Помоги проекту - поделись книгой:
Завтра же… Нет, сегодня сниму копию, а оригинал свезу и положу в банковскую ячейку! Береженого бог бережет, или волк в один и тот же капкан…
Глава одиннадцатая
Воронеж, декабрь 1935 года
ЦК ВКП (б) осудил неправильную линию Наркомпроса РСФСР, в результате которой советская школа не имела стабильных, общепринятых и удовлетворяющих требованиям науки учебников.
В 18-й раз Советская страна и мировой пролетариат подводили итоги невиданной в мире борьбы, невиданной в мире революции. Замечательные итоги! Они со всей яркостью сказались в исключительно радостных демонстрациях на улицах городов и сел страны. Это были демонстрации радости и счастья нашего народа, гордости и мощи, изобилия и спокойной уверенности в своих силах, величайшей преданности делу ленинизма и готовности к новым победам.
— Сидоров, тебя к начальнику! — Матвей без особого любопытства скользнул взглядом по мрачноватой камере для допросов со стандартным набором из стола, табурета, привинченных к бетонному полу, и сиротливой лампочки под жестяным козырьком.
За столом расположился следователь, нещадно дымивший «беломориной», а на табурете, понурив голову, бочком примостился допрашиваемый. Чекист, обладавший внешностью киногероя — хоть сейчас на плакат, прославляющий отважных продолжателей дела товарища Дзержинского! — представлял собой полную противоположность человеку, сидящему перед ним. Дергачев опытным глазом мгновенно оценил и серо-стандартную внешность допрашиваемого, и щуплую фигуру, и испуганно-затравленное выражение в глазах. Точнее, в одном глазу, второй сейчас вряд ли что видел, поскольку заплыл из-за большущего кровоподтека.
«Похоже, досталось мужику крепко: вся рожа наперекосяк, грудь кровью забрызгана, наверное, этот придурок ему и нос сломал! А дядя-то, скорее всего, из культурных», — с легким сочувствием подумал Матвей, а вслух поинтересовался:
— Опять арестованных мордуешь? Не надоело лютовать-то? Смотри, влетит от начальства! Попадешь под горячую руку, могут ведь и из органов попереть!
— Не попрут! — Сидоров зло сплюнул и неприязненно покосился на товарища: — Думаешь, начальство не знает? Да знают они все. А как прикажешь по-другому, если то же начальство требует следствие заканчивать за десять дней — не больше! Прошлогодние изменения в УПК насчет расследования дел о террористических организациях и терактах против работников Советской власти читал? Указ, между прочим, не председатель колхоза «Гнилой хомут», а товарищи Калинин и Енукидзе подписали. Десять дней! И начальству плевать, каким способом я добьюсь признания от всякой сволочи вроде этого гада. Ты вот у нас правильный весь, как устав! А я посмотрел бы, как у тебя получится культурными уговорами чего-нибудь добиться. Но сразу скажу: ни хрена у тебя не получится! Будет твой подследственный посмеиваться над тобой, как над дураком последним, и просто время тянуть. А так — раз, два, готово! Вот потому-то Сергея Ивановича Сидорова на этой серьезной должности держат, а ты, правильный такой и жалостливый, баранку крутишь! — На красивом лице следователя расплылась довольная улыбка.
— Да, Сергей Иванович, куда уж мне до тебя! — хмыкнул Дергачев. — У тебя и кулак вон какой, и бабы тебя любят — в общем, красавец. Быть тебе наркомом! Если к стенке раньше не поставят.
— Ну, ты шути, да не зашучивайся! Много понимаешь! Наркомом не наркомом, а по званию-должности все постарше тебя буду. Так что крути свои гайки и не лезь, куда не надо, умник хренов! — Сидоров нажал кнопку вызова конвоя, собрал бумаги в папку, потом в раздумье посмотрел на допрашиваемого и предложил: — Слушай, пока конвойные дотопают, сто лет пройдет. Я к начальнику, а ты побудь с этим, а? Не бойся, он у нас человек тихий, интеллигент, мать его…
— А за что его? Гайки на железной дороге скручивал? — Матвей вспомнил недавно прочитанный рассказ Чехова и улыбнулся. — Или коровам в ясли стекло подсыпал?
— Кто ж ему даст гайки скручивать — там же охрана. — Следователь, похоже, чтению классиков предпочитал другие занятия — попроще. — Там, брат, дела похуже всякого стекла и гаек. Этот гад в школе работает! Представляешь, чему он мог детишек научить? В общем, собирались они по субботам — вроде как на вечеринки. Патефон, винцо, танцульки. А сами, под шумок, труды Троцкого изучали — и подробненько все, с карандашиком в руке, пометочки делали. И главврач второй горбольницы там же вертелся со своей полюбовницей, между прочим. Помнишь второго секретаря горкома, что в июле помер? Их рук дело! В общем, подпольная террористическая организация налицо!
— Так секретарь вроде ж от сердца помер? — с сомнением покачал головой Дергачев. — То ли инфаркт, то ли еще что такое…
— Ха, думаешь, все так просто? Не-ет, там точно убийством пахнет! И я не я буду, если всю их компанию на чистую воду не выведу! Так, заболтался я с тобой — все-все, бегу к Медведеву! А ты побудь тут, ладно? И где этот чертов конвой шатается?
— Да побуду, побуду, беги!
Едва в коридоре затихли шаги следователя, мужчина с трудом вскинул голову и, опасливо косясь на дверь, что-то торопливо зашептал разбитыми губами. Матвей недоуменно вскинул бровь и прислушался.
— Товарищ, товарищ военный, помогите! Спасите! Ради бога, прошу вас… Я вижу, вы хороший человек! А этот зверь… Он же изверг, он, в конце концов, убьет меня. Нас пытают! Прошу вас, умоляю, сообщите об этом вашему руководству, в ЦК, товарищу Сталину, наконец! Ведь это произвол, царская охранка какая-то!
— Ну-ну, вы со словами-то поосторожнее, — неприязненно скривил губы Дергачев. — Не надо порочить наши органы! Это книжки Троцкого вас научили? Или еще какие? Слова он тут говорит… Да за одно это уже можно к стенке ставить, не то что за убийство секретаря горкома партии!
— Господи, да какое убийство?! — Мужчина как-то по-детски всхлипнул, в глазах его плескались отчаяние и мольба, а по щекам текли слезы. — Он сам умер, совершенно естественной смертью, как же вы не понимаете?! И изучение трудов этого мерзавца Троцкого — полная чушь! Да, когда-то я купил книгу, и читал ее, и пометки делал, все верно. Но это было давно. Давно — тогда Троцкий еще считался верным ленинцем и создателем Красной армии! А потом я поставил книжку на полку и просто забыл о ней. Забыл, понимаете! А теперь от меня требуют подписать признание в том, что я организовал какой-то там заговор. Чушь, полная чушь! Я не заговорщик, я самый заурядный учитель географии. И мы действительно просто выпивали, слушали пластинки и танцевали. Это были самые обычные вечеринки, понимаете? Я прошу вас, спасите…
Сбивчивая речь мужчины оборвалась на полуслове — в коридоре послышались шаги, а еще через несколько секунд дверь распахнулась, и в камеру вошел конвойный:
— Здорово! А Сидоров где?
— Да его к начальнику вызвали. Вот, стою, тебя жду, этого охраняю. А у меня, между прочим, и своих дел хватает! Забирай…
Прощальный взгляд измученного и избитого мужика — одновременно умоляющий и безнадежно тоскливый — Дергачев вспомнил чуть позже, когда на своем стареньком «Форде» вез Медведева на совещание в обком. Матвей долго подбирал слова, пытаясь как-то помягче сформулировать свой вопрос, и наконец решился:
— Алексей Петрович, я тут в допросную заходил, когда вы Сидорова вызывали…
— И что? — рассеянно спросил начальник, на секунду отрываясь от просмотра каких-то бумаг.
— Там у него на допросе мужик сидел — учитель, кажется. Избитый весь, в кровище — страшно смотреть. Я тут подумал, не подвел бы он вас под монастырь. Мало ли проверка какая из Москвы, а тут такое, можно сказать, зверство. Он того учителя под статью о терроризме подвести хочет и организацию троцкистского подполья пришить. Ну, какой из обычного учителя географии террорист? Ей-богу, смех один!
— Все сказал? — Медведев подровнял стопочку листов машинописной бумаги, закрыл папку и, услышав короткое «да», некоторое время молча смотрел перед собой. Потом кивнул — видимо, каким-то своим мыслям — и вполголоса продолжил: — Матвей, ты ведь неглупый парень. И я тебе так скажу… Сколько лет нашей революции? Правильно, восемнадцать. Как думаешь, сколько в стране еще достаточно крепких и здоровых бывших царских офицеров, попов, купчишек, кулаков и прочих господ из прошлых времен осталось?
Дергачев, не зная, что ответить, лишь пожал плечами.
— Не знаешь. И никто не знает! Думаешь, они все перевоспитались за эти годы и Советскую власть полюбили? Нет, братец! И ненавидят они нас пуще прежнего. А наша с тобой задача — отыскивать их и давить! Или на стройки вроде Беломорканала отправлять, пусть там на благо страны кайлом машут. Есть еще вредители? Расхитители, саботажники, дрянь всякая? Есть! Мы вон только-только с басмачами разобрались… Есть и другие враги, еще более опасные — вроде Троцкого и ему подобных. Эти ведь не просто теракт или другую гадость… — Медведев заметно помрачнел и надолго задумался. — В общем, как понимаешь, не все я тебе могу рассказать, но работы у нас впереди еще много. Боюсь, много больше, чем уже сделано. В мире сам видишь, что творится: и японцы, и итальянцы, теперь еще и Гитлер! И все они спят и видят, как бы Советский Союз и власть нашу народную уничтожить… А за меня можешь не переживать, знаю я все. И начальство все знает. Кумекаешь, нет?
Матвей в ответ только мрачно кивнул, не отрывая взгляда от дороги.
— Вот-вот, соображай! Сидоров, конечно, сволочь. Только тут ведь вот какое дело… Сначала люди создают систему, а потом частенько случается и так, что уже сама система рождает нужных ей людей. Так что некоторые перегибы были, есть и, думаю, будут всегда. Понимаешь, о чем я?
Дергачев немного помедлил и снова молча кивнул.
— Вот и хорошо. А насчет учителя этого я тебе так скажу: дураков учить надо! Какого черта он дома эту книжку хранил? Сказано: изъять и уничтожить, значит, возьми и сожги! Не конюх малограмотный — учитель, которому мы детей доверяем! Да и черт с ним! — Медведев достал коробку «Казбека» с нарисованным джигитом, неведомо куда скачущим мимо белой горы, со вкусом закурил и добавил, выпуская облачко голубоватого дыма: — Не переживай, получит он за глупость свою пару годочков, проветрит головушку где-нибудь на севере — глядишь, и поумнеет. И друзей-приятелей, кстати, научится лучше выбирать! Думаешь, откуда мы про его том Троцкого узнали? Вот именно, вижу, что догадался: те, с кем он пил и «У самовара я и моя Маша» слушал, на него донос и написали! Твари! Так что тоже мотай на ус… Я, Матвей, с тобой о другом поговорить хотел… Возможно, меня скоро в Москву переведут.
— На повышение, значит? Так это ж здорово! — широко улыбнулся Дергачев, но тут же и погрустнел: — Вообще-то, конечно, жалко мне будет с вами расставаться. Опять же и к новому привыкать. Еще неизвестно, какой этот новый будет!
— Так зачем привыкать? — Медведев затянулся «казбечиной» и добродушно усмехнулся: — Со мной в столицу поедешь? Перевод, я думаю, можно будет оформить без особого труда.
— В Москву? — неуверенно протянул Матвей и снова пожал плечами: — Ну, не знаю, Алексей Петрович… Конечно, было бы здорово, но там движение какое — полажу ли? Да и вообще…
— Поладишь, не бойся! Не боги горшки обжигают. Да и ОРУД московский вряд ли наши машины останавливает — номера-то, думаю, всем известны, — жестко усмехнулся Медведев и подытожил: — В общем, подумай! С женой, то бишь с Зинаидой своей, посоветуйся. Время еще есть. Просто, друг ты мой ситный, нынче верный и надежный человек, которому доверять можно, на вес золота. А ты парень толковый, исполнительный и не болтун — за что и ценю. Горлопанов-то, правильные слова повторяющих, и мясников у нас везде хватает, а вот верных…
Ожидая возвращения Медведева, Матвей терпеливо мерз в машине, время от времени прогревая двигатель, и думал о вариантах возможных перемен в своей жизни.
«Москва — это, конечно, здорово. Так там ведь жить где-то надо. Хорошо, если сразу какую комнату дадут или в общежитие там… А если нет? Съемную искать? Ага, если и найдешь, то небось на окраине где — только до работы два часа добираться будешь! Это во сколько ж вставать придется? Вообще хрен выспишься! Да и Зинка…»
Дергачев потемнел лицом и, вытащив из-под сиденья чистую ветошку, начал с ожесточением протирать запотевшие стекла. Работа давалась с трудом — туманную влагу уже прихватил морозец. Матвей раздраженно плюнул и, швырнув под ноги ни в чем не повинную тряпку, стал вспоминать историю своей женитьбы…
Новый сотрудник прижился в ОГПУ быстро: шустрый, толковый, исполнительный. Первое время Дергачеву пришлось побывать в роли «прислуги за все»: и на задания с ребятами ездил, и в наблюдении практиковался, и водителю частенько помогал. Миновал испытательный срок — зачислили в штат. Форма, паек, денежное довольствие — все как положено. К тому времени Матвей уже точно знал: больше всего ему нравится не на аресты и задержания ездить, а копаться со старым «Фиатом» и при случае подменять шофера, в машинах разбиравшегося, честно говоря, слабовато.
Так что, когда отделу Медведева выделили более новый «Форд», до этого пару лет бегавший в губкоме партии, Дергачеву вполне закономерно досталась должность водителя. Хотя, по сути, даже такая солидная и редкая специальность не освобождала Матвея от участия в операциях, проводимых его товарищами-чекистами.
Года четыре Дергачев мыкался по общежитиям и съемным углам, пока однажды Медведев не предложил с добродушной усмешкой: «Не надоело по чужим квартирам бегать? С жильем у нас сейчас, сам знаешь как — в ближайшие годы вряд ли что «светит». А ты женись! Вон, хоть на Зиночке нашей — а что, девушка хоть и не красавица писаная, зато с жилплощадью. Все когда и щец горяченьких сварит, и постирает, и пуговицу пришьет — поди, плохо?»
И Матвей, недолго думая, внял совету и начал оказывать знаки внимания машинистке, целыми днями стрекотавшей в приемной на своем «ремингтоне». Зиночка, в девках явно засидевшаяся, к неуклюжим ухаживаниям Дергачева отнеслась более чем благосклонно, и Матвей даже не заметил, с какой непринужденной легкостью его окрутили и заставили расписаться в ближайшем ЗАГСе.
Правда, довольно быстро выяснилось, что разбитная Зинаида мастерски умеет только две вещи: с пулеметной скоростью печатать на машинке и скандалить. Что же касаемо щей, постирушек и домашнего уюта, то о них молодая жена имела весьма туманное представление. Любые попытки Дергачева как-то обустроить их теперь уже совместный быт натыкались на совершенно искреннее непонимание — Зиночка холодно пожимала налитыми плечами и презрительно фыркала: «Мещанство!»
Терпения Матвея хватило ровно на два года. После очередного выяснения отношений он сгоряча твердо решил развестись — благо развод в те годы был делом более чем простым. Но потом как-то быстро остыл и прикинул: «Ну, разведемся, а дальше что? От добра добра не ищут! Крыша над головой есть, баба постоянная под боком… А щей можно и в столовке перехватить!» Так и жили: от скандала до скандала — с недолгими периодами затишья и даже некоего подобия любви…
Из полудремы, в которую Матвей незаметно перекочевал из своих воспоминаний и размышлений о возможных грядущих переменах, его выдернуло возвращение Медведева. Начальник плюхнулся на сиденье, сердито хлопнул дверцей и отрывисто скомандовал:
— Заводи! В управление давай…
«Похоже, накрутили мужику хвоста… — мысленно усмехался Дергачев, покручивая баранку и краем глаза наблюдая, как Медведев нервно курит свой «Казбек» и морщится, думая о чем-то своем, явно невеселом. — Большие звезды на рукавах — оно, конечно, красиво и солидно, но за рулем как-то попроще и поспокойнее! Как говорится, подальше от начальства, поближе к кухне. Хотя… Иногда ведь и на кухне можно ненароком кипятком обвариться! Эх, жизнь…»
Глава двенадцатая
Москва, июнь 1936 года
Созданный под руководством товарища Сталина проект Конституции СССР есть величайшее выражение огромной и непрерывно растущей мощи Советского Союза.
Ляпушкина А., восьмидесяти пяти лет старушка из колхоза «Ударник», Пречистенского сельсовета, первой подписалась на новый заем в 35 рублей. «Я всеми силами стараюсь крепить колхоз, работаю не покладая рук и охотно отдаю свой трехнедельный доход взаймы государству», — заявила тов. Ляпушкина.
Огромный черно-масляный паровоз еще устало отдувался паром, остывая после долгой жаркой работы, а прибывшие пассажиры суетливо бегали, выкрикивая носильщиков, когда Матвей неспешно отошел в сторонку и со вкусом закурил, наблюдая беспокойную вокзальную жизнь.
Казанский вокзал, в принципе, ничем не отличался от других, уже известных Дергачеву вокзалов. Та же суета, та же разношерстная публика, разве что масштаб впечатлял. Так ведь все-таки Москва, а не какая-нибудь Жмеринка.
Матвей дымил «Беломором», лениво посматривал на крикливых бойких носильщиков в белых фартуках и прикидывал, что его красноармейский сундучок, пожалуй, стоит оставить в камере хранения, больно уж по-деревенски он выглядел, с головой выдавая провинциальность хозяина.
Далее следовало прикинуть план действий на ближайшие часы: сразу идти к Медведеву не хотелось — кто знает, когда еще представится возможность без спешки пройтись по новой Москве и полюбоваться столицей. Служба — дело такое, можно жить в городе годами и практически так ничего и не увидеть.
Матвей, аккуратно затушив окурок, бросил его в урну, прошел внутрь вокзала, прогулялся, с любопытством разглядывая убранство громады зала ожидания, и вышел на Комсомольскую площадь. На улице подошел к тележке мороженщика, добросовестно отстоял очередь и купил эскимо. Слегка стыдясь своей нетерпеливости, съел сладкий холодный столбик, облитый шоколадом, и тут же об этом пожалел, сразу захотелось пить. Возвращаться и искать буфет было лень. Но не таскаться же по столице с облезлым сундучком в руках!
Пришлось-таки вернуться, сдать на хранение свой багаж, потом зайти в туалет — ополоснуть лицо и вволю напиться воды из крана. После этого снова вышел на привокзальную площадь и выкурил еще одну папироску. Затем тщательно расправил под ремнем складочки гимнастерки и решительно пошел к остановке трамвая. «Вроде про двадцать девятый Медведев говорил? Мол, сядешь и через несколько остановок выйдешь на Лубянской площади — там не очень далеко. Кондуктор, если что, подскажет. Да что я — совсем из дикого леса?! Разберемся…»
По дороге Матвей поначалу старательно вертел головой, пытаясь увидеть-разглядеть какие-то достопримечательности, но быстро устал. В вагоне, несмотря на открытые окна, было жарко — уже через несколько минут он почувствовал, как гимнастерка прилипла к спине, а между лопатками щекотно сбегают струйки пота. Душная смесь из запахов пота, гуталина и дешевого одеколона вызывала тошноту и страстное желание как можно быстрее выбраться из весело позванивающей душегубки на свежий воздух.
Цепь красивых названий — Красные ворота, Сретенский бульвар, Чистые пруды — закончилась объявлением тетки-кондуктора: «Лубянская площадь! Выходим, граждане, не задерживаем!»
Матвей торопливо вышел из вагона и первым делом закурил. Окинул взглядом строгое здание, чувствуя одновременно и легкую оторопь, и гордость от своей причастности к невероятной силе, именовавшейся ныне «НКВД СССР»…
Дежурный, молодой парень с треугольниками сержанта Госбезопасности в петлицах, вежливо выслушал посетителя, просмотрел документы и суховато кивнул: «Ждите!» После чего позвонил по внутреннему телефону, коротко с кем-то переговорил и занялся своими делами.
Дергачев, стараясь держаться посолиднее, терпеливо ждал, незаметно рассматривая проходящих мимо мужчин — большей частью в форме. Кто-то предъявлял удостоверения, кто-то запрашивал разовый пропуск, а толстый мужик в светлой шляпе, непрерывно вытиравший лицо и шею платком, протянул дежурному бумажку — видимо, повестку — и долго выяснял, куда ему следует идти. «Ишь, как психует мужик! Небось чует кошка, чье мясо съела…» — мысленно усмехнулся Матвей и тут же увидел незаметно подошедшего к нему сотрудника.
— Дергачев?
— Так точно! — внутренне подобрался Матвей. — Я дежурному говорил, что…
— Идемте со мной! — распорядился мужчина. — Товарищ Медведев приказал устроить вас в общежитие. А ваши вещи?
— На вокзале оставил, — почему-то чувствуя себя виноватым, сказал Дергачев, — не таскать же по такой жаре! Вдруг товарищ Медведев в отъезде, или еще что… Я потом съезжу, заберу.
Следуя за мужчиной, он искоса посматривал на обтянутую гимнастеркой широкую спину и уныло размышлял о том, что для начала вообще-то могли бы и в столовую отвести, а уж потом и все остальное.
«Ладно, про столовую потом спрошу. Все равно надо будет на вокзал возвращаться…» — прикинул Матвей, чувствуя, как в душе ворочается нечто вроде сожаления об оставленном Воронеже — таком привычном и уже по-домашнему своем, и растет смутная неуверенность в том, что приезд в Москву был действительно правильным и верным решением. Но тут же вспомнил о Зинаиде и, мысленно сплюнув, решительно сжал зубы — ничего, на новом месте всегда так! Со временем все утрясется, образуется. Люди привыкают, и он привыкнет!
«Потом еще и смеяться будешь, мол, дурак такой, перетрухал, как пацан, и домой сбежать хотел! Ничего-ничего, мы тоже, можно сказать, не лаптем щи хлебаем, — бодрился он, стараясь убедить себя, что все сделал правильно. — Да и от той дуры подальше — пусть в своем Воронеже сидит, на машинке стрекочет! Не поехала — и хорошо!»
Ситуация с опостылевшей семейной жизнью разрешилась сама собой: когда Матвей сообщил Зинаиде о переводе в Москву, женушка привычно повела плечами и фыркнула: «Вот еще! Брошу я жилплощадь и буду там с тобой по общежитиям торкаться! Вот как квартиру или хотя бы комнату выслужишь, тогда и приеду. Только ведь по твоей-то должности старшего конюха комнату тебе разве что после мировой революции дадут! Так что скатертью дорожка, муженек дорогой! А я тут и без тебя не пропаду — даже не сомневайся!» В последнем Дергачев действительно ничуть не сомневался…
С Медведевым удалось встретиться лишь через несколько дней, в течение которых Матвей успел немного обжиться на новом месте. Впрочем, особо-то и привыкать было не к чему — казармы и общежития примерно одинаковы от Владивостока до западной границы. Солдатская койка с подушкой и грубым синим одеялом, украшенным черными полосами, тумбочка, вешалка. Коридор, бытовка, туалет с умывальником и обязательной подставкой для чистки сапог — вот и вся роскошь.
Медведев принял Дергачева радушно, явно радуясь встрече со старым знакомым. Секретарь принес в кабинет чай, расставил все на столе и бесшумно удалился. Хозяин осторожно отхлебнул из стакана и поинтересовался:
— Ну, как, привыкаешь на новом месте?
— Да помаленьку, спасибо, — пожал плечами Матвей. — Толком еще не разобрался. Определили меня в административно-хозяйственный отдел — так, кажется, называется. Дали полуторку, ничего машина, можно сказать, бегает. Только город-то я не знаю. Хорошо, сопровождающий всегда рядом — так он и подсказывает, где направо, где налево. Стройматериалы вожу, продукты, грузы всякие-разные. В общем, работаем помаленьку, товарищ Медведев.
— Ничего, освоишься! Легковых свободных не было, уж извини, так что пока на полуторке покатайся. Москву получше изучишь и все такое. А потом попробую тебя на «персоналку» перевести, вроде обещают нам в наркомат несколько машин.
«Про Зинку не спрашивает, значит, знает, что один я приехал, — думал Дергачев, прихлебывая из стакана в красивом подстаканнике и хрустя маленькими, очень вкусными сухариками. — А сам что-то невеселый — хоть и улыбается. Все о чем-то своем думает. Да, видно, не зря начальству паек побольше дают — забот и дел у них не с наше. И спрашивают небось построже…»
— Вы-то здесь как? — уже вслух спросил он, глянув на одинокие золотистые звездочки в петлицах хозяина. — Вам ведь вроде повышение обещали.
— Ты про это? — Медведев щелкнул пальцем по петлицам и, усмехаясь, пренебрежительно отмахнулся: — Да ерунда! Приказ уже подписан, так что скоро и звезды будут. Да не в них дело — работы, брат, невпроворот! А времени просто катастрофически не хватает. Не поверишь, жену реже, чем наркома, вижу!
— А вы товарища Сталина видели? — Матвей кивнул на портрет, висящий за спиной хозяина кабинета, и вновь отхлебнул из стакана. Хотелось курить, но достать свой «Беломор» он постеснялся.
— Видел, — ответил Медведев. — Правда, всего два раза, да и то издали. Первого мая на трибуне и на совещании. Ну что, тебе, я думаю, пора. Да и у меня дела. В общем, как что изменится, тебе сообщат. Бывай, друг…
Дергачев вернулся в казарму и завалился спать, не обращая внимания на читающего соседа по комнате — флегматичного рослого латыша. Имя — Улдис — Матвей уже знал, а вот фамилию не запомнил. Да и невелика беда — все равно ничего похожего на обычный армейский коллектив здесь не было и в помине. Вроде и соседи, а каждый сам по себе — во всяком случае, так казалось Матвею. Поначалу он намеревался познакомиться с товарищами как положено: с крепкими мужскими рукопожатиями и обязательной бутылкой водки под нехитрую закуску. Но, как выяснилось, собрать и угостить всех соседей по комнате было задачей практически невыполнимой — всегда кто-то был в рейсе, на дежурстве и черт знает где еще. Поэтому с идеей красивого знакомства пришлось расстаться, о чем Матвей не очень-то и сожалел, поскольку все эти якобы дружеские пьянки-посиделки не любил. Нет, под хорошую закуску вроде жирной селедочки с лучком, да с горячей картошкой, со свежим хлебушком он, конечно же, мог выпить, но пить где попало и с кем попало служба в органах давно отучила. Пьянка — это всегда разговоры о бабах, о том, о сем. А пустой болтовни Матвей терпеть не мог, поскольку накрепко запомнил слова своего армейского старшины насчет дурного языка, который «до Киева не всегда доведет, а вот до ближайшей стенки — запросто!»
О том, что грузовики хозотдела перевозят не только доски и продукты, Дергачев узнал совершенно случайно. Как-то вечером, уже после окончания рабочего дня, к нему подошел как всегда мрачный заведующий гаражом. Пыхнул папироской, обдал стойким запахом перегара и заявил:
— Сегодня в ночь выйдешь! Семенов в рейсе, а больше некому. Понял?
— Понял, чего ж не понять. А куда ехать-то надо? Я ж Москву пока плохо знаю.
— Дорогу тебе покажут. А пока заправься, и чтобы через полчаса как штык! И это… там в углу гаража ящик с опилками — кузов присыпь, а то отмывать потом замучаешься.
Опилки так опилки: командир сказал — боец выполнил. Что имел в виду завгар, предлагая присыпать кузов полуторки, Матвей понял уже через несколько часов…
— Новенький? — недовольно спросил незнакомый лейтенант, встретивший машину у неприметной двери на заднем дворе здания. — Одна морока с вами… Задний борт открой и подгоняй задом к двери!
Дергачев вырулил и аккуратненько подогнал полуторку почти вплотную к глухой стене. Выскочил из кабины и направился к лейтенанту — мало ли тому какая помощь понадобится. Помощь оказалась не нужна: дверь со скрипом распахнулась, и два молчаливых мужика ловко забросили в кузов три голых трупа. Матвей молча наблюдал, как грузчики раскачивают и на раз-два забрасывают режущие глаз неестественной белизной тела, слушал, как те с глухим стуком ударяются головами о доски кузова, и поражался какой-то особой, равнодушно-скучной будничности происходящего. Словно в кузов полуторки забрасывали не трупы, а освежеванные свиные туши.
Погрузка закончилась, дверь снова захлопнулась. Дергачев заскочил в кузов, прикрыл бесстыдно раскинувшиеся тела куском старого брезента, потом закрыл борт. Рукояткой — стартер не работал давным-давно — завел двигатель и сел за руль.
— На Донское давай! — распорядился лейтенант, забираясь в тесноватую кабину. — А, черт, ты же новый! Дорогу не знаешь… Ладно, поехали пока со двора, а там я покажу!
По скупо освещенным пустынным улицам ехать было одно удовольствие — если, конечно, не думать об особом грузе за плечами. С маршрутом тоже проблем не было: лейтенант всегда вовремя подсказывал, куда ехать, где поворачивать. Через минут сорок полуторка уже въезжала через центральные ворота безлюдного по ночному времени кладбища.
— Бывшую церковь видишь? Давай, по левой стороне объезжай, а там задом к черному ходу сдашь.
Матвей подрулил поближе к железной двери и выключил фары и двигатель. Лейтенант кулаком несколько раз грохнул по гулкому железу:
— Борт открой и в кузов запрыгивай — поможешь снять!
С помощью появившегося изнутри бородатого здоровенного мужика, перемазанного в угольной пыли, трупы сгрузили и переложили на тележку. На этом участие Дергачева в деле и закончилось. Несмотря на вполне естественное любопытство, вопросов Матвей, конечно же, не задавал. На обратном пути подсказки почти не понадобились — дорогу Дергачев запомнил хорошо, не путался и на перекрестках чувствовал себя вполне уверенно.
— Будешь? — В руках лейтенанта появилась чекушка водки.
Поделиться книгой: