Вышивальщица. Книга 2. Копье Вагузи

Ящеры зашипели, оживились. Кажется, ощутили впереди воду: сразу ускорили движение, перешли с шага на неудобное подобие побежи, выворачивающею седло из-под всадника. Огонек приближался быстро, с нового холма стало видно: он не один. Правее и левее горят ещё звездочки. Живые, путеводные. Нас ждут, нам помогают не заблудиться и не пропасть в песках.

Встретил нас смуглый до черноты мужчина, улыбнулся, затараторил быстро и весело на незнакомом наречии. Сунул Ларне в руки кувшин с холодной водой. Сам ощупал взглядом всех седоков и охнул, горестно сгорбился, рассмотрев пустое седло вузиби проводника. Достал витую ракушку. Дунув в неё, пустил гулять над песками жалобный стон. Загасил факел и отвернулся, молча повёл нас. К воде и привалу…

До рассвета мы как раз устроились в тени больших пологов, где заранее приготовили пищу и даже набрали так много воды, что хватило обмыться с головы до пят. Мне помогала уже знакомая красивая женщина с высокой прической из косичек, жена Барты. Молча помогала, сосредоточенно и подчеркнуто-вежливо.

– Он отругал тебя? – посочувствовала я. – Ну, за то, что ты его попила сонным зельем. Так Ким сказал.

– Сильно обидела мужа, против его слова пошла, – женщина сморгнула слезинку. – Бросил он меня… Значит, скоро вернёт отцу. Скажет: плохая жена, с первым мужем танцевала, но детей ему не родила, тьма в ней была большая. Второй от смерти уберёг и взял в дом, так ты и его обманула. Он уже говорил, что я глупая и что из-за меня на его голову пал позор. Что вы назад не вернётесь, нет пути из песков. И тогда всё будет нашей виной. Моей. Как такое перешагнуть?

Она согнулась и тихо села, закрыв голову руками, словно спасалась от града ударов. Не плакала, страдала молча и от того ещё более мучительно. Я торопливо пролезла головой в круглый ворот, нырнула в широкое одеяние, какое тут носят и мужчины, и женщины – только в цвете и узоре различие. Поправила ткань, села рядом с женщиной. Руки у неё тонкие, будто высохли в жаре. Кожа плотная, прохладная, гладкая. Словно ей не более лет, чем мне.

– Не бросит. Мы вернулись. И ещё. Что бы он ни говорил, мы бы всё равно ушли в пески. Нет на вас вины.

Она досадливо отмахнулась и торопливо возразила на родном наречии. Нахмурилась, всплеснула руками. Я только теперь заметила: ни одного браслета на запястьях! Странно. У всех южан, кого я в Арагже вижу, есть украшения. Много, звенят и шумят. Если подумать, и в прическе её нет украшений…

– Он не виноват. Я виновата. Только я. Сама ухожу в пески. Скажи ему: тьму унесла и нет более горечи и привкуса лжи в водах нашего ручья, совсем нет. Детям не придётся отвечать перед Вузи за мою вину.

Ох, чудно устроена моя голова. Прав Ларна, иным никогда не удумать то, что мне само в глаза лезет. Теперь как раз я представила себе на миг подробно, в красках, как эта милая женщина топает по песку. Навстречу ей спешит Вагузи, с палкой. Помогать убивать тьму. Домой пригонит – бегом… Я засмеялась, удивляя жену Барты. За руку потащила её к краю полога. Указала на пески.

– Иди. Ох, насажает тебе Вузи синяков! Вот, гляди: это из меня тьму изгоняла его палка. Тебе ещё хлеще достанется. Мужа бросить, детей, дом… Иди, он живо воспитает. Я ваш язык не знаю, зато он всё подробно скажет тебе. С выражением.

– Вузи ящер, он не говорит, он только ведет хвостом узор жизни на песке, пока не оборвет движение, впуская в него смерть, – осторожно возразила женщина, но в пески не пошла. – Откуда ты можешь знать его?

– И ты знаешь! Ты с Кимом ругалась, а Вузи – тогда он еще не слился со своей тьмой – тут сидел и злил Ларну.

– Тьму надо убивать, нельзя слиться с ней, – укорила меня женщина. – Ты всё путаешь, белая северная нхати… ты не знаешь наш закон.

– В каждом живут день и ночь. День – твоя любовь к мужу, забота, дом, дети… Ночь – тоже твоя любовь к нему, только во вред переходящая. Ещё жадность и обида, опасения, что бросит и уйдет домой, на север. Хорошо я объясняю?

– Может, и так… – усомнилась она. Осторожно указала на пустыню. – Так я пойду. Убью тьму.

– Нет, тебе не туда. Там ты погибнешь. Сгинут и свет, и тьма. Вот подумай: мы все будем тебя искать, Барта станет страдать и ругаться, дети начнут плакать, звать маму. Сплошная тьма. Не изживёшь ты её, понятно? Иди домой. Сейчас Барта зол, он весь – пустыня. Пусть он и убивает вашу с ним тьму. Нечего по мелочам лезть к Вузи. Иди, извиняйся и мирись с мужем. Он твой личный ящер… Ох, что я горожу?

Ларна, о котором я как раз подумала: «лишь бы не услышал», отодвинул край полога моей палкой и заинтересованно, с достойной Вагузи наглостью, рассмотрел жену Барты. Та даже покраснела – точнее, побурела, учитывая смуглость кожи. Злодей прищурился, провел бронзовым шариком наконечника палки по ткани её одежды от ворота и до бедра.

– Иди мирись, – посоветовал он. – Я бы с такой бабой и сам охотно гм… поубивал тьму. И нечего кусать губы! Сама уходишь от мужа в пески. Вот ка-ак догоню за ближним холмом, так и без Вузи не соскучишься. Тинкины мысли странно путаются, но все вокруг верного решения, что я и ценю. Она сказала точно: боишься, что муж уйдёт на север, ведь отпустили его ар-Раги. И тут вы поругались. Ты решила: он гонит тебя, ему нужна другая жена, как ты сказала? Северная…

– Нхати, – подсказала я непонятное слово, прощая Ларне его мерзкое поведение.

И даже то, что моя палка до сих пор бессовестно льнула к смуглому телу, поставленная поперек, в простом блоке, и подчеркивающая грудь женщины, на редкость полную и высокую для её худобы и возраста. Всё же двух детей подняла, да в этой пустыне… Ларна мне подмигнул.

– Тинка, вот до чего доводит ваша бабья глупость! Ящером с его законами прикрылась, чтобы сбежать от главного страха, пусть и убьёт её этот побег. Ей лучше смерть, чем изгнание из дома. Держи её за лохмы и если что, лупи палкой от имени Вузи. Пойду, поговорю с её ненаглядным выродёром.

Женщина дернулась, охнула – и палка ловко пихнула её назад, в тень полога. Ларна насмешливо взвёл бровь. Передал палку мне. Как будто бы я смогу держать и бить… Впрочем, жена Барты моей безобидности не разглядела. Поникла, обняла руками колени. Ужас как не люблю в женщинах этой послушности чужой воле! Красивая, неглупая, а состарилась в единый миг… Потянулась к просторной рубахе Ларны, осторожно тронула край.

– Не надо обижать его. В вас сила есть, брэми. Не надо, умоляю. Он тоже сильный, он от обиды и сломаться может. Не ходите, так лучше. Ему плохо у нас, жарко и тяжело. Он домой хочет плыть, верно. На том берегу нельзя гордиться женой из пустыни, он сам сказал. В большом каменном городе я засохну ещё страшнее, чем в песках. И мужу причиню позор.

Ларна от злости даже оскалился. Давно я не видела у него этой ухмылки, уже и подзабыла, как она неприятна. Развернулся и пошёл к лачуге, ровно пошёл, сосредоточенно, ни единого лишнего движения. Женщина всхлипнула. Я испуганно ойкнула. Когда он так злится, он и прибить ненароком может…

– Малёк! Хол!

Оба явились почти сразу, вынырнули из-под тканины, разделяющей полог для мытья на мужскую и женскую половины. Я сунула палку Мальку и попросила никуда не отпускать женщину. Она и не пыталась убежать, замерла безвольно, голову уронила…

До лачуги я домчалась так быстро, как будто песок пек пятки. Собственно, он и пек, утро уже разгорается, только глупая северная нхати могла высунуться из тени босиком. И вдвойне глупой она должна быть, чтобы лезть под руку обозлённому Ларне. Хотя… если он зол, то почему хохочет? Я с разбегу толкнула хлипкую дверь. Закрыла за собой и блаженно потопталась горячими пятками на коврике, плетёном из травы. Спина Ларны была прямо перед моим носом. Барту я не могла видеть. Я, как-никак, на голову с лишком ниже сероглазого. Даже прыгать и вставать на цыпочки бесполезно. Сунулась в бок – он выдвинул локоть.

– Не бабье дело лезть в мужские разговоры. Усвоила?

– Тьфу на тебя! Я думала, ты убиваешь его.

– Хотела поучиться на практике? – оживился злодей, обернулся и заинтересованно изучил мои голые ноги. – О-о, Тингали, испечённая в песке. Блюдо редкое, но сегодня как раз имеется… выгнать бы тебя, но жалко. Ладно уж, гляди. Семейная жизнь – загадка. Баба убивается, норовит в пески уходить, оберегает его от бед, а он нажрался, как последний…

Ларна от злости оскалился ещё отчетливее, но порцию незнакомых мне ругательных слов проглотил. Шагнул в сторону. Ох…

Почему-то я полагала, что все выродеры похожи на Ларну. Высоки и широкоплечи, насмешливы и непобедимы, умны и несносны. Иначе на кой по ним женщины убиваться? И что? И как, вот уж верно заметил Ларна, понять: за что красавица со смуглой кожей любит мужа? Это обрюзгшее существо с редкими седыми волосёнками, на котором кожа висит, как купленная на вырост рубаха. Гнилец валяется в вонючей луже исторгнутого вместе с выпитым вчерашнего ужина. Лучше бы я не смотрела. Тошнота подступила к горлу, сразу нахлынули запахи этой лачуги… Ларна заботливо поддел под локоть, мешая споткнуться. Я качнулась к нему, потому что Барта пошевелился, заныл невнятно, сделал попытку сесть. Перевалился на бок и мутными водянистыми глазами в багровых опухолях век прищурился на нас.

– А-а, покойники, – безразлично буркнул пьяница. – Совесть мою выматывать явились? С-сволочи. Ненавижу!

Он пошарил рукой под покрывалом, достал длинный нож и неторопливо, не поднимаясь, принялся целиться в Ларну. Тот отобрал, не дожидаясь броска. Брезгливо кинул клинок у порога. Ткнул пальцем в сандалии.

– Тинка, хватит икать и шумно хлопать глазищами! Надень вот и принеси воды. Живо!

Спорить я не стала. Пусть приказывает, ему виднее, что в таком нелепом случае надо делать. У меня в голове мысли роятся мошкарой, и одна другой дурнее. Злые, кусачие.

Прибил бы Ларна этого гнильца – и дело с концом! Даже в пустыне его жене умирать легче, чем возвращаться в обгаженный дом…

А вдруг он лупит её? Бывает ведь и такое.

Наконец, кому он в Усени нужен, старый обрюзглый гнилец? Ах, его с радостью примет синеглазая нхати. Ищите дуру! Такие раз в сто лет рождаются, никак не чаще. И одна-единственная вон – сидит под присмотром Малька и Хола. И что эта южанка в нём нашла?

Пока я добежала до наших бурдюков с водой, пока вернулась – мысли подвыцвели, злость улеглась. Тошнота тоже. Осталось недоумение. Как сказал Ларна? «Шумно хлопаю глазами». Вот ещё глупость!

Вернувшись, я застала хозяина лачуги на её пороге. До трезвости ему было – как нам до Горнивы… Однако же он, образно выражаясь, брёл в нужном направлении, и Ларна его за шиворот – направлял. Молча отобрал у меня бурдюк, умыл пьяного, напоил и вылил остатки воды ему на голову.

– Хоть помнишь повод для пьянки? – уточнил Ларна.

– Не ори, – шепотом попросил Барта. – До чего шумный покойник… Повод помню. Я же не пьян. Никак не получается упиться так, чтобы вы не зудели в ухо про свою кончину и мою вину. Всех вас сожрали зыбучие пески. Почему я не сказал, что нельзя идти? Потому что трус. Моя жена все решила за меня, до чего я докатился… Она знает, что я трус. Как нам теперь жить? Вы сдохли, она ушла, я прогнал её. Детей отослал… послал к вырам. И к их вырьей матери. Гнилая продажная девка эта совесть! Я её и продал, и сгноил, а она всё дергается. Всё норовит отравить мне жизнь.

Ларна вздохнул, с сомнением глянул на седого. Поморщился, взвалил того на плечо и понес к нашему пологу. Я побежала следом, прихватив пустой бурдюк.

– Сегодня что, сегодня он похмелился, – задумчиво буркнул Ларна. – А вот завтра… Много новых слов выучишь, Тинка. Очень много. Или заткнуть ему пасть?

– Зачем?

– Мы забираем вонючую дрянь с собой, – поморщился Ларна. – Может, у моря он одумается скорее. Опять же, кажется, он отослал туда детей. К берегу. Ну вот, наслаждайся, наблюдая воссоединение семьи.

Он свалил Барту к ногам его жены, всхлипнувшей и испуганно пискнувшей. Женщина, впрочем, немедленно узнала мужа, подхватилась, убежала. Вернулась с водой и тряпками. Села заботливо протирать лицо пьяному, торопливо и негромко что-то ему втолковывая на своем наречии.

– Уезжаете с нами, – распорядился Ларна. – Вещи собери, если есть. Где дети?

– В порту, он велел отослать, я дала деньги, сколько у нас было, всё устроила, – отозвалась женщина.

– Протрезвеет, обязательно спрошу у него, как воспитывают таких безропотных жен, – задумался Ларна. Оглянулся на меня. – Тинка, учись. Вот так надо относиться к мужу. Даже если он хрипит, как бигль с перерезанным горлом и воняет злее гнилого выра. Но жена вздыхает над ним, гладит патлы, льёт настоечку по капельке в горлышко. Семейное счастье…

– Ужас!

– Мала ты судить, – уперся Ларна. Хитро прищурился. – А ну скажи: есть у тебя нитки, чтобы хоть что в их жизни переменить или там – подправить? Ты ведь легко пробиваешься на жалость, ты слаба к слабакам.

– Тьфу на тебя!

Он довольно, сыто прищурился. Знает, почему я злюсь. Почему использовала единственное своё ругательство вместо ответа. Нет ниток! И жалости нет. Как будто он прав, и эти двое живут вполне складно. Да, по-своему, невесть как и негоже по моим меркам, но не мне их менять, не мне лезть в их семью. Мала я ещё судить, Ларна прав.

– Вы отвезете мужа на север, за пролив? – грустно уточнила жена Барты. Дождалась моего кивка. – Хорошо. Он так и хотел – домой. Я провожу его.

– Валяй, провожай, – усмехнулся Ларна. – Нескучно будет ехать. Как протрезвеет, начнёт валяться у тебя в ногах и каяться. Или я уже ничего не понимаю в людях. Он пьёт много?

– Он не пьёт! Его все уважают, даже старший Вагузи, – всерьёз расстроилась женщина. – Это моя вина. Я направила вас в пески, позор на его голову обрушила…

– Пряха, да что за гнусь! На новый круг жалобы пошли, – ужаснулся Ларна. – Тьфу на вас обоих, верно Тинка сказала! Сидите тихо и не лезьте мне на глаза.

К вечеру мы собрались в новый поход, большим караваном, с пологами на седлах страфов. То есть – в тени и при хорошем настроении. На север! К морю! Даже Хол оживился, начал озираться и болтать, интересоваться происходящим. Еще бы! Теперь воды вдоволь, его панцирь поливают часто и обильно. Ларна снял упряжь с вузиби нашего бывшего проводника, отпустил ящера в пески. Тот чуть постоял, глядя на нас. Отвернулся, неторопливо пошёл на холм.

Как и прошлый раз, двигались мы очень быстро, в полночь сменили вузиби и страфов. К рассвету Хол засвистел, восторженно вдыхая качнувшийся от моря соленый ветерок… Почти сразу показался, вырос из теней, Ронга. Загудел низким басом, поочередно приветствуя нас. Подошел даже к Барте, хотя тот отзывался на любые вопросы исключительно грязно и невнятно. Я всё сильнее подозревала: его смиренная жена прихватила в лачуге флягу с выпивкой и цедила мужу по малой чашечке, делая его головную боль терпимой, а самого Барту – несносным…

В лучах рассвета мы добрались до порта. Клык метнулся к родной галере, прыгнул на палубу. Оббежал её. Торопливо заглянул в люк трюма, удачно приоткрытый, и обреченно осел на лапах, нахохлился: нет хозяйки и тут… Остаётся только сунуть голову под крыло и не обращать на нас внимания. Что он и сделал. По-прежнему пьяного Барту оставили в трюме, моряков убедили никуда не отпускать его упрямую жену и найти отправленных в порт детей.

Хол нырнул, Ларна тоже, как и обещал. Меня покатал на спине Ронга, чтобы подышала и умылась морской водой. Хорошо… Когда все мы освежились и чуть отдохнули, ар-Раг на правах хозяина земель торжественно пригласил нас в свой замок, указав рукой на светлые стены, видимые с воды. Само собой, никто не возразил. До самых ворот мы шли, переговариваясь и улыбаясь, снова находя юг красивым и приятным…

Я споткнулась и позабыла свою беззаботность, едва шагнув на двор замка. Потому что там, у первой ступени лестницы, стояли выры. Явно чужие этому дому, настороженные и вооружённые. На верхней ступени тоже скопились выры, хозяева замка. Четверо, ведь их старый в Усени теперь живёт, он у Шрона в малом совете. Прочие все здесь и все со светлыми панцирями, крупные, похожие на Ронгу, бегущего рядом со мной.

Панцири чужаков были бурыми, головогрудь украшал удивительный узор лазури и багрянца. Ронга качнулся ко мне ближе и негромко буркнул «ар-Зарра». Удержал за плечи руками и сам остановился, со щелчками выводя клешни в боевое положение – как у всех прочих во дворе…

– Теперь вы так встречаете гостей? – сердито прогудел старый ар-Зарра.

Я сразу поняла, что старый – окраска панциря у него блеклая. Иглы кое-где наросли длинные, кривоватые. Поверхность бугристая и шершавая. В ней селится мох, я такой у Шрона видела, пока его не начали чистить щётками, каждую неделю. Старый – это по меркам выров серьезно. Ему даже возражать неловко, а уж угрожать клешнями… Вон, Ронга смущённо осел на камни и опустил усы в знак признания вины. Да и прочие поутихли, перестали метаться и булькать от раздражения. Все ар-Раги поочередно поздоровались с гостем. Убрали клешни за выступы панциря, в мирное положение.

– Мы к вам прибыли, едва узнали, что здесь находится выродёр Ларна, – сказал старый. – Просим выдать его нам.

Ронга тоскливо загудел, снова щелкнул клешнями, расправляя их для боя. Я задохнулась, ощущая, как камни уходят из-под ног. Неужели прошлое всегда будет преследовать его? Вопреки переменам, миру с вырами, моему пояску, вышитому котятами и клубками… Ар-Раги зашумели, нестройно и взволнованно. Гости ощетинились оружием.

Ларна громко кашлянул, обращая на себя внимание. Вот злодей, хоть бы для виду побледнел… Иногда я бываю на него в большой обиде за его лихость. Я едва жива, а он – вроде бы веселится.

– Ларна здесь, это как раз я, – сообщил он. – Только я, как вы знаете, достойные ары, забросил прежнее ремесло. Топор вон – и тот оставил на галере… но могу послать за ним.

– Нам топор не надобен, – оживился старый, поворачиваясь к Ларне и вежливо качая усами. – К вам имеется дело. Срочное, весьма. Боялись опоздать. У нас малая галера в порту. Я всё поясню на ходу. Лучше на бегу, уж пожалуйста…

Ронга оживился, сгрёб усталого Хола и бросил себе на спину. Туда же закинул Малька. Меня, пользуясь моей временной немотой изумления, сгреб старый ар-Зарра и устроил на своей спине. И мы отбыли назад, в порт – скорым бегом. Я успела по пути отдышаться и прийти в себя. Заметила, что у старого панцирь неполный. На хвосте нет двух пластин, в целом же размер тела велик и клешни внушают уважение. Его родня – три выра – тоже не маленькие, все под две сажени, все без труда дышат воздухом и бегут, а ведь слабые легкие – один из верных признаков тяжёлой ущербности. Значит, они серьезные бойцы, пусть у каждого и найдётся изъян в панцире или лапах, если вглядеться. Мне как-то Шрон сказал: детской глупости в вырьем преклонении перед полнопанцирными больше, чем настоящего уважения. Разве панцирь делает выра мудрым и позволяет его душе стать широкой, а способностям – раскрыться? Хол невелик, но стал лучшим лоцманом севера и вышивальщиком. Сорг неполнопанцирный, но уважают его так же, как Шрона – умён и с людьми ладит… Жаф стар и слаб, но мудр, это всем известно. Я украдкой погладила лазурь узора головогруди старика.

– Красиво? – гордо булькнул он. – Воды возле нашего острова летом лазурные и ласковые. Там где мелко, рыжий песок и красный гранит… Полагаю, цвет панциря сильно зависит от места обитания. Я так сказал ару Шрону. Он задумался.

– Зачем вам понадобился Ларна? – шепотом уточнила я. – Плохого вы ведь ему не сделаете?

Само собой, этот выродёр всё расслышал и засмеялся. Старый тоже сдержанно булькнул, шевельнул усами.

– Напомнила, правильно. Наше дело, я не изложил его! Я приплыл из столицы Усени на отдых домой, охотился на глубинах, вспоминал молодость, так сказать… Над самой желтой мутью шёл, рассматривал её и гадал: неужели скоро она сгинет? Увлёкся. Скалозуб зашёл в хвост. Большой, сажени четыре. Брат успел заметить его. Меня берегут. Всегда провожают на охоту… Он настоящий боевой выр. Не оплошал, но и враг у него был серьёзный, уволок вниз. В желтую смерть, да ещё и три раны, сквозной пролом спинного панциря, – старый ненадолго замолчал, переживая заново боль. Мы уже двигались по городу. Впереди блеснула вода бухты. Старый снова заговорил. – Он ещё жив. Мы сделали, что смогли. Но этого мало, он корчится, и боль его непонятна нам. Я вспомнил про Ларну. Он выродёр и спас Жафа, это все знают. Вроде бы и Шрома он лечил…

Выр ускорил бег и глянул обоими глазами на стеблях на Ларну.

– Вы ведь его лечили, брэми? И займетесь моим братом?

– Странные пошли заказы выродёрам, – хмыкнул Ларна. – Займусь, конечно. Он в воде?

– Да, так ему легче. За кормой. Мы построили из брёвен нечто вроде рамки с дощатой решёткой пола… он иногда выбирается на воздух. Но чаще отлеживается в воде. – Старый подумал и добавил: – Вам, брэми, глубина по головогрудь… то есть по грудь. Это важно? Удобно?

– Хол, ныряем вместе, будешь мне дышать, – приказал Ларна. – Тинка, Малёк! Бегом на галеру, тащите мой мешок и два ларца с запасами лекарств. Топор прихватите, мало ли, что… Ещё может понадобиться длинный нож, и не забудьте хорошее точило.

Ронга перебросил Хола на панцирь старого и подхватил меня, не тратя времени на церемонии. И правильно, потому что я опять онемела от недоумения. Выры плывут с острова ар-Зарра, требуют выдать им выродёра чтобы… просить его о лечении. Неужели всё же мир меняется? И сильно! Пока я путалась в мыслях и бестолково суетилась, Малёк добыл топор и сунул мне оба ларца. Мы помчались снова. Голова гудела. А как же закон? Посадили на спину – родней признали. Я что, теперь трём замкам выров – родня? Или надо меньше думать и принимать спешку, как исключение из принятых правил, как особый случай? Скорее всего. Однако же вряд ли впредь выры ар-Зарра станут дурно отзываться о своем, пусть и не вполне законном, брате Ларне. И другим не позволят трепать его имя попусту…

Пока мы бегали, Ларна уже нырнул, его штаны и рубаха остались лежать на причале. Значит, ушёл надолго: Хол дышал для него, позволяя осматривать раненого под водой, не всплывая. То есть все мы – наблюдатели – пока не видели ровно ничего интересного. Зато нас много и становится все больше.

От замка, дробно клацая по камням, прибежали ар-Раги. Все, да еще и пять стражей – любопытство их подгоняло, это объяснимо. С соседних галер глазели люди, на набережной копились горожане. Три стража порта приплыли и заняли места у самых углов деревянной рамки.

Имя Ларны шуршало по толпе, однако на сей раз его упоминали без страха, с явным уважением. Ар-Зарра пусть и не ближние, но соседи. Их остров расположен к северо-востоку. Там, как мне сказал Ронга, очень удобный порт и сильный торговый город. Хоть и далековато от берега большой земли, но на главном течении. Да и за стоянку галер берут малые деньги, в отличие от достаточно жадных ар-Лимов. Помимо прочего, у ар-Зарров спокойно, люди без предубеждения относятся к вырам – и наоборот. Стражи замка охраняют заодно и склады купцов, что тоже удобно и надёжно. Наконец, остров красив, его посещают ради одного удовольствия увидеть лазурь мелкой воды и красный гранит скал в яркой свежей зелени. При всем сказанном богатство ар-Зарров, измеряемое в золоте и влиянии, невелико. Только с приходом Шрона на место златоусого старый этой семьи – один из двух – вошёл в совет, что несколько усилило позиции рода. Понятно, потеря полнопанцирного молодого бойца для них очень тяжела. Но, что мне понравилось, о выгоде выры не думали. Они переживали за брата всерьёз. На поиски Ларны их погнала боль раненого, а не планы выхода на отмели Синги в больших осенних боях…

– Пять сердец, полное здоровье, – страдал на берегу старый, обращаясь то ко мне, то к Ронге. – Он мог бежать целый день без остановки, или плыть и тянуть груз. Теперь два гребка – и всё, виснут усы, сознание мутится. Не понимаю, что за напасть. Уж мы и таггу с купром смешивали, давали. Применяли лотосы, на мхе толченые. Хоть и вредно это, но боль-то унять… И жирными рыбьими спинками кормили, и монетную печень добывали ему, побаловать. Умирает… Едва узнаёт нас, плох. Больно ему, жалуется, что жарко. Что легкие горят, а кровь густа. Что панцирь давит. Бредит… Просит клешни оторвать, тяжелы. Так мне бы надо оторвать, я полез, куда не следует. И задумался не ко времени, беду проглядел.

Старый поник, замолчал. Ларна вынырнул, встряхнулся, фыркнул, протёр глаза. Встал в рост и огляделся. Рядом всплыл Хол, выворачивая нос в обычное положение, убирая внутрь гибкую дыхательную трубку, удобную для снабжения воздухом нас – людей.

– Хвост обработан хорошо, там всё заживает без осложнений. Головогрудь меня тоже не беспокоит, – задумчиво сказал Ларна. – Но четвёртая пластина… Я их так считаю: две срослись в головогрудь. Третья плотно сливается с четвёртой, у Шрома они разделены и гибкость тела наибольшая, у вашего брата срослись и создали очень мощный панцирь… Рыба пробила его. Скалозуб – он и есть скалозуб, ужасающая прочность хвата челюстей. Трещину вы залатали. Вроде, всё ладно. Но я бы попытался вскрыть. Мне видится, что именно там угнездилась его боль, под панцирем. Разрешаете делать прорез на пластине? Или дозволяете снять полностью спинную, хотя это выбьет его из схваток на отмелях года на два…

– Как надо, так и лечи, – быстро отозвался старый. – Мы испробовали всё. Он умирает. Не знаю, можно ли это изменить. Но винить тебя мы не станем ни в чём, вот уж точно.

– Тогда снимаем пластину, – кивнул Ларна. – Лотос в тагге ему дайте, пусть спит и наблюдает глубины. Надо выволочь на воздух до хвоста. Сюда, предположим. Есть у меня одно подозрение, но пока нет уверенности, что верное. У вас, выров, кровь иначе течёт, чем у людей. Наша вся в сосуды собрана, ваша же имеет прижаберные полости, где свободно… гм… плещется. Хочу проверить эти полости. Не знаю, останется ли рабочим после вмешательства третье сердце. Тут, под самым панцирем. Но я буду стараться…

Выры выслушали молча, не переставая выполнять указания: готовить напиток, поить раненого и вытаскивать его тушу на бревна. Изредка все косились на топор. Я тоже, честно говоря. Мое воображение то и дело рисовало Ларну, с волчьим оскалом вырубающего пластину. Кровь, брызги, ужас, тошнота… Но сероглазый взял только тонкий нож, проверил его остроту. Подточил, снова и снова придирчиво проверяя на ногте. Прополоскал в морской воде.

– Тинка, не стой без дела. Попроси помощи у деда Сомры, – велел он. – Иди сюда. Нитки его жизни ощущаешь? Хоть как-то, хоть примерно! Лишних узлов и чужого гноя нет?

Вот спросил! Это же выр, а не канва… Хотя я сама недавно утверждала, что все люди и выры есть часть канвы, и без нас мир был бы иным. Значит, как Ларна любит повторять, поздно поджимать хвост. Газами я не замечала ничего странного. Оглянулась на Хола. Он понял, приблизился, замер в воде по другую сторону от тела. Тонкие суставчатые пальцы заскользили по бурому панцирю. Я положила руки и тоже повела ладони сверху вниз.

– Злость спрута чую, какого вшили в канву люди, древние, – отметил Хол. – Все, кто плавает глубоко, её знают. Жёлтая муть словно сама тянется к нам. Шрон так говорил. И я видел, едва успел вверх уйти, да.

– Злость – причина, мне надо то, к чему она привела, – буркнул Ларна, склоняясь к панцирю и рассматривая стык пластин. – Ищите, должно быть нечто. Комок, я полагаю. Мне бы знать, подвижен ли он? И понять поточнее, где резать. Полость велика. Тянется отсюда и досюда. На втором боку такая же, на брюхе они сходятся, там силён ток крови от жабр, в нём подводное дыхание. Вскрою обе полости, он потеряет много крови. Может не выжить, слаб.

Ларна разогнулся, постоял, щурясь на солнце. Тяжело вздохнул, наше молчание его угнетало.

– Тинка, как говорил твой брат? Шью-вышиваю, здоровье добавляю… дальше как? Беду выявляю… нет, это я от себя.

– Говори от себя, – тихо попросила я. – Не важны слова. Мне надо знать, что помощь есть и мне верят. Можешь непутёвой обозвать.