого коридорчика — все происходило в небольшой комнате, в которой дальняя от входа стена была обита толстыми досками. Матвей с первого взгляда сообразил: деревянный щит сколотили для того, чтобы пули от стен не рикошетили.
«Хорошо придумали, — подумал он, — молодцы. Значит, исполнять будем в этой комнате. Вообще-то помещение явно маловато — от плотной стрельбы запросто оглохнуть можно. Ладно, посмотрим, может, всего-то парой выстрелов и обойдется…»
Маршала Дергачев узнал сразу — да и как не узнать одного из первых военачальников Красной армии, соратника и товарища самого наркома обороны Ворошилова! Тухачевского со связанными за спиной руками вели двое чекистов в армейской форме без знаков различия. Бывший маршал был все так же красив и старался держаться достойно, насколько это было возможно в данной ситуации.
Тухачевский знал, что сейчас произойдет, несколько минут назад ему зачитали приговор. Матвей всего лишь на секунду-другую встретился с обреченным военачальником взглядом, и в глазах маршала увидел не только высокомерие и явную ненависть, от которой младшему лейтенанту стало не по себе, но и бесконечную тоску, и отчаяние, и нежелание верить в то, что вот сейчас прогремит выстрел, и все разом закончится — не станет на свете маршала Тухачевского.
«Бывшего маршала, — мысленно жестко усмехнулся Матвей, испытавший легкий шок в те мгновения, когда понял, кого ему сейчас придется расстреливать, а теперь с непроницаемым лицом ожидавший момента, когда надо будет пустить в ход «наган». — А после приговора суда нет больше маршала — есть изменник Родины, предатель и враг народа! Или что там ему припаяли… Да без разницы — враг есть враг. И пулю свою он получит!»
Тухачевский дернул плечами, на секунду-другую замедлил шаг и, глядя в пол, обратился к крепко державшим его сотрудникам:
— Руки развяжите, дайте хоть умереть по-человечески. Я все-таки маршал!
— Пес ты, а не маршал, — зло ухмыльнулся один из конвоиров, демонстрируя заметную щербину между зубами. — Вот как собака сейчас и подохнешь, падла!
— Да будьте вы прокляты, бараны слепые! — Тухачевский с силой рванулся, но шансы освободиться из рук сотрудников, привыкших иметь дело с мужиками и покрепче, были равны нулю. — Быдло! Мало я вас в двадцать первом давил, суки-и-ыыы!!!
Конвоиры свое дело знали: одновременный удар приговоренному в подколенные сгибы, рывок связанных за спиной рук вверх — и вот уже обреченный стоит на коленях, и голова его умелым приемом зафиксирована в неподвижном положении.
В следующее мгновение последовала команда для ждавшего с «наганом» на изготовку Дергачева:
— Давай!
Матвей быстро вскинул руку с револьвером и одним выстрелом прервал жутковато звучавшее на одной длинной звериной ноте «ы-ыыы» — и поставил точку в непростой истории под названием «Жизнь красного маршала».
Когда конвоиры разжали сильные жесткие пальцы, швыряя на пол безжизненное тело Тухачевского, щербатый устало выдохнул, достал пачку «Беломора» и, закуривая, зло проворчал:
— Бараны, быдло… Ишь, как разговорился, гаденыш. Тоже мне, белая кость, мать вашу! Они, суки, и за людей ведь нас не считают. Пыль мы для них, грязь. Гонор-то дворянчика так и прет… Бараны! Да по-любому уж лучше живым бараном, чем дохлым предателем. Ну что, заканчиваем перекур, сейчас этого убираем и второго приведем. Лейтенант, ты как — готов?
— Я всегда готов, — меняя в барабане стреляный патрон, буркнул Матвей. — Только вот что, мужики… Вы остальных на колени не ставьте, мне так стрелять неудобно. Просто проводите его мимо меня и фиксируйте — все, дальше мое дело! Да и вам так возни меньше…
Дергачев без особого интереса пробежал глазами газетную заметку, в которой сообщалось, что «двенадцатого июня приведен в исполнение приговор Специального судебного присутствия в отношении осужденных к высшей мере уголовного наказания — Тухачевского, Якира, Уборевича, Корка, Эйдемана, Фельдмана, Примакова и Путна», и мысленно отметил четверых, которых расстрелял он лично — остальных, вероятнее всего, исполнял Мангулис. Потом прикинул, что в этот список, пожалуй, надо бы добавить и Гамарника, о котором еще первого июня в «Правде» написали, что он якобы запутался в своих связях с антисоветскими элементами и, опасаясь разоблачения, в последний день мая покончил жизнь самоубийством.
«Хоть у этого духу хватило, — дымя папироской, вяло подумал Матвей, — сам пулю в висок пустил! Остальные до последнего дня таились, суки. Уму непостижимо: маршал, главный политрук РККА, командармы, комкоры! Можно сказать, чуть ли не вся верхушка Красной армии — и вдруг предатели, изменники и враги. И ведь наверняка это еще не все — и другие, конечно же, есть! Так что органам еще хватит работы надолго. Да и мне, черт возьми, тоже. Мог ли я еще пару лет назад и подумать, что именно мне, Матвею Дергачеву, придется ставить к стенке таких больших людей. Да это и в страшном сне не могло присниться: где я, и где маршал Тухачевский! Только вот ведь как в жизни иногда получается: я-то здесь — живой-здоровый, а от больших начальников и командиров не то что могилки, даже пепла не осталось!»
…Прошло еще два дня, и темная туча тридцать седьмого своим краешком накрыла и Дергачева: Матвей узнал об аресте Лизы. О том, что и в дверь его комнатенки постучалась беда, младшему лейтенанту сообщила соседка Корнеевых, именно через нее влюбленные поддерживали связь. Тетка работала секретарем у какого-то партийного начальника средней руки, и в ее квартирке — в отличие от коммуналки, в которой проживала семья преподавателя Корнеева, — был телефон. Матвей позвонил, чтобы узнать, как там и что творится в семье Лизы, на что соседка не очень-то дружелюбно проворчала: «Арестовали вашу подружку. Сегодня ночью пришли — и поминай как звали! И вот что: вы, товарищ Дергачев, больше сюда, пожалуйста, не звоните! Я ваших дел не знаю и знать не желаю. Все, прощайте!»
«Арестовали все-таки, значит», — растерянно подумал Матвей и потянулся к пачке «Беломора». Окутываясь слоистыми облаками серо-голубого дыма, он прикидывал, что же ему сейчас делать, к кому обращаться, чтобы узнать подробности дела и попробовать хоть как-то помочь Лизе. Вдруг выяснилось, что кроме Медведева ему и идти-то не к кому — не к Мангулису же! Все остальные знакомые и приятели годились только для пьянки и обычной мужской болтовни о бабах и рыбалке. Что ж, попытка — не пытка, попробуем через Алексея Петровича — он недавно комиссара Госбезопасности третьего ранга получил и три ромба в петлицы. Не самый последний человек в наркомате, может быть, по старой-то памяти и поможет…
Медведева уже несколько месяцев возил другой шофер, назначенный вместо Дергачева, окончательно переведенного в ведомство Ерохина, поэтому добиться встречи оказалось не так-то и просто. Но комиссар нашел-таки время для встречи, хотя и принял Матвея, мягко говоря, не столь дружелюбно и тепло, как это бывало раньше.
Дымя неизменным «Казбеком», он внимательно, не перебивая, выслушал бывшего своего водителя и товарища, что-то записал на листке и сухо обронил:
— Хорошо, я попробую узнать и по возможности помочь. Но, как ты сам понимаешь, не все в моих силах. Сам больше никуда не ходи и ничего не предпринимай, понял? А то, по дурости своей, нароешь на свою голову… Все, Матвей, иди, мне работать надо!
Вопреки совету комиссара, Дергачев все-таки встретился со знакомым сержантом, служившим надзирателем в Лубянской тюрьме. Посидели, выпили, о том, о сем по-приятельски поболтали. Матвей умело и хитро, как ему казалось, подвел разговор к теме, и сержант сообщил ему, что Корнееву вроде бы уже судили и дали срок. А на днях будет этап, то есть осужденную отвезут на вокзал, затолкнут в столыпинский вагон для перевозки спецконтингента, и поедет зэчка Корнеева в лагерь. Не забывая заботливо подливать в стакан сержанта, уважительно кивать и поддакивать его пьяной болтовне, Дергачев узнал главное: место и время отправки этапа.
…Ночь выдалась не по-июльски холодной и промозглой. Сильный ветер сердито гнал бесконечные стада лохматых туч, огрызавшихся в отместку ветру нудными и злыми зарядами моросящего дождя. Матвей приехал на вокзал, отыскал запасные пути, где в скупо освещенном тупике стоял ожидавший формирования состава вагонзак, и подошел к охранникам.
Пару раз принимая участие в конвоировании осужденных на отправку в лагеря, он ожидал увидеть цепь охранников, овчарок, рвущихся с поводков и захлебывающихся злобным лаем, и зэков, привычно сидящих на корточках. «Руки на затылок! Не шевелиться!» К счастью, погрузка спецконтингента уже завершилась, и машины с тюремным конвоем ушли.
Матвей представился, показал удостоверение сотрудника НКВД, после чего в ход пошел еще один весомый аргумент: литр водки. Охранники оказались мужиками понятливыми: уважительно покивали, сочувственно вздохнули и дали младшему лейтенанту десять минут на свидание. Корнееву привели и оставили наедине с ним. Правда, один из охранников на всякий случай все же присматривал за осужденной и ее знакомым, переминаясь в сторонке, деликатно покашливая и покуривая папироску.
Когда Матвей увидел понурую фигурку в каком-то потрепанном пиджаке и темной юбке, он едва узнал в этой женщине свою Лизу. Сердце его заныло от жалости, и он, старательно изображая уверенность, приготовился убеждать попавшую в беду любимую в том, что, видимо, произошла ошибка, но все еще, конечно же, можно исправить. Он, безусловно, приложит все силы, пробьется в самые высокие инстанции и добьется пересмотра дела и освобождения, надо только немножко потерпеть!
Убеждать никого не пришлось, увидев Матвея, Корнеева наотрез отказалась с ним разговаривать. Более того, обожгла его взглядом, полным такой ненависти и презрения, что даже видавшему виды Матвею стало не по себе. Причина такого отношения стала ясна после первых же слов Лизы:
— Не подходи ко мне! Зачем ты вообще пришел? Ты думал, я никогда и ничего не узнаю? А я знаю все! Все, понимаешь?! И про то, что ты людей убиваешь, знаю! Папу тоже ты убил? Конечно, ты! Какая же ты сволочь и лживая мразь, Дергачев… Простым шофером он работает! Да будь ты проклят! Ненавижу! Конвой, уведите меня, пожалуйста, обратно в вагон!
Никак не ожидавший подобного поворота, Матвей просто растерялся и, пытаясь сообразить, что же ему ответить на гневную отповедь Корнеевой, принялся закуривать. Но ни докурить, ни сказать что-либо в свое оправдание не удалось. Из полумрака вокзальных задворок выскочила забрызганная грязью «эмка» без номерных знаков и, слепя глаза светом фар, резко затормозила рядом с Матвеем. Из машины с завидной синхронностью метнулись двое крепких мужчин в форме НКВД, мгновенно и жестко скрутили его и затолкали в темное нутро легковушки. «Эмка» взвыла мотором и через полминуты растворилась в темноте.
«Все, Матвей Федотыч, похоже, и ты отбегался!» — прежде чем потерять сознание от точного, выверенного удара, с тоскливой обреченностью успел подумать Дергачев…
Глава девятнадцатая
Москва, август 2016 года
Чем дальше я читал дневник Дергачева, тем чаще ловил себя на мысли, что мне совсем не хочется осуждать, презирать и уж тем более ненавидеть этого по большому счету просто несчастного мужика. Да и за что мне его презирать-то? За то, что человек честно служил стране и делал свою работу? Да, работу мерзкую, страшную, но кто-то ведь должен был и ее делать-выполнять.
Действительно, прав был пьяненький Мангулис — обществу жизненно необходимы и золотари, и прачки. И могильщики нужны, и гримеры, прихорашивающие покойников, и забойщики на мясокомбинатах — список велик! Допустим, знакомитесь вы в гостях с милейшим старичком — ну, просто душа-человек с благородной сединой и в золотых очочках. А часом позже вдруг узнаете, что этот профессорского вида симпатичный дедушка всю жизнь проработал патологоанатомом — в чужих вонючих кишках ковырялся по локоть окровавленными руками. И пахло на его рабочем месте никак не ландышами, а совсем даже наоборот: мертвечиной, дерьмом и прочими мерзостями. И вот возникает вполне закономерный вопрос: ваше отношение к нему ничуточки не изменится, или все-таки придется, пожимая при расставании руку, прятать за вежливой улыбочкой некое чувство легкой брезгливости? А с чего это вдруг? То есть вкусную колбаску мы есть согласны с превеликим удовольствием, а вот работнику мясокомбината, сдирающему с телячьей туши шкуру, подарим брезгливую гримасу и руки не подадим? По-моему, тут попахивает ханжеством и лицемерием…
Так что итог, господа, прост: практически ни одно общество не может обойтись без палачей, но найти желающих занять эту страшную должность было непросто в любую эпоху, в любой стране.
При Сталине, во времена поистине большевистской простоты в решении сложнейших вопросов, подходящего человека попросту вызывали на собеседование в уютный кабинет и предлагали выполнить ответственное задание партии и правительства. И попробуй откажись, если тебе, коммунисту с боевым опытом, не навязывают пованивающую мертвечиной работу, а «оказывают высокое доверие»! В общем, как писали на плакатах шестидесятых: «Партия сказала — надо! Комсомол ответил — есть!»
Так в чем тогда проблема? В том, что иногда пуля доставалась и невиновным? Так, пардон, господа, не палач проводил следствие, не палач был прокурором и судьей — Дергачев просто исполнял приговор, вынесенный «самым справедливым и гуманным в мире советским судом».
Да и по поводу заполошных воплей некоторых господ, касавшихся «миллионов невиновных, расстрелянных и сгинувших в ГУЛАГе», можно серьезно поспорить. Да, любая судебная и карательная система несовершенна — всегда под топор попадали, попадают и будут попадать невиновные!
Но относительно времен сталинских репрессий надо все-таки четко понимать, что вполне реальных и серьезных врагов у Страны Советов хватало с избытком — как внешних, так и внутренних. И ситуация требовала от вождя кардинальных, жестких решений: если есть враги — их надо убрать! Кого попросту уничтожить, кого в лагерь отправить, а остальных выслать подальше от столицы и прочих больших городов.
И это было сделано, чтобы по возможности очистить страну от бывших белогвардейцев, кулаков, саботажников из числа чиновников, служащих, инженеров. Добавим к ним обычных бандитов, уголовников попроще и прочих, не испытывавших к советской власти ни малейшей симпатии. Позднее в эту армию врагов народа влились полицаи, власовцы, бандеровцы и им подобные предатели и негодяи. Так что, власовцев и уголовников тоже запишем в число ни в чем не повинных страдальцев? Ну, нет, господа мои хорошие, давайте уж проведем четкую границу между двумя вариантами: «в лагерях сидели невиновные» и «в лагеря порой попадали и невиновные»!
Жестко действовали органы, получившие приказ от вождя? Да! Порой жестоко? Несомненно. Но Сталин прекрасно понимал, что бывают ситуации, в которых надо не портянки жевать и о гуманизме рассуждать, а просто взять и поставить к стенке несколько тысяч явных врагов и смутьянов, чтобы завтра не погибли миллионы.
Прекрасно понимал это и Столыпин, вводя в России военно-полевые суды. Предание суду террористов и прочих бандитов и смутьянов происходило в течение суток после совершения преступления. Разбор дела мог длиться не более двух суток, приговор приводился в исполнение в двадцать четыре часа! По сути, то же самое было и при Сталине. «Государство может, государство обязано, когда оно находится в опасности, принимать самые строгие, самые исключительные законы, чтобы оградить себя от распада!» — это, как ни странно, не Сталин сказал, а именно мудрый Столыпин.
Что сделал бы Петр Аркадьевич, если бы узнал, что группа высокопоставленных военных замышляет государственный переворот? Правильно: надел бы на каждого из заговорщиков «столыпинский галстук», то бишь повесил бы в течение двадцати четырех часов!
Что, по сути, и сделал Сталин с компанией Тухачевского — кучкой бездарей, умевших только языками болтать и с малограмотными мужиками воевать. Даже заговор толком устроить не смогли, «великие стратеги и полководцы»! Нет, ребята, военные перевороты — это дело для голодных лейтенантов, а не для зажравшихся генералов! Так что Красная армия в период репрессий не потеряла ровным счетом почти ничего — напротив, устранение компании бездарей, болтунов, пьяниц и негодяев пошло РККА только на пользу.
История, вписанная в учебники, вообще вещь очень своеобразная! Нестор-летописец был независимым литератором? Нет, конечно же, поскольку и игумен рядышком вертелся, и князь мог в любой момент в рукопись заглянуть. А князья-то у нас большей частью во все времена были крутехоньки и на расправу скоры и хулы на свои славные дела возводить никому не позволяли! Так что у нас, в России, это давно уж стало национальным видом спорта: переписывание Истории в угоду новому царю.
Вот тут-то самое время и вспомнить, что по приказу дорогого Никиты Сергеевича были более чем всерьез почищены архивы, заметал товарищ Хрущев свои кровавые следочки, которых было превеликое множество! Чтобы чуть позже все грехи на Сталина повесить. Хрущев же и большую часть преступников и изменников вроде Тухачевского реабилитировал, чтобы лишний ком грязи в «отца народов» швырнуть!
И меняем мы раз за разом «Краткий курс истории ВКП (б)» на еще более лживые сказки. О какой уж исторической правде тут можно говорить… Вот и получается, что у каждого из нас своя, личная «История Государства Российского», надиктованная нашими знаниями и предпочтениями. Хорошо бы нам еще иногда и простую логику подключать, а не только слушать продажных болтунов, конъюнктурщиков и шутов, беззастенчиво лгущих с экранов телевизоров. «Историков», пытающихся насквозь лживые сказки вроде «Лабиринта» Шелленберга и воспоминаний Хрущева выдать за правду…
Вот примерно обо всем вышесказанном мы вчера и беседовали с Максом — естественно, чисто по-русски: под чаек-кофеек, дополненный приличного объема бутылочкой совсем не русского виски. Максим, как водится, придерживался либеральной позиции — в сравнении с ним я выглядел, честно говоря, чуть ли не фанатичным сталинистом и поклонником тоталитаризма.
— Дай тебе волю, так ты половину России в лагеря загонишь! — ярился заметно опьяневший Макс, роняя пепел сигареты мимо пепельницы. — Как при усатом упыре, сгноившем в ГУЛАГе цвет русского народа.
— Ну, почему половину, — демонстрируя почти нордическую выдержанность, парировал я, будучи на несколько процентов трезвее приятеля. — Всего лишь воров, уголовников и прочих уродов. Ну, прибавил бы еще заведомых психов и извращенцев всех цветов и оттенков. И наступила бы в стране тишь, гладь и полная гармония. Да в любом случае порядка стало бы побольше, чем сейчас.
— А ты знаешь, что Достоевский — великий, признанный всем цивилизованным миром гений! — говорил, что он против высшей гармонии, если для ее достижения надо пролить слезы хотя бы одного ребенка? Так твоя гармония, старик, потребует не только озеро слез, но и моря крови! Я лично против.
— Макс, давай не валить в кучу мух и фарш котлетный, — морщился я, ну, достали уже с этой пресловутой слезой! Кое-кому в свое время стоило бы вспомнить о слезах собственных голодных детей, а не проигрывать в карты или в рулетку последние копейки. Так ведь нет, нам некогда думать о каше и о сандаликах для своего ребенка, мы о судьбах всего человечества думаем-печемся! — И хватит повторять эту лицемерную лабуду! Пойми ты, наконец, я не красный, не белый, не зеленый! Ни к нацистам, ни к сталинистам тоже не отношусь. Я всего лишь хочу, чтобы в моей стране был порядок и властвовал закон — все! Ладно, дружище, хватит ток-шоу изображать, не хватало нам еще поссориться. Вообще-то я с тобой хотел другую проблемку обсудить. Давай-ка еще по одной, а потом и о деле поговорим…
Поил я старого друга очень даже приличным напитком с запахом дымка отнюдь не бескорыстно — был у меня свой интерес. И интерес этот самым прямым образом касался дневников Дергачева.
Поделиться книгой: