Помоги проекту - поделись книгой:
Дергачев бесшумно вскинул «наган», зафиксировал мушку на давно небритом худом затылке и плавно потянул за спусковой крючок.
Жало курка ударило в капсюль патрона, порох взорвался, и газы с чудовищной силой вытолкнули пулю из ствола. Тугой грохот метнулся по коридорчику, остро запахло пороховой вонью. Еще через мгновение приговоренный толкнулся вперед, обмякшим кулем завалился на бок и уткнулся лицом в пахучие опилки.
— Готов, — бесцветным голосом сообщил Мангулис и, отмечая пузырившуюся на губах мертвеца пену и мелко подергивающиеся ноги, добавил: — Молодец, но работа на четверочку. Для первого раза неплохо… Ну что, пойдем маленько отметим это дело!
— А с этим что? — Матвей кивнул в сторону лежащего на опилках тела.
— А это уже не наша забота. Есть люди, они и займутся. — Старший лейтенант нажал неприметную кнопку звонка, прятавшуюся в затемненном углу. — Все, уходим!
Снова коридоры, переходы, решетки. И уже знакомая дверь кабинета, в котором Дергачев был три дня назад. Мангулис позвякал ключами и, по-хозяйски входя в тесноватую комнату, пригласил:
— Заходи, лейтенант, не стесняйся.
Он снова пустил в ход связку ключей и, скупо улыбаясь, достал из железного шкафа бутылку водки и дощечку с нарезанным салом. Выставил угощение на стол, заботливо подстелив газетку. Добавил стаканы, луковицу и буханку хлеба. Достал нож, быстренько отхватил пару ломтей и порезал на части луковицу. Заметно подрагивающими пальцами сбил с горлышка сургуч и нетерпеливо забулькал по стаканам.
— Ну что, парень, за твое, так сказать, боевое крещение! — поднимая стакан, предложил Мангулис. — Все пей, тебе сейчас надо! По себе знаю…
Он жадно выпил, шумно выдохнул и сразу же налил по второй. Взял в руку стакан, но, вспомнив о чем-то, тут же поставил его на стол и вновь вернулся к сейфу. Выудил из темного шкафа картонную папку и смачно шлепнул делом о столешницу:
— Вот, посмотри! Это чтобы ты не сомневался, что шлепнул настоящего гада. Директор детской коммуны, некто Слюсаренко Т. А. Ворюга, садист и насильник. Девчонкам только-только по пятнадцать-шестнадцать исполнялось, у них, так сказать, только титьки нарисовались, а эта падла вонючая их в койку тащила. А пацанов избивал зверски — это если кто возмущаться начинал. Там и женушка его замешана — тоже штучка еще та!
— Так ее что — тоже… — Матвей слегка запнулся, подбирая подходящее слово.
— Нет, эта сучка сроком отделалась, — махнул рукой заметно опьяневший Мангулис. — Да и черт с ней — в лагере ей небо с овчинку покажется! Еще неизвестно, что хуже, ха-ха-ха… — Он вдруг оборвал смех и резко потребовал: — Ну-ка, руку протяни вперед! Пальцы распрями и расставь… Не дрожат вроде — молодец!
— А чего мне дрожать-то? — мрачно усмехнулся Матвей, лениво пережевывая пластик вкусного, домашней засолки сала. — Я в Гражданскую контру всякую, можно сказать, как кролей забивал. Да и деревенский я, а там то свинью колоть приходится, то теленка забивать. Свинья, если забойщик неопытный, орет на все село, кровища хлещет! А вот телят жалко — они ведь как чувствуют, что сейчас их резать будут. Так смотрят — прямо как люди, ей-богу. Такая тоска в глазах… Они ведь и плачут совсем как люди. Вот животину жалко, да. А люди… Сами ведь знаете, что люди-то часто гаже любой крысы — таких и убивать надо, как крыс!
— Это да, это ты в точку, — согласно кивнул Мангулис. — Убивать надо, куда ж государству без этого. Только вот ведь какое дело, Дергачев… Все хотят в чистых подштанниках ходить, так? А к прачке они, так сказать, с презрением! Золотарь дерьмо чистит и отвозит — по ночам, чтоб, значит, особо нежных граждан вонью не беспокоить. А граждане встретят его — нос морщат, руки прячут! Вот, допустим, налетчика-убийцу вроде Леньки Пантелеева поймали. Все требуют расстрелять гада! По всей строгости, в общем. Но предложи им «наган» в руки взять и шлепнуть эту сволочь — нет, снова ручки беленькие прячут! Кишка тонка. Но кто-то ведь должен и портки грязные отстирывать, и дерьмо вывозить! Так что мы, брат, и золотари, и прачки, и все такое. Чистильщики мы. Нам государство, власть наша народная доверила эту работу. Работу! Да, тяжелая она и даже страшная. Но и почетная — нас таких на всю страну, может быть, не больше взвода… Давай-ка еще по половиночке! Ты сало-то ешь, ешь, наворачивай. Я сам солю, с чесноком, с тмином — вещь! — Он вдруг нетрезво усмехнулся: — Да-а, работа. И на ней всякое бывает. Тут недавно случай интересный был… В общем, один наш товарищ, так сказать, затосковал. Вроде и исполнитель со стажем, не мальчик, а напала на него хрень такая. Запил по-черному, дурак. А потом и вовсе номер отмочил: в церкву к батюшке поперся — по душам поговорить и все такое. Мол, грешен, батюшка, по ночам не сплю, а если и засну, то кошмары мучают. Вроде как кровь ему все снилась… — Мангулис замолчал, налил еще граммов по сто — в ход давно уже пошла вторая бутылка, извлеченная из все того же сейфа. Выпил, тяжело выдохнул и, мрачнея лицом, тяжелым взглядом уставился в пол.
— И что с ним дальше было? — спросил заинтересованный рассказом Матвей.
— Что? А, с этим… Батюшка нам сразу просигнализировал, вот что. Мол, такой-то и такой-то, такого-то числа. Ну, и все. Случайная бандитская пуля, так сказать. А ты, дурак, помни, с кем можно, а где нет. Опять же подписка о неразглашении. Можно, конечно, было его в «психушку» упрятать, так ведь этот баран и там языком трепать начал бы… Ты, парень, пойми: мы не в бирюльки играем, а государственное дело исполняем… Нас партия… сам товарищ Сталин, так сказать…
— Товарищ старший лейтенант, устали вы, — добродушно улыбнулся Дергачев, посмотрел на стрелки часов и присвистнул: — Ого, да уже третий час ночи! Наверное, пора и по домам, а?
— Третий? — Мангулис качнулся, едва не упав со стула, попытался сосредоточиться, получилось неважно. — О черт, припозднились мы с тобой! Тогда да. Ты это… Завтра на работу не выходи, отдыхай. Твой начальник в курсе, не беспокойся. Вот, на — с собой тебе бутылочка. Но не увлекайся — послезавтра чтоб как штык, понял?! И это… Так сказать, сказку мою про попа… помни!
Матвей запомнил, что ж тут неясного. Действительно, не в бирюльки игра.
Глава пятнадцатая
Москва, март 1937 года
Советский строй навсегда покончил с эксплуатацией, бесправием и рабским положением женщины. Женщина Союза ССР — это новая женщина, активная участница в управлении государством, в управлении хозяйственными и культурными делами страны. «Таких женщин не бывало и не могло быть в старое время».
Итальянские войска на помощь Франко.
Париж, 7 марта, ТАСС.
Французская печать пишет о попытках итальянского фашизма усилить вмешательство в испанские дела, невзирая на международное соглашение о контроле над соглашением о невмешательстве.
Матвей открыл глаза, некоторое время хмуро разглядывал трещины на высоком потолке. «К первому мая надо бы побелить — освежить, — лениво подумал он, вспоминая, с какой торжественной важностью начальство вручало ему ордер на эту комнату в коммунальной квартире. Жилплощадь — это, конечно, здорово. И дом приличный, на Спиридоновке, и до службы добираться удобно, но все эти радости оставили новосела почти равнодушным, в принципе, ему и в общежитии было неплохо. — Да и вообще — ремонт небольшой не помешал бы. К завхозу подойти, побелки взять, для пола краски какой… Только вот где время на это найти — все работа, работа!»
Работа действительно отнимала много времени, сил и нервов. Одна позавчерашняя история чего стоит, досадливо скривил губы в усмешке Матвей и закурил первую утреннюю папиросу.
…Поначалу все шло как обычно: лязг решетки, звяканье ключей, шаги в коридоре. Приговоренный шагнул в закуток, сделал шаг, второй… На третьем Дергачев вскинул руку с «наганом» и нажал на спусковой крючок… И ничего не произошло. Револьвер дал осечку!
На этот раз Матвей работал уже без страховки, в одиночку. Приговоренный — седоватый мужчина лет шестидесяти, — услышав за спиной сухой металлический щелчок, на мгновение замер, сжимаясь всем телом, а потом медленно повернулся. Глядя на растерявшегося Дергачева широко раскрытыми глазами, мужчина попытался что-то сказать, но вместо раздельных звуков до Матвея долетал лишь какой-то сип.
В следующее мгновение рядом с Дергачевым, словно ниоткуда, выросла фигура Мангулиса с револьвером в руке. Не медля ни мгновения, старший лейтенант подлетел к мужчине и резко ударил его рукояткой в висок, Матвей отчетливо услышал хруст ломающейся кости. Затем последовал еще один удар — на этот раз ногой, и приговоренный без звука завалился на толстый слой опилок, усыпавший кафельный пол. Мангулис уже без спешки навел ствол «нагана» и выстрелил мужчине в сердце. После чего с перекошенным от злобы лицом набросился на Дергачева, виновато переминавшегося в своем углу:
— Ты что ж это творишь, гад?! Я что, за тобой дерьмо подтирать сюда поставлен? Что это еще за фокусы, а? Почему не стрелял?!
— Так осечка! — пожал плечами Матвей.
— Дай сюда! — Мангулис выхватил из его руки «наган» и, откинув дверцу, выщелкнул из барабана патрон. Осмотрел на донышке вмятинку от бойка, убедился, что пуля осталась в патроне, и недоуменно покачал головой: — Действительно, осечка. Странно, партия новая, вроде до сих пор ни одного случая брака… Ладно, черт с ним, бывает. А что же ты, дурак, с ним в гляделки-то играл? Почему сразу еще раз не выстрелил?
— Да растерялся маленько, — не стал врать Матвей. — А он еще и повернулся. Смотрел…
— Ну, смотрел — и что? — насмешливо скривился старший лейтенант. — Да хоть ты обсмотрись, а все едино вышка! О, черт, ноготь сломал… Ладно, бракодел, пошли, тебе сейчас сто граммов в самый раз будут. Смотре-ел он… Тьфу!
Матвей закурил новую папиросу и попытался припомнить, что же там было дальше. Потом они с Мангулисом пили, о чем-то разговаривали. О чем? И что, черт возьми, шептал мужик? А, вот, вспомнив, вскинулся Матвей: «Товарищ… невиновен я… Сталин…» Что-то вроде этого, хотя настоящей уверенности и не было. Нет, про невиновность точно было.
А что, если мужик действительно ни в чем не виноват? «Да нет, — тут же оборвал себя Матвей, — ты что, умнее Верховного суда и Военной коллегии?! Там небось люди тоже не дураки — все учли, во всем разобрались. Враг — так становись к стенке, сука! И никаких мерехлюндий…»
Он вдруг припомнил полный безнадежного отчаяния и смертельной тоски взгляд расширенных глаз, снова отчетливо услышал хруст костей и, почувствовав приступ тошноты, сжал зубы и коротко выругался.
«Нет, брат, так у нас дело не пойдет. Все, возьми себя в руки, тряпка! Красноармеец, чекист, мужик, в конце концов. Все, бреемся, умываемся и… в библиотеку, черт бы тебя подрал! Как нас учит товарищ Островский: «Всю жизнь и все силы надо отдать самому прекрасному в мире — борьбе за освобождение человечества. И надо спешить жить!» Жить, а не барышню-истеричку из себя изображать. Все, идем умываться и приводить себя в порядок, а то смотреть противно!»
Вполголоса напевая про белую армию и черного барона, Матвей быстренько собрался, тщательно начистил сапоги и, затянув на шинели командирский ремень, отправился повышать свой культурный уровень.
Библиотеку Дергачев нашел не без труда — спасибо, случайно встретившиеся мальчишки подсказали. Чувствуя некоторую неуверенность, он потянул тяжелую дверь и вскоре уже стоял перед барьерчиком, отделявшим библиотекаря, сидевшую «на абонементе», от посетителей.
— Здравствуйте, — напуская на себя серьезность, облокотился Матвей на барьерчик. — Мне бы книжек каких почитать. Для самообразования и, так сказать, для повышения.
— Здравствуйте! Вы, товарищ командир, у нас записаны? — Девушка вскинула взгляд, и он вдруг сразу понял, что же имели в виду всякие там поэты и писатели, когда рассказывали, как их герои «тонули в глазах любимой»! Вот в этих серо-зеленых можно было утонуть точно — в них было все: и живой, радостный свет весеннего солнца, и трогательная нежность молодой майской зелени, и затаенная женственность, и чисто девичья застенчивость, и многое, многое другое, что трудно передать словами — он это просто чувствовал.
— Нет, не записан, — кашлянув в кулак и стараясь не дышать в сторону библиотекарши, сдавленным голосом ответил Матвей. — Вот, только собираюсь.
— Сейчас мы с вами заполним формуляр. — Глуховатый голос, конечно, уступал в красоте глазам, но и в нем слышались мягкие бархатистые нотки — ничего общего с высоким, а в злобе и истерично-визгливым голосом Зинаиды. Нет, эта — сразу видно, что из городских, образованных — другая: не баба, даже и не девка — барышня. Может, родители и из бывших, прикидывал он, механически отвечая на вопросы о фамилии, имени и месте жительства. Место работы, со слов нового читателя, девушка записала коротко: «НКВД». — Теперь вы можете пройти к стеллажам и выбрать нужные книги. Вас интересует что-то конкретное?
— Да нет, я так, — смутился Матвей и тут же помрачнел, злясь на свое неумение разговаривать вот с такими девушками. — Похожу, посмотрю…
Минут двадцать пришлось побродить между стеллажами, уставленными книгами. Чуть дольше он задержался у полок с произведениями классиков, но не потому, что так уж любил произведения Гоголя и Салтыкова-Щедрина или жаждал прочесть толстенные романы бровасто-бородатого Толстого. Просто именно с этого места было удобнее всего незаметно рассматривать зеленоглазую хозяйку тихого бумажного царства. И чем дольше Матвей любовался девушкой, тем сильнее чувствовал, как в душе рождается нечто похожее на робость и неуверенность, какое-то щемяще-острое чувство понимания того, что в народе издавна озвучивалось простой и понятной присказкой: «не по Сеньке шапка!»
«Кто она, и кто я, — мрачнея, прикидывал он. — Сразу же видно — культурная. Небось и в институтах обучалась. А у меня два класса церковно-приходской и еще пяток вечерней школы в Воронеже. Ни слова толком сказать, ни жрать культурно не умею. И как к такой подкатишься? В кино позвать? Просто погулять, мороженого поесть? Ага, по грязи мартовской да по снегу мокрому… Была б хоть весна настоящая — май там, черемуха, и все такое. Ладно, Матвей Федотыч, поживем — увидим!»
В итоге Дергачев положил на полочку барьера «Красное и черное» Стендаля, «Гиперболоид инженера Гарина» Алексея Толстого и сборник речей Сталина.
— Запишите, — буркнул он, напуская на себя строгость и суровость. — На сколько даете? В смысле, сдавать книжки когда надо?
— На десять дней, — не поднимая головы, ответила девушка, вписывая книги в заполненный формуляр. — Но если немного и задержите, то ничего страшного. Вот здесь, пожалуйста, распишитесь…
Значит, прикинул Дергачев, через десять дней можно прийти сюда снова и увидеть это хрупкое зеленоглазое чудо с таким приятным мягким голосом. Или даже раньше — книги-то можно и быстро прочитать. Хотя быстро вряд ли получится — это уж как работа позволит…
При мысли о работе Матвей вновь почувствовал, как к горлу подкатывает мерзкая тошнота, и торопливо достал из кармана пачку «Беломора». Закурил, сделал несколько глубоких затяжек и раздраженно отшвырнул папиросу — стало еще хуже. Перед глазами всплыл образ девчушки из библиотеки, и настроение испортилось окончательно.
Как же все просто и ясно казалось вначале: есть важное поручение партии и правительства — и далеко не каждому такое доверяют! Можно сказать, сам товарищ Сталин доверил важнейшее и серьезнейшее дело! Врагов народа к стенке ставить — не пиво у ларька хлестать и не печенье на складе перебирать. Тут без внутренней силы и веры в свое дело никуда. Сила-то есть, а вот с верой, как выясняется, не так все просто.
Как тот мужик смотрел-то перед смертью… Да еще и про невиновность свою что-то там шептал. Сталина поминал, сволочь! А вдруг не сволочь, а? Ну, вдруг? Вот попадет такой, кто духом чуть послабже, в руки Сидорова — так через час-другой подпишет любую бумажку! Во всем признается: и в связях с троцкистами, и в том, что на вождей покушение замышлял, и как Кремль взорвать мечтал! Да что там — даже про кошку, которую в детстве из рогатки подшиб, расскажет. А как не расскажешь, если молотком по пальцам или еще что похуже… Что — здесь таких, как Сидоров, нету? Есть, конечно. Вон, тот же Мангулис как посмотрит своими глазками змеиными да как спросит что тихим ласковым голосочком, запросто можно в штаны наложить! И без всяких пыток.
За короткий срок службы под началом коменданта административно-хозяйственного управления НКВД Дергачев уже достаточно увидел и многое узнал. Теперь он не по дурацким сказкам, а по личному опыту знал, как ведут приговоренного в узкий коридорчик, в конце которого находится обычная тюремная дверь, арестант-то думает, что его переводят в другую камеру, и почти всегда идет спокойно, не дергается. Только вот за дверцей той не камера. «Обманка» это все. За дверью той лифт грузовой, из которого тело мертвое прямиком в кузов полуторки попадает, а затем и в топку крематория на Донском. Или еще куда…
По рассказам Мангулиса и знакомых вахтеров-«вертухаев» знал Матвей и то, что ведут себя арестанты по-разному — это когда им сообщают, что все прошения о помиловании отклонены и приговор расстрельный остается в силе. И ждет бедолага свой час последний, от каждого лязга вздрагивает, к шагам в коридоре прислушивается — не за ним ли идут… И приходят. И предлагают «с вещами на выход» — мол, в другую камеру пожалуйте. Только вот ведь какая петрушка получается: некоторые прямо-таки по-звериному чуют, что все, конец пришел! Тут уж кто в ступор впадает, кто буйствовать начинает, а кто и в штаны кладет — всяко бывает. С такими разговор короткий: мигом скручивают и волоком все в тот же коридорчик доставляют. А там, в уголке, он с револьвером на изготовку. И конец для всех один — тупоносая пуля из «нагана»…
Матвей, наверное, в десятый раз прокрутил в памяти историю с осечкой. По-любому ее не должно было быть — партия патронов свежая, качественная! Просто чертовщина какая-то. Он усмехнулся и снова полез за пачкой «Беломора». Чиркнул спичкой, затянулся крепким дымом и едва не наступил на неведомо откуда взявшуюся кошку — черная зверюга отчаянно мяукнула, зашипела ненавидяще и стрелой метнулась в арку проходного двора.
«Точно, без черта дело не обошлось. — Дергачев сквозь зубы запустил вдогонку кошке матерком — хоть на этой твари заполошной зло сорвать! — Вот и черная кошка тут как тут, зараза! А вдруг не в черте дело? Если — ну, хотя бы в порядке бреда — допустить, что мужик был невиновен и его это… Бог спасти хотел? Он и осечку устроил — мол, опомнись, Матвей, не бери грех на душу! Да ну, бред собачий! Нет никакого Бога — опиум и обман один! Что ж тогда он отца Василия не спас? А Настасья — ей-то за что доля поганая такая? Красивая девка — ей бы жить да жить, мужа любить да детишек рожать… А он, получается, ее в петлю загнал?! Сказано же в Писании, что ни один волос с головы не упадет без его воли. И про власть, между прочим, тоже сказано — что любая может быть только от него. Значит, и наша власть Советская от Бога! И пуля из моего «нагана» именно по его воле вылетает — «ни один волос…». Не, ну чистый бред получается, и ничего больше… Ты, придурок, еще в церковь сбегай, с батюшкой посоветуйся. Мол, сомнения меня, убогого, тревожат. Поп, ясное дело, сразу «стукнет» куда положено, а еще через денек в тихом темном переулочке встретит тебя вечерком Мангулис и влепит пару пуль из своего табельного. И все, брат, все сомнения твои враз развеются…»
Но сколько бы Матвей ни убеждал себя, вопросов и неясностей не становилось меньше. Например, прикидывал он, как быть с рассказами «вертухаев» о том, что по ночам в глухих темных уголках Лубянки слышатся то голоса, то стоны, а то и вовсе плач? Да что «вертухаи» — сам Дергачев дважды сталкивался с тем, что в самый ответственный момент в расстрельном коридоре ни с того ни с сего вдруг пропадал свет — и в темноте такая жуть непонятная наваливалась, что волосы дыбом поднимались! Проверяли, все вроде бы в норме, а лампочка гаснет, и все тут! Ни в мистику, ни в чертей он по большому счету не верил, но некоторые вещи — вроде недавней осечки — поневоле заставляли задуматься о том, что ученые умники далеко не все на этом свете могут вот так запросто взять и объяснить…
Больше всего сейчас ему хотелось просто напиться — вчерную, до полного беспамятства, чтобы хоть на несколько часов убежать от всего на свете, спрятаться в черном облаке водочного угара от невеселых дум и сомнений, никак не красящих настоящего, стойкого чекиста. Но пить нельзя — вечером он обязан быть на работе. Служба!
Первое, что сделал Матвей, когда вернулся в свою комнатку, — выпил сто граммов. Потом задымил «беломориной». Затем решительно убрал бутылку с оставшейся водкой подальше и навел на столе порядок. Удовлетворенно кивнул и, не раздеваясь, улегся на кровать и привычно прикрылся шинелью — до вечера еще можно было часа три поспать. Последнее, о чем подумалось перед тем, как провалился в зыбкую темноту сна, было короткое: «Все, брат, хватит дурить…»
Глава шестнадцатая
Москва, май 1937 года
Над Полюсом реет флаг советской земли!
Блестящее достижение, блестящая победа! Полюс завоевали люди сталинской закалки.
В течение многих веков люди пытались достичь Северного полюса. Отдельные отважные исследователи, терпя исключительные лишения, не смогли добиться поставленной перед собою цели. Только большевики смогли завоевать Полюс. Безграничная любовь к Родине, большевистская закалка и выдержка направляли и руководили отважными исследователями. В помощь людям была великолепная техника. Советские самолеты и моторы, изготовленные на советских заводах советскими инженерами и рабочими, еще раз показали свои превосходные качества.
Щедрое майское солнце старалось вовсю, заливая жаркими лучами и прозрачную голубизну неба, и свежую, еще не истомленную летним зноем, не тронутую городской пылью зелень, и заметно повеселевшие после унылой апрельской сырости московские улицы.
Шаловливый ветерок носился над гладью пруда, взбивая мелкую рябь и разгоняя задорные стайки солнечных зайчиков, отплясывающих на темноватой поверхности воды. Порой создавалось впечатление, что слепящие блики стараются танцевать в такт доносившимся из глубины парка звукам вальса «На сопках Маньчжурии», старательно выдуваемого из сверкающих начищенной медью труб военным духовым оркестром.
Матвей, размеренно работая веслами, ловил себя на мысли, что, пожалуй, было бы здорово приходить по утрам в этот замечательный парк, надевать через плечо большущую сияющую трубу и, сурово раздувая щеки, играть военные марши или красивые вальсы. А потом отправляться домой, где тебя ждут милая жена и пара пацанов. И, конечно же, кастрюля наваристого борща с косточкой и честно заработанная бутылочка. Да под свежий пупырчатый огурчик, да с помидорчиком — сладким, еще теплым от июльского солнышка! А потом, притворно хмурясь, проверять у мальчишек дневники и рассказывать им про дроби…
— Товарищ Дергачев, — вернул Матвея к действительности насмешливый голос Лизы, — не расскажете ли, о чем это вы так задумались? «Жизнь или смерть, вот дело в чем: достойней ли претерпевать мятежного удары рока, иль отразить их и покончить со всею бездною терзаний. Ведь смерть есть только сон — не боле…»
— Честно? — улыбнулся он, на минуту оставляя весла в покое и закуривая. — О десятичных дробях.
— Да ну тебя! Куряка, задавака и врунишка! — Девушка лукаво улыбнулась, опустила ладонь за борт и, смешно морща нос, обдала его прохладными брызгами. Затем вдруг неожиданно посерьезнела и, поднеся к лицу недавно сорванную веточку черемухи, вдохнула нежный горьковато-теплый аромат. — Знаешь, смотришь на эту красоту, на совершенство формы и всего остального, и даже страшно становится — как же все-таки красив этот мир! Как вы считаете, товарищ чекист, кто его все-таки создал — Бог или эволюция?
— Бога нет, — вытирая лицо и бросая в воду окурок, убежденно заявил Дергачев и снова взялся за весла. — А человек, барышня, вне всякого сомнения, произошел от обезьяны — грязной, глупой, завистливой и жадной.
— Фу, какой же ты все-таки непоэтичный! — с притворной печалью вздохнула Лиза. — И что я в тебе нашла, не понимаю. Вредный, мрачный циник и грубый солдафон. Но я тебя все равно люблю! Что у нас по программе дальше — после катания на этой жуткой лодке? Кино, мороженое, качели? Или просто погуляем?
— Нет, Елизавета Батьковна, к сожалению, с «погуляем» сегодня не получится — дежурство у меня, — стараясь придать голосу насмешливость и непринужденность, ответил Матвей, которому сейчас, честно говоря, больше всего хотелось послать свою службу к чертовой матери и провести оставшийся вечер и будущую ночь с Лизой.
— Жаль, — совершенно искренне погрустнела девушка. — Но ты прав: кто-то же должен охранять ночной покой советских граждан, оберегать нас от хулиганов, жуликов и воров! Хотя лучше бы это делал кто-то другой, а не ты… Фу, какая же я несознательная и глупая, да? Не сердись, мне просто так не хочется расставаться с тобой — даже на одну минуточку…
Дергачев, естественно, и не думал сердиться — уже давно он чувствовал то же самое. По сути, в тот сумрачный и мокрый мартовский день все и началось — с памятного посещения обычной московской библиотеки. Он и предположить не мог, что когда-нибудь эта девушка — несомненно, самая красивая и лучшая в мире! — примет его неуклюжие ухаживания и ответит взаимностью на его чувства.
Тогда, в конце марта, Матвей снова пришел в библиотеку, сдал так и не прочитанные книги и, отчаянно робея и пряча смущение за легкой грубоватостью, предложил-таки молодой библиотекарше сходить в кино. Или просто прогуляться — например, проводить девушку до дома. Совершенно неожиданно для него Лиза, окинув кавалера серьезным и чуточку удивленным взглядом, согласилась. «Хорошо, если хотите, вы можете проводить меня. Я в семь заканчиваю…»
Несколько раз они гуляли по подсыхающим улицам, по которым летал с каждым разом все больше теплеющий ветерок и носились в голубоватых сумерках волнующие запахи приближающейся весны. Дергачев уже знал, что Лиза Корнеева окончила курсы при каком-то там историко-архивном институте, в котором преподавал ее отец, и третий год работает в районной библиотеке. Знал, что ни братьев, ни сестер у девушки нет, а мама — домохозяйка.
Все прочее Матвея волновало мало — главное для него заключалось в том, что такая необыкновенная и замечательная красавица не послала его куда подальше, а вот так запросто гуляет с ним по тихим московским улочкам и переулкам. И разговаривают они сразу обо всем и ни о чем — как обычно и бывает в подобных случаях. Правда, говорила больше, конечно, Лиза, он же предпочитал отмалчиваться, опасаясь попасть впросак, поскольку, хотя и читал много, все же прекрасно понимал, что его уровень знаний и начитанности не идет ни в какое сравнение с ее эрудицией и образованностью.
Да, честно говоря, умные разговоры о книгах, об искусстве, архитектуре и истории не очень-то и занимали Матвея. Иногда он ловил себя на том, что совершенно не слушает увлеченное щебетание Лизы, а просто чисто по-мужски любуется красотой ее лица, изяществом мягких линий фигуры, каждым движением, жестом, поворотом головы… Он вдыхал слабый аромат свежести, исходящий от девушки, ловил теплый запах ее волос, напоминающий о жарком весеннем солнце, и чувствовал себя почти по-мальчишечьи счастливым — ничего подобного ни с Зинаидой, ни с другими женщинами ему испытывать не приходилось. Оказывается, иногда для счастья вполне достаточно просто идти рядом с любимой девушкой и слушать негромкое журчание бархатистого голоса…
Наверное, прикидывал Матвей, это и есть любовь — та самая, настоящая, о которой столько книжек напридумывали писатели и поэты. Когда ни есть, ни пить неохота, а все мысли только о ней — единственной и лучшей из всех.
Медленно загребая веслами, Дергачев слегка улыбнулся: конечно же, насчет «ни есть, ни пить» он слегка преувеличил, но в целом все именно так и было, Лиза теперь занимала, по сути, центральное место в его жизни, отодвигая на задний план и службу, и все остальное. Но при этом он все-таки не забывал, где и кем работает, и не без некоего внутреннего содрогания тщательно гнал от себя мысль о том, что может произойти, если милая и славная девушка по фамилии Корнеева вдруг узнает, кто он такой на самом деле. Пока же Лиза, со слов Матвея, считала, что служит он в НКВД обычным шофером и возит не самого большого, но достаточно серьезного начальника…
— Кстати, а что это за стихи ты сейчас читала? — выгребая к берегу, где у пристани покачивались на воде прикованные цепями прогулочные лодки, спросил Матвей.
— Это «Гамлет» Шекспира, товарищ чекист, — насмешливо прищурилась Лиза и добавила: — В переводе Месковского.
— «Жизнь или смерть… а смерть есть сон!» — задумчиво повторил он и кивнул: — Красиво!
— Ну, нет, — смеясь, покачала головой Лиза, — пусть это и трижды красиво, но я такому сну все-таки предпочитаю жизнь! Жизнь, в которой есть весна, солнце, вот это деревянное корыто, которое по какому-то странному недоразумению называют лодкой, и ты — грозный чекист, которого я и сама не знаю, за что люблю.
— «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань», — помогая Лизе выйти из лодки, грустно усмехнулся Дергачев. — Ты на это намекаешь? Мы, барышня, тоже ведь кое-какие стишки знаем — читывали-с!
— Ну, ты и нахал! Назвать великие строки гениального Пушкина «стишками» — это верх неприличия и просто ужасно. Все, прощайте, сударь! И не смейте прикасаться ко мне — отныне вы в опале!
— В опале так в опале, — покладисто кивнул Матвей и тут же, шутливо оглянувшись по сторонам, обнял Лизу и поцеловал. — Прости, проводить уже не успею — на службу опаздывать никак нельзя. Я тебе позвоню, — как только освобожусь…
Стоя у окна на задней площадке трамвая, он смотрел, как медленно уплывает от него машущая бело-зеленой веткой фигурка, и вдруг почувствовал, что его накрывает темная волна тяжелой усталости, смешанной со страхом, — почему-то подумалось, что Лизу он видит, может быть, в последний раз. И дело вовсе не в том, что им грозит какая-то реальная опасность или несчастье, просто сейчас все у них настолько хорошо, что поневоле вспомнишь о судьбе, которая терпеть не может однообразия и к любому светлому пятнышку так и норовит прилепить безобразную чернильную кляксу.
На следующее утро Дергачев, только-только вернувшийся со службы, смертельно усталый и мрачный, едва успел снять ремни с кобурой и сбросить гимнастерку, как услышал в коридоре голос соседки Адели Карловны, служившей в каком-то из театров капельдинером, или попросту билетером:
— Молодой человек! Товарищ Дергачев! Я знаю, вы уже дома. Вам телефонирует молодая дама с очень приятным голосом! На вашем месте я бы поспешила — неприлично заставлять даму ждать. И, по-моему, она очень взволнована.
Матвей вполголоса матюгнулся, но тут же сообразил, что звонить ему может, пожалуй, только одна дама, и поспешил к общему телефону, висевшему в коридоре. В ответ на горящий любопытством взор капельдинерши суховато буркнул: «Спасибо!», за что был награжден благосклонным кивком.
В трубке действительно послышался голос Лизы — явно растерянный и, похоже, заплаканный: «Матвей, папу арестовали…»
Глава семнадцатая
Москва, май 1937 года
На международной Парижской выставке.
Париж, 26 мая. ТАСС. Советский павильон на международной Парижской выставке вызывает всеобщее восхищение посетителей. В нем собрано так много интересного, что у многих стендов приходится ожидать, чтобы тщательно рассмотреть выставленные экспонаты. Большое внимание посетителей привлекла картина художника Герасимова «Сталин на XVI партийном съезде». Всеобщее изумление вызывает прекрасно выполненная диаграмма распространения высшего образования в Советском Союзе по сравнению с царской Россией.
Матвей ждал этого звонка. Ждал и боялся. И надеялся, что он не прозвучит, хотя и понимал, что все его надежды — всего лишь смешная глупость и самая обычная трусость. Конечно же, в этой ситуации Лиза обязательно должна была позвонить ему — кому же еще…
И томилось-немело все внутри, и разрывали душу тоска, отчаяние и сознание собственного полного бессилия и невозможности что-либо изменить. Сейчас от него решительно ничего не зависело — бездушная машина с ее стальными шестеренками была сильнее. И при всем желании сделать Дергачев ничего не смог бы, кто он против Системы? Так, даже не мелкий винтик — крохотная пылинка.
Хотя, пожалуй, и размышления о жестокости бездушной машины являлись не более чем уловкой и жалкой попыткой оправдать свое бездействие. Самому-то себе в глубине души Матвей мог признаться честно: даже если бы он носил знаки различия комиссара Государственной безопасности, то и в этом случае предпринимать ничего не стал бы. И причина такой позиции была проста и понятна: отец Лизы, Георгий Владимирович Корнеев, был арестован по «контрреволюционной» 58-й статье. Взяли папашу, по мнению Дергачева, вполне справедливо, и, скорее всего, его вина впишется в пункты три и четыре: «Сношения в контрреволюционных целях с иностранным государством или отдельными его представителями…» Что за это чаще всего бывает, известно: расстрел. И хорош он был бы чекист, если бы бросился сейчас оправдывать-выгораживать и спасать врага народа!
Больше всего сейчас Матвею хотелось отбросить все тягостные мысли, выпить стакан водки, упасть на кровать и с головой накрыться одеялом — как в детстве, когда уютная темнота казалась надежной защитой от любой беды и напасти…
Поделиться книгой: