Помоги проекту - поделись книгой:
— Не, товарищ лейтенант, я же за рулем, — помотал головой Матвей и, выудив из мятой пачки «беломорину», чиркнул спичкой. — Я лучше курну.
— Ну, как хочешь, мне больше достанется! За рулем, говоришь, нельзя? Ха, так на подножке можно. Или, например, на полметра от машины отойти… Ладно, шучу я! Рули себе спокойно. А я хлебну… Устал, как собака! Забыл уже, когда нормально высыпался… — Лейтенант тоже закурил и, выпуская облако дыма в приоткрытое лобовое стекло, сказал явно подобревшим голосом: — А ты молодец! И машину ведешь ровно, уверенно, и вопросов бабских не задаешь. Умеют у нас подбирать кадры, умеют! Сам-то откуда?
— Из Воронежа, — коротко ответил Дергачев, вести длинные и пустые разговоры «за жизнь» ему вовсе не хотелось. Тем более с совершенно незнакомым человеком из органов.
— В общежитии живешь?
— Да, в этом… Что в переулке. Черт, все забываю!
— Варсонофьевский?
— Ну да, он самый!
— Ничего, скоро все выучишь-запомнишь…
Через пару недель Матвей действительно твердо знал несколько основных маршрутов и колесил по столице, не дергаясь и не вздрагивая при каждом трамвайном звонке или трели милицейского свистка.
А в конце июля завгар подошел к Дергачеву и, обдавая уже привычным запахом застарелого перегара, буркнул:
— Сдавай машину и принимай другую. Четыре новых «газона» дали — одного приказано тебе отдать. Смотрю я, непрост ты, парень…
Глава тринадцатая
Москва, август 1936 года
Гнилые либералы — пособники врагов.
Выражая волю многочисленного советского народа, карающая рука пролетарского правосудия опустилась на головы злодеев из троцкистско-зиновьевского центра. Участники этой шайки разоблачены, осуждены Военной коллегией Верховного суда СССР и уничтожены. Трижды проклятые продажные агенты фашизма, изменники социалистической Родины — Зиновьев, Каменев, Евдокимов, Бакаев, Мрачковский, Тер-Ваганян, Смирнов, Дрейцер, Рейнгольд, Пикель, Гольцман, Фриц Давид, Ольберг, Берман-Юрин, Лурье М., Лурье Н. — расстреляны. С огромным удовлетворением воспринял советский народ и рабочий класс всего мира справедливый приговор Военной коллегии Верховного суда СССР.
Пленум Центрального Комитета КП (б) Грузии
Товарищу Сталину.
Дорогой товарищ Сталин! К тебе, наш родной отец и учитель, к тебе, великий вождь коммунизма, обращаем мы от имени большевиков и трудящихся Грузии нашу горячую любовь, преданность и самоотверженную готовность неуклонно бороться, каплю за каплей крови отдавать всю свою жизнь за новые победы социалистической пролетарской революции…
Новенькому «Газ-А» Матвей обрадовался больше, чем присвоению ему звания младшего лейтенанта Госбезопасности. Хотя и почетное, солидное звание, в официальных документах именовавшееся «специальным», грело душу и, конечно же, тешило самолюбие Дергачева. Да и как не гордиться, если звание соответствовало армейскому старшему лейтенанту!
Машину Матвей тщательно проверил, смазал все, что должно было быть смазанным, отмыл до зеркального блеска. Двигатель настроил так, что на холостых оборотах он не рокотал, а сыто урчал, совсем как кот, вволю наевшийся ворованной сметаны. У завхоза выпросил несколько кусков списанной ковровой дорожки и выкроил красивые коврики на пол, машина сразу приобрела солидность и почти домашний уют в просторном салоне. «Хоть самого наркома вози!» — довольно прикидывал Матвей.
Правда, возить младшему лейтенанту предстояло, конечно же, не наркома, генерального комиссара Госбезопасности, товарища Ягоду, а старшего майора Медведева, тоже далеко не последнего человека в НКВД…
В один из первых же дней Медведев, усаживаясь в машину, коротко приказал: «Домой!» Дергачев понятливо кивнул и нажал на стартер. После недолгой езды по улицам остановился у подъезда дома, в котором большинство квартир занимали ответственные работники наркомата. Медведев вышел из машины и скрылся за дверью подъезда. Отсутствовал недолго, вернулся с небольшим чемоданчиком, снова сел на свое начальственное место и скомандовал: «Теперь на проспект! Там прямо — до самого конца. Дальше — скажу…»
Матвей послушно тронулся с места и покатил по московским улицам, сосредоточенно посматривая по сторонам и тщательно соблюдая все правила дорожного движения — это давно стало для него одним из принципов. По дороге, искоса поглядывая на начальника, по привычке просматривающего какие-то бумаги и дымящего «Казбеком», он вспоминал рассказы шоферов из спецгаража о том, что товарищ Сталин ездит только на заднем сиденье — и никогда рядом с водителем. Также ребята утверждали, что курит Генеральный секретарь ЦК ВКП (б) трубку, которую набивает табаком из папирос «Герцеговина флор», изготовленных для него по спецзаказу.
«Газик», повинуясь указаниям Медведева, выкатил за пределы Москвы, немного покружил по каким-то типично сельским дорогам, еще сколько-то проехал в тени соснового леса и, наконец, остановился неподалеку от небольшой речки.
Старший майор неторопливо выбрался из машины, потянулся, разминая затекшую спину, и приказал:
— Собери-ка дровец, да чемоданчик из машины достань!
Через минут двадцать на полянке горел, задорно потрескивая и стреляя угольками, маленький костер, а на расстеленном старом одеяле была выставлена бутылка водки и разложена закуска.
— Ну что, Матвей Федотыч, давай по маленькой за твое новое звание! — наливая в кружки граммов по сто, предложил Медведев. — Заодно и поговорим маленько.
Он выпил, бросил в рот ломтик сыра и, одобрительно кивая, закурил папироску. Матвей из кружки лишь пригубил, отговариваясь тем, что ему еще рулить обратно. Зато с удовольствием расправился с несколькими кружочками копченой колбасы и парой пластиков сыра, после чего, следуя примеру старшего майора, задымил своим «Беломором».
— Не пьешь — это правильно. — Медведев, слегка морщась и отворачиваясь от дыма, подбросил в костер несколько сухих веток. — Иногда, конечно, можно, но имей в виду — загульного пьянства не потерплю. Да ты, я думаю, помнишь… И еще несколько правил запомни! В общем-то ничего нового — то же, что и в Воронеже. Где ездили, с кем встречались, о чем говорили — посторонним никогда и никому! Шофера, как ты понимаешь, всегда много чего слышат-знают, но болтуны на этой работе не задерживаются. В моем кабинете тоже ни слова лишнего — как говорили древние, и у стен есть уши, понял, нет? Наедине — как сейчас вот — можешь говорить свободно и называть меня попросту: Алексей Петрович. Но на людях — только по званию! Все должно быть строго по уставу. И никакого разгильдяйства: сказано подать машину к восьми — к восьми ноль-ноль и стой у подъезда! Да что я прописные истины тебе втолковываю, сам все это знаешь не хуже меня… — Он налил в свою кружку, выпил, снова закурил и, окинув Дергачева испытывающим взглядом, продолжил: — Ты не первый день замужем — понимаешь, что вся оперативная работа держится на «стукачах». Вызовут и тебя — даже не сомневайся. Прикажут за мной присматривать и отчеты писать. Этим ребятам можешь говорить почти все, но с умом, понял? Не отказывайся, пиши все как есть — мне скрывать нечего… Да ты ешь, ешь, на меня не смотри! Да, пожалуй, и все. В общем, если какие вопросы или непонятно что — спрашивай, не стесняйся. Кстати, что там у тебя с Зинаидой? Съездил — и что? Приедет?
— Да в общем-то ничего. — Матвей поджал губы и отвел взгляд. — Поехал я, этот… сюрприз хотел сделать. Духи купил, гостинцы московские. Пришел домой, а там… В общем, Зинка с Сидоровым нашим в кровати. Сюрприз, можно сказать.
— Понятно, — сочувственно хмыкнул Медведев. — И что дальше?
— Ну, сначала хотел я, честно говоря, морду обоим набить. — На лице Дергачева проскользнула кривая улыбка. — А потом глянул еще разок на них: оба перепуганные, жалкие такие… Сидоров без формы тощий, синий — как заморыш какой. В общем, плюнул я, развернулся и ушел. Но на развод подавать не стану — пусть сама бегает, если ей надо. Знаете, Алексей Петрович, я даже и сам удивился: оказывается, мне все равно, где и с кем она! Ну, или почти все равно…
— Понимаю, — уже деловито кивнул старший майор, снова наливая в кружку, — бывает. А ты все правильно сделал — лишний шум нам ни к чему. Сидоров, конечно, скотина, но… Плюнь и забудь! А хорошую девушку ты еще встретишь, поверь, не все женщины такие, как Зинка твоя. Ну, ты еще поешь, если хочешь, а я пройдусь, подышу. Не часто получается вот так: с костерком, у речки… Работы столько, что лица своих домашних забывать начинаешь. А скоро будет еще больше! Чувствую я, ждут нас большие перемены, мать их…
Почти те же самые слова о грядущих переменах Матвей услышал чуть позже из совсем других уст, правда, при несколько иных обстоятельствах.
А пока Дергачев с Медведевым еще пару часов посидели у костра, потом водитель с удовольствием поплескался в неглубокой речке, а старший майор полюбовался закатом, невесело думая о чем-то своем. Уже в сумерках Матвей собрал остатки еды, аккуратно засыпал костер песком, и через несколько минут машина, поблескивая желтым светом фар, покатила в сторону Москвы…
Лето тридцать шестого в Москве и ее окрестностях выдалось на удивление жарким — термометры показывали тридцать семь, словно обгоняя время и неким мистическим образом показывая, что страну ждут еще более жаркие и тяжелые времена. Правда, об этих грядущих потрясениях в Советском Союзе знали пока еще лишь несколько человек, одним из которых, по странной иронии судьбы, стал и Матвей Дергачев.
Голуби расхаживали по площадям столицы, раскрыв клювы, собаки спасались от немыслимой жары в жидкой тени зданий и городской зелени, все живое тянулось к обманчивой прохладе лесов и подмосковных озер, рек и речушек. Не были исключением и работники наркомата внутренних дел, как только выдавались несколько часов свободного времени, Медведев усаживался в машину и коротко командовал: «На наше место!» А в один из последних дней августа Дергачев и его начальник попали на пикник, устроенный по приказу первого заместителя наркома, комиссара Государственной безопасности первого ранга Якова Агранова.
Гуляли широко: грузовик доставил столы, стулья и лавки, разбили несколько палаток и натянули парусиновые навесы, горели костры, патефон голосом Лещенко скрипуче напевал про черные глаза, которые непременно должны кого-то там погубить.
Матвей наскоро перекусил за отдельным столом, накрытым для шоферов и обслуги, и вернулся к машине, надо было проверить вдруг забарахлившие свечи и продуть-прочистить заметно гревшийся радиатор. Купаться было лень — все равно через десяток минут вся спина становилась мокрой от пота. В волейбол играть с другими шоферами Дергачев стеснялся — просто не умел.
Копаясь в моторе, он частенько бросал внимательный взгляд на Медведева, сидевшего неподалеку от замнаркома, и прислушивался к здравицам, звучавшим за начальственным столом. Естественно, чаще всего пили за здоровье товарища Сталина.
— Товарищи, минуточку внимания! — Агранов, на груди которого поблескивали два ордена Красного Знамени, а в петлицах солидно алели четыре ромба, поднялся и, оглядывая собравшихся посерьезневшим взглядом, негромко постучал вилкой по рюмке с коньяком, которую сжимал в твердых длинных пальцах. — Этот замечательный напиток, произведенный нашими славными виноделами советской Армении, я хочу выпить за здоровье нашего великого вождя, отца и учителя, гениального продолжателя дела Ленина, вдохновителя и организатора наших замечательных побед, лучшего друга наших славных органов, стоящих на страже завоеваний Октября! И мы, чекисты, продолжатели дела товарища Дзержинского, не пожалеем ни сил, ни самой жизни для защиты завоеваний социализма в нашей великой стране, в первом в мире государстве рабочих и крестьян! За нашу сталинскую Конституцию, товарищи! За здоровье великого товарища Сталина! Ура!
Пока над поляной витало дружное «ура», Дергачев равнодушно наблюдал, как большая часть его товарищей усиленно налегает на выпивку и закуски — и никакая жара им нипочем. Он добродушно усмехнулся, вытер темные от масла руки, выудил из пачки «беломорину» и с наслаждением закурил, прислушиваясь к организму и прикидывая, что, пожалуй, надо бы сбегать в кусты по мелким надобностям.
Лес лениво шевелил донельзя уставшей от жары листвой, где-то попискивали невидимые птахи, которых нахально перекрикивала беспокойно вертевшаяся на макушке елки сорока, остро и душно пахло разогретой травой и мхом, устилавшим открытую солнцу болотистую проплешину среди зарослей. Между кочками кустилась голубика. Матвей собирал крупные матово-сизые ягоды в ладонь и, по-детски жмурясь от удовольствия, отправлял в рот.
— …так с ним точно все решено? — Рука Дергачева замерла на полпути, услышав в нескольких метрах от себя голос, только что провозглашавший здравицу вождю.
Второй голос — Матвею незнакомый — отозвался негромко, но по-хозяйски уверенно:
— Да, все точно, точнее не бывает. Хозяин вот-вот сковырнет его к чертовой матери! И лагерь нашему Большому Генриху, будь уверен, не грозит — слишком уж много наш старый друг знает, слишком многое на него завязано.
— А что там с письмом Томского?
— Ты про предсмертное послание? Суки, даже застрелиться без дешевого балагана не могут! Хозяин поручил мне разобраться, что там правда, что нет. А там и разбираться было не в чем, все совершенно ясно говорит о том, что и Томского вербовал, и во главе всей этой паскудной компании стоял один и тот же человек — Ягода! Так что думай сам, чем это все закончится…
Дергачев попросту окаменел в своем убежище, чувствуя, как от ужаса немеет затылок и холодеет спина. А если сейчас кто-либо из этих двоих заметит его, что тогда? Вытащат за шкирку из кустов, как щенка, и попробуй докажи, что все произошло совершенно случайно и ты не подслушивал! В голове Матвея уж гремел грозный и беспощадный голос того, второго: «Кто подослал?! Признавайся, сука, или хуже будет!»
Агранов спрашивал что-то еще, но собеседники, видимо, удалялись все дальше, поскольку что-либо разобрать было уже невозможно. Он с трудом перевел дыхание, выждал еще несколько минут и, стараясь не хрустнуть ни единой веточкой, не шумнуть, покинул опасное место и вернулся к машине. Лишь обессиленно привалившись к нагретому боку «газика» и задымив «беломориной», Матвей почувствовал, что дикий страх наконец-то помаленьку разжимает свои холодные мерзкие лапки.
Он все еще возился с машиной, когда чуть в стороне зазвучали выстрелы. Оказалось, что мужикам, крепко подогретым спиртным, надоели невинные забавы вроде волейбола, товарищи решили проверить, кто же из них лучший стрелок.
Метров за двадцать пять от накрытых столов стоял табурет, на котором вызывающе поблескивала пустая бутылка из-под водки. Видимо, потому что содержимое горело в желудках стрелков, попутно отдавая в голову, в цель пока никому попасть так и не удавалось. Возбужденно переговариваясь и подначивая друг друга, мужики палили раз за разом, но результат, к общему смеху и стыду, оставался нулевым. Матвей тоже заинтересовался импровизированным чемпионатом и подошел поближе к стрелкам.
— А ты, боец, что это ухмыляешься? В сторонке стоишь… Или стрелять не умеешь? — На него насмешливо смотрели умные и злые глаза невысокого мужчины в белой летней гимнастерке без знаков различия. — Что молчишь, язык проглотил?
— Никак нет, — непроизвольно вытянулся в струнку Матвей, чувствуя, как по спине снова пробегает легкий холодок. Улыбка мигом сползла с его лица. Голос! Тот самый, второй, что недавно так начальственно разговаривал с самим Аграновым! Значит, этот пышноволосый коротышка далеко не простой начальник, если комиссар Государственной безопасности первого ранга, замнаркома разговаривает с ним как с равным — нет, пожалуй, даже как со старшим по званию. — Не проглотил. И стрелять умею.
— Да ты, я вижу, к тому же еще и трезвый! Почему не пьешь? Не умеешь? Или товарищей своих не уважаешь и пить с нами не хочешь?
— Никак нет! — отрапортовал Дергачев. — Просто за рулем не пью — правило у меня. Чтоб в аварию, не дай бог, не попасть. Начальство ведь вожу — дело важное и ответственное. А товарищей я, конечно, уважаю!
— Молодец! Ну, раз уважаешь, то бери в руки «наган» и вперед — на исходную! Попадешь, поддержишь честь наркомата — награжу! Промажешь — попрошу товарища Агранова, чтобы он тебя на месяц в дворники перевел. Не умеешь с револьвером, маши метлой, сукин сын!
Матвей взглядом отыскал Медведева, тот, к счастью, оказался рядом и в ответ на немой вопрос подбадривающе кивнул.
Дергачев вышел на исходную позицию, сопровождаемый нетрезвыми выкриками товарищей, вытащил из кобуры «наган» и, почти не целясь, выстрелил — пуля вдребезги разнесла бутылку.
— Да ты, я смотрю, и правда молодец! — Мужчина, слегка качнувшись, легонько стукнул его по плечу. — Так, продолжаем наш чемпионат! Усложняем задачу: табурет отнести еще шагов на десять, а вместо бутылки пусть будет папиросная пачка! У кого есть пустая?
Сразу несколько рук услужливо протянули пачки — кто пустую, а кто, сгоряча, и полной не пожалел. Матвей посерьезнел и расслабленно встряхнул руками. После чего медленно поднял револьвер и, затаив дыхание, плавно потянул за спусковой крючок. Ударил выстрел — пачка, пробитая пулей, слетела с табуретки.
— Да ты просто Вильгельм Телль! — В нетрезвых глазах незнакомца плескался настоящий азарт. — А в коробок спичечный сможешь?
— Можно попробовать, — солидно кивнул Дергачев, выбрасывая из барабана стреляные гильзы и перезаряжая «наган».
Через несколько минут он, чувствуя напряженный звон во всем теле, медленно поднял руку с зажатым в пальцах револьвером. Придержал дыхание, точно совместил мушку и прорезь прицела и на короткое мгновение замер. Выстрел! Коробок постигла участь папиросной пачки…
— Вот, товарищи, учитесь! Берите пример с… как там тебя?
— Матвей Дергачев!
— С товарища Дергачева, — кивнул мужчина и, поворачиваясь к толпившемуся позади рубежа начальству, поинтересовался: — Чей боец?
— Мой, Николай Иванович! — с готовностью отозвался Медведев. — Хороший парень, надежный.
— Коммунист?
— Так точно, с двадцать четвертого! — ответил Матвей, вновь принимая стойку «смирно».
— Молодец, товарищ Медведев! Достойные кадры умеешь подбирать. Вольно, Дергачев! Приз за мной — Ежов никогда ни о чем не забывает. А теперь, товарищи, по-моему, пора и выпить, хватит патроны без дела переводить. Не по-хозяйски это!
Серебряные часы с гравировкой «Тов. Дергачеву за отличную стрельбу. Наркомвнудел СССР Ежов» Матвей получил чуть позже, в октябре. На тот момент Ягода — Большой Генрих — был снят с поста наркома внутренних дел и назначен наркомом связи. В январе тридцать седьмого главный строитель Беломорского канала, «первый инициатор, организатор и идейный руководитель социалистической индустрии тайги и Севера» вылетел и из этого кресла, был исключен из партии, а в конце марта арестован. Настали новые времена…
Глава четырнадцатая
Москва, Лубянка, декабрь 1936 года
Московский процесс троцкистско-зиновьевского центра разоблачил до конца преступную банду убийц, от рук которых погиб пламенный большевик дорогой Сергей Миронович Киров. «Если враг не сдается, его уничтожают», — сказал великий пролетарский писатель Максим Горький. В этих словах выражена воля многомиллионного народа — до конца уничтожить, искоренить наемников международного фашизма, смести их с лица земли. Всемерно усилим бдительность в своей работе, на каждом участке социалистического строительства! Выше идейную вооруженность, дисциплину, ленинско-сталинскую непримиримость к врагу! Никакой пощады трижды проклятым троцкистским мерзавцам!
Дергачев, стараясь не стучать каблуками сапог, держался чуть сзади и слева за деловито шагавшим по скуповато освещенным коридорам и переходам внутренней Лубянской тюрьмы сопровождающим.
Этаж за этажом, изолированные друг от друга отсеки, окованные железными листами двери с квадратами окошек и решетки, решетки, решетки. Невыветриваемые запахи карболки, казенной сапожной ваксы и кислых щей… И тишина. Тишина особая, в которой даже приглушенные звуки неторопливых шагов звучали чуть ли не кощунственно. Окрашенные в серый стальной цвет прочные стены надежно защищали тайный мир Лубянки от мира большого, напоминавшего о себе лишь иногда доносившимся лязгом и звонками трамваев на Мясницкой.
Спускаясь по чуть выщербленным ступеням с этажа на этаж, Матвей вспомнил, что примерно такую же тишину он уже встречал — в красно-ковровых коридорах обкома партии. Только в обкоме она была какой-то сдержанно-торжественной, вызывающей легкий трепет в душе, а тишина здешняя непонятным образом рождала ощущение собственной малости, неуверенности и страха — страха навсегда остаться в этих стенах и уже никогда не увидеть ни солнца, ни яркого голубого неба, ни радостных лиц людей на веселых весенних улицах, по которым, деловито трезвоня, ходят красно-желтые трамваи…
— Пришли, — сухо сообщил сопровождающий. — Значит, так… Становись вот здесь, в углу. И ждем. Как самочувствие? Справишься? Помогать не придется?
— Все в порядке, товарищ старший лейтенант, справлюсь!
— Все помнишь? — Старший лейтенант, мужчина лет сорока в круглых учительских очках, пытливо и строго посмотрел на Дергачева.
— Так точно, помню!
— Ну, все, тогда ждем. Если что, не переживай, я здесь…
Матвей достал из кобуры «наган», расслабленно опустил руку с револьвером и приготовился ждать. Несмотря на все заверения, небольшой трепет он все же испытывал. Но это не был страх или неуверенность в своих силах — младший лейтенант всего лишь слегка опасался, что не сумеет выполнить задание настолько точно и четко, как от него требуется…
Минута шла за минутой, повинуясь быстрому бегу секундной стрелки, и Матвей невольно вспоминал, как три дня назад его вызвали в неприметный кабинет, в котором находились двое мужчин, естественно, в форме НКВД.
— Товарищ капитан Госбезопасности, младший лейтенант Дергачев прибыл по вашему приказанию!
— Проходи, лейтенант, присаживайся… — Коренастый красивый капитан с двумя знаками почетного чекиста и орденом Красной Звезды на гимнастерке отодвинул в сторону тоненькую папку и, выдержав небольшую паузу, продолжил: — Есть мнение, товарищ Дергачев, что вам, как коммунисту и надежному, не раз проверенному в серьезном деле сотруднику, можно доверить выполнение важного правительственного задания. Что вы на это скажете?
— Готов выполнить любой приказ, товарищ капитан! — Голос Матвея был тверд и звучал уверенно — как и положено по уставу.
— Готов — это хорошо, — поправляя круглые очки, негромко произнес второй — старший лейтенант с неприметной внешностью сельского учителя. — Или все же есть какие-то сомнения, неуверенность в своих силах? Может быть, проблемы со здоровьем?
— Никак нет, товарищ старший лейтенант! Я здоров! И готов выполнить любое задание партии и правительства.
— Это хорошо, — кивая, повторил за «учителем» коренастый, неторопливо закурил и, указывая взглядом на папку с личным делом, сказал: — Член ВКП (б), хорошая армейская характеристика, почти не пьешь — да ты, я смотрю, просто золото какое-то… Ладно, а теперь, «золото», подпиши-ка вот эту бумагу!
Дергачев послушно взял предложенную ручку, обмакнул перо в чернильницу и, почти не глядя, подписал официальный документ о неразглашении государственной тайны. Сколько подобных бумаг с устрашающими лиловыми грифами он уже подписывал — так одной больше, одной меньше!
— А теперь о деле. — Капитан сильным движением раздавил в пепельнице окурок и легонько прихлопнул ладонью по столешнице. — Дело, сразу скажу, не самое простое и далеко не каждому по плечу… Надо будет приводить в исполнение приговоры, я имею в виду высшую меру. То есть, попросту говоря, расстреливать врагов народа и прочих преступников. Как, Дергачев, хватит духу, не подкачаешь? Если чувствуешь неуверенность, лучше сразу скажи!
— Я готов, товарищ капитан, — твердо повторил Матвей, чувствуя, как между лопатками пробегает легкий холодок. — Выполню любое задание партии и командования!
— Что ж, тогда немного о деталях… Чтоб ты не сомневался, — жестко усмехнулся коренастый, — скажу, что исполняем мы приговоры, утвержденные высшими судебными органами СССР. Так что расстреливать придется действительно преступников, по которым пуля плачет. Обо всем остальном тебе расскажет товарищ Мангулис — как, что, где и прочее…
Мангулис, несмотря на обманчивую внешность тихого учителя, оказался мужиком знающим, дельным и жестким. Старший лейтенант объяснил Дергачеву все нюансы и тонкости процедуры исполнения, провел по коридору, по которому приговоренные делали последние в своей жизни шаги, рассказал и показал, как и куда надо целиться, чтобы смерть наступила практически мгновенно и крови было как можно меньше.
— Стрелять будешь из «нагана». Целиться надо вот сюда. — Мангулис ткнул жестким пальцем в затылок Матвея. — Запомнил? Не промажешь?
— Так точно, запомнил! Не промажу, товарищ старший лейтенант.
— Ну да, это же не с тридцати метров в спичечный коробок палить… — блеснула за стеклами очков насмешка…
Дергачев услышал условный звяк связки ключей и голос охранника, командующего: «Прямо! В конце коридора направо!» Он внутренне подобрался и слегка пошевелил пальцами, сжимающими револьвер.
— Направо! Проходим, не задерживаем! Вот черти косорукие, краску разлили!
В узкий коридор вошел мужчина в серой арестантской робе. Шаг, второй, третий. Чуть замешкался, наступая на слой рассыпанных по полу опилок.
Поделиться книгой: