Вышивальщица. Книга 2. Копье Вагузи

Киму я вышила совсем особый пояс. Много раз думала и пыталась понять: зачем он такой? Вот мой заяц, рядом, уже десять лет рядом и кажется – в том не будет перемены. Он за мной, непутевой, даже из леса вышел против воли деда Сомры. Отвернулся от жизни, в которой нет счета годам. А я сшила опушку дубравы и зайца, бегущего обратно в лес! Себя-то Киму не обмануть, да и меня тоже. Почему в узоре заяц стремится в лес? Да знаю я, не хочу знать, а вот знаю: душа Кимочки трудно разворачивается к людям. Смотрит он на нас чуть со стороны. Мудрый, лукавый, внимательный… сказок у него полное лукошко. Сидит на опушке, у самой кромки тени Безвременного леса, и спиной свой ощущает родной лес, и шёпот его слышит, и поддержку его принимает… Не находит силы ни меня бросить в мире, где так много угроз, ни отказаться вовсе от надежды однажды вернуться туда, где был полновластным хозяином лесу. Рвётся надвое и страдает.

Я поясок сшила и обе дороги указала в нём, так мне теперь думается. Зайцу – в лес возвращение. Киму же, если он человеком желает стать, иной путь – к людям. К дому своему, к теплу душевному и малому местечку в мире, откуда он не сможет глядеть на нас со стороны. Сам таким же станет, обрастёт каждодневными заботами. Захочет ли? Не ведаю. Марнице надо о том думать. Не зря я, сама того сознательно не разбирая, сшила цветки розовые да лиловые, зайца отгораживающие от леса… Сильное шитье получилось.

По дорожке моего вышитого пояска Ким и шагнул на гнилую канву, по ней и ушёл, не опасаясь зыбучей хмари неявленного. К лесу родному потянулся, силу его призвал и сам в него влился.

Человек может что? Нелепой железкой клинка размахивать. Ким иное вознамерился сделать, непосильное. Южные люди убили свои сказки. Свою воду отдали песку сухому, свою душу развеяли в труху. Изошли целиком на злобу. А злоба да месть не дают ростков, не зовут весну жизни, они – засуха. Вот пустыня и умерла. Смерть её стала последней сказкой, кошмаром, затянувшимся надолго и опасным, разрушающим саму канву. Закон по волоконцу начал распадаться. Жизнь и смерть – два начала. Не враги они, просто противоположности. Но вышивальщики юга, древние и неразумные, потянули из пустоты своих гнилых душ белые нитки. Белые – не пропитанные краской живых мыслей и чувств, стремлений и надежд. Ничего в них не было, кроме лжи. Кроме насмешки ничтожеств, возомнивших за собой право решать и судить. Ах, доброта? Да полноте, нет её в мире, золото купит вам больше, оскудела рука дающего. Ах, любовь? Ха-ха, во всяком городе той любви ночью на улицах пруд пруди, и золото не надобно, серебра хватит для оплаты. Дружба? Ну да, по общей выгоде или против общего врага…

Если не оставить людям права примириться с врагом, права отдать без надежды на возмещение, права принять удар, сберегая более дорогое, чем жизнь – оскудеет канва наших надежд. Оскудеет, истончится и лопнет. Ткущая посмотрит на мир людей, выбравших самые простые дороги и отказавшихся расти душой – и отвернётся. Мало ли у неё иных дел? Может, наша канва далеко не одна в работе. Да и Пряха… Зачем тратить пряжу на нас, отказавших нищему в куске хлеба, на восход взирающих без радости и улыбки?

Без внимания Пряхи и Ткущей, иных, им подобных, мир станет гнить да тускнеть. Ну и что? Канва растреплется. Впитает людей, растворит саму память о нас. И тогда высшие дадут миру новый закон. Заселят иной край теми, среди кого найдутся умеющие радоваться солнцу и находить красоту в капле росы. Живые должны быть способны оставаться разными и уважать различия…

Мой Ким ушёл по тропочке к лесу, чтобы там взять силу и залатать канву. Потому что он полагал: мы пока не так уж и плохи. Мы умеем быть людьми и вырами, интересными Пряхе и Ткущей. Мы взращиваем в душах надежды, и готовы выбирать очень трудные дороги. Ким спускался с холма… и я не могла его рассмотреть толком. В нём жил день, наше право приходить в мир. А снизу, из прорехи канвы, вспоротой и висящей белыми рваными нитками лжи, поднималась тьма последней ночи.

Не знаю, можно ли выдержать такой бой одному. Я половину сказанного сама придумала, я ведь не так умна, чтобы знать наверняка… Я только ощущаю нитки, порой сшиваю их в новый узор, угадывая его по мере сил полно и верно. Только по-моему, жизнь и смерть не могут пребывать во вражде. Они – две половинки закона нашего мира. Им полагается чередоваться, как сезонам года. Кима все полнее затягивало в канву, он становился частью поединка, не имеющего конца, вечного. И я с ужасом смотрела на то, что не могла изменить. Ким врастал в пески, рассыпался в пыль и возрождался, чтобы мы сохранили право на свой закон. Он согласился заплатить слишком высокую цену. Безнадёжную для себя.

Но потом Вагузи выпросил у меня платок и вмешался. У людей есть право говорить за себя. Не все на юге гнилые! Толковые люди сберегли сказки и душу не иссушили. Им по силам раскрашивать новым узором белые нитки жадных мстительных глупцов минувшего времени. Оживлять надежду и выплетать из неё небыль, канву для были…

Всё это я думала, когда нас жёг день.

Первый в моей взрослой жизни день без Кима. Я почти бредила, я ощущала себя старым деревом с огромным дуплом. Моя душа опустела и не могла принять свою пустоту. Как мне жить в мире без Кима, пусть и зарастил мир на сей раз свою рану, прореху в канве? Как мне принять то, что брат ушёл в лес едва живой, потрепанный боем, забывший то, чем жил вне опушки безвременья? Куда идти нам всем? Я шила пояса и пыталась восстановить порядок, нарушенный давным-давно. Но сама-то я шла по тропке, удобно выплетенной Кимом. Он был моими совестью, мудростью, смелостью. Он – вся моя семья, наконец! Куда теперь деться? Как найти силы встать и идти, когда вечер погасит ярость светила? Что исправлять? Ким, теперь я твёрдо знаю, тоже шил. Нитками своей души он обозначал нам дорогу. Мы не задумывались, пользовались и забывали благодарить…

Кимочка как-то раз сказал, завершив одну из своих сказок: люди не ценят того, что ещё не утратили. И это порой делает их несчастными и слепыми, и хуже того – жестокими. Я брала у Кима и не возвращала. Я даже, стыдно сказать, злилась, когда он пробовал уделить самое малое внимание Маре. Хоть плачь. Только жарко в пустыне и так сухо – слез нет. Горло кашлем заходится.

В ранних сумерках я, как сказали бы выры, пересохла в своём отчаянии до последней крайности. Мне уже почудился шуршащий ток песка, насмешливо поглощающего меня, не способную жить в одиночестве утраты. Но оказалось, песок шумел по иной причине. Он чуть смещался под ногами нашего проводника.

Я сморгнула от недоумения: да точно, он! Вагузи…

Вышивка на платке Вагузи за время боя выцвела до неразличимости. Превратилась в едва заметную игру полутонов, зато эти узоры менялись и жили – постоянно. Он сел рядом, улыбнулся, блеснул белыми до голубизны зубами.

– Ты же ушёл к Пряхе, – шепотом уточнила я.

– Слишком далеко туда добираться, я сунулся было, но глянул: Ким тут один, плохо ему. Опять же, о чем можно просить женщину, если ещё не расцвел сезон дождей и танцы не объявлены? – нахально подмигнул проводник. – Я взял палки и побежал убивать тьму. Хорошо убил. Надёжно. Вузи остался доволен и согласился снова быть с нами.

– Ты сейчас здесь, точно? – ещё сильнее засомневалась я.

– Здесь. Точно, но не знаю, я ли, – он снова блеснул своими бесподобными зубами. – Проводник вам не понадобится, мой вузиби выведет вас, куда следует. У меня теперь очень много дел, я, пожалуй, и не вернусь в прибрежные земли до сезона дождей. Так и скажи ару Ронге. Он пусть передаст моему племени. Я служу Вузи. Я, как верно заметил Ларна, его колдун. Мне нравится колдовать! Ким научил меня.

– Ким?

– Конечно! Самое сильное колдовство – оживление душ людей. Он умеет. Я учусь. Надо много сказок сделать и вплести в жизнь. Чтобы дети росли и зелень наступала на пески. Чтобы тут опять наполнилось озеро и большая река потекла от дальних гор на юге. Я знаю, там горы. Я туда бегал и ещё пойду. Белые вершины, с которых вода не стекает, она называется – лед.

– Без вузиби пойдёшь?

– Зачем мне, сыну Вузи, пусть и приёмному, – хитро подмигнул он, – ящер? Сам не без хвоста… Когда он мне нужен или когда просто хочется побегать. Зря ты не согласилась в жёны пойти. Мое озеро будет не хуже северного Безвременного леса. И красиво, и пустыне в пользу, и её людям в радость. Тебе от деда Сомры привет.

– Так ты… умер? – ужаснулась я.

– Ушёл в канву, – он широко распахнул свои глазищи, огромные и нахально-веселые. – Здесь всё иначе, мне нравится. Ты на память не жалуешься? Тогда слушай дальше. Передай старшему Вагузи: хватит всем дурить головы! Пусть танцует под дождем и берёт себе жену, которую давно выбрал. Откуда у колдуна сила, если он один по песку бродит и сохнет? Еще передай: дожди будут длинные, пусть готовятся. Из низин уходят всерьез, ценное уносят на холмы. Пищу запасают впрок, на месяц хотя бы. Перемены не проходят без осложнений. Первые годы будут трудными. Зато после жара отодвинется, давая место для жизни.

– Как мой Кимочка? Он уцелел?

– Ты отпусти его, это твоя часть платы – взрослеть и самой учиться переставлять ноги. – Вагузи снова улыбнулся. – Но я большой колдун, главный на юге. Я помогу тебе, добрая нхати. Ты мне подарила платок. Я тебе подарю палку. Чтобы училась убивать в себе тьму.

– Ага, сама я той палкой и убьюсь.

– Это сильная палка, моя, колдуна и сына Вузи, – важно пояснил проводник. – Копьё. Хочешь, так зови – копьё. А хочешь – палка… Сложная вещь. Сильная.

Вагузи пошарил в песке и вытащил легкую палку. Три локтя длины, вся лаком покрыта, золотистая, суставчатая, в сплошном черном рисунке танцующих ящеров. С красивыми бронзовыми наконечниками, круглыми, блестящими. Я сразу почему-то представила, как Ларна меня учит, и как я этим вот шариком получаю по затылку, да так крепко, что звезды вижу в ясном дневном небе. Сероглазый щурится и насмешливо поясняет в своей любимой манере. Мол, надёжный ты человек, Тинка. Нет в палке колдовства, а ты все равно искрами из глаз сыплешь, обратное норовишь доказать, чтобы не обижать хорошего человека Вагузи, подарившего безделицу.

– Спасибо, – неуверенно поблагодарила я, заранее почесав затылок.

– Если стукнуть по песку, может статься, явится ящер и довезёт, куда надо, – предположил Вагузи, и в его темных глазищах заплясали рыжие закатные смешинки – солнечные блики. – Но может и не явиться. Я большой чёрный колдун, я извозом не занимаюсь. Только важной помощью, в крайней нужде. Зато если и не по песку стукнуть, но в большой беде пребывая, тоже подействует как-нибудь. Так что учись убивать тьму. Ларну попроси, это важно.

– Что значит, как-нибудь подействует? – насторожилась я. – Ох, болтун ты!

– Я только учусь плести сказки, – не смутился проводник. – На твоей участи и проверю, как мои слова отзовутся, какое эхо дадут. А пока прощай, пора мне. Гляди, как закат прожарил у пустыни спину! Красота. Побегу, южных людей навестить хочу. – Он отвернулся, гибким танцующим шагом заскользил в закат, стал чёрным узором на горящей бронзе запада. Уже неразборчиво, словно вслух разговаривая с собой, добавил: – Мир-то велик! Изрядно велик, мы все лишь часть его, есть и другие земли. Кое-где вымер люд, а вот за горами ещё живут. Помогать надо. Плохо там, сыро и холодно.

– На юге – холодно? – опешила я.

Глянула в спину Вагузи из-под руки, щурясь и часто смаргивая. А спины-то человечьей и нет… Только ящер течёт по склону холма, алый с золотом он, и рядом бежит, не отстает, его чёрная гибкая тень.

– Ларна! – охнула я.

И прикусила язык. Крепко же я берусь за ум! Взрослею, самостоятельно переставляю ноги, как же… Едва слезла с Кимочкиной шеи, как выискала себе нового защитника. Да такого защитника, что имя само лезет на язык. И произнести чуть неловко, по спине опять мурашки поползут от простого ожидания его взгляда, странного, пристального. Глянет – под руку нырнуть захочется или носом в плечо уткнуться. Только разве это дело? Кто я ему, чтобы помыкать, как родными не помыкают? А только без него ещё хуже, чем без Кимочки…

– Что тебе, беспокойница? – зевнул Ларна, пристраиваясь рядом и протягивая чашку с водой. Глянул на палку и удивленно дрогнул уголками рта.

– Вагузи подарил, сказал то ли палка, то ли копьё. – Ответила я на невысказанный вслух вопрос. – Он тут был. След есть?

Ларна покачал головой, потом указал на палку и расхохотался.

– След есть. И ещё будет! Тинка, отметится синяками след, как я не догадался! Велел убивать тьму? У меня брать уроки?

– Да, – признавать сказанное колдуном не хотелось. Ларна ведь про синяки ничуть не ошибается, наверняка. – Ящером убежал… Ларна, я что, за день перегрелась и невидаль вижу? Здоровенным таким ящером, вон туда юркнул – и сгинул.

– Тинка, – Ларна посерьёзнел и плеснул ещё воды в чашку. – Ты постоянно невидаль видишь, разве не так? Ты думаешь такое, что иным не влезет в голову. Я полагал раньше, что на жизнь надо глядеть проще. Мысли мои были короче, а сомнения я считал признаком слабости. Искал третью силу, злодея-колдуна, чтобы зарубить его топором, просто и без затей. И что? Я нашёл колдуна! Сильного, злоязыкого, с темной кожей и хитрющими глазищами… дрался с ним, вот след на руке. Но убивать не пробовал. Он мне почти что друг. Я теперь тоже много думаю, Тинка. И невидаль вижу. Мне нравится моя новая жизнь. – Ларна хитро подмигнул, отчего я сразу насторожилась, ожидая подвоха. – Ты что вышила мне на поясе? Обещание дома, котят да клубки…

– Но я только…

– Тинка, не оправдывайся, рановато, – он уже открыто смеялся. – Ты что городила про невидаль? Ящеры в пустыне – это обычная быль. Настоящая небыль – я без топора и в собственном доме. Тинка, я даже примерно не могу представить, чем занять выродёра Ларну, чтобы он имел мирный достаток и не скучал. Не подскажешь?

– Понимаешь, я ведь шью, когда ещё и мысли словами не обросли!

– Во-во, не обросли, – вздохнул он, покосился на меня опасливо. Отвернулся, глянул в закат. – Вузи тоже не думал, что явится в мир в новом воплощении, что начнет сказки выплетать. Тинка, учти: я не потащусь ради всех котят мира в Безвременный лес, я тут желаю жить. Чтобы дом был из сосны с запахом смолы. Чтобы берег рядом и море…

– Разве это зависит от меня?

– Почему бы и нет, – на сей раз насмешка в голосе сделалась очевидна. Ларна повернулся к северу. – Север там, и море там, и сосны там. Значит, нам – туда! Брэми Тингали, хватит ныть и поджимать хвост! Вставай, собирай навес. Наш бестолковый проводник сгинул, мечтая о танцах и синеглазых девках, коих он, как мне думается, будет забалтывать теперь сказками наглее прежнего. Но нам-то кто укажет тропу к лачуге Барты?

– Он сказал, его вузиби отведёт, – припомнила я.

– Непутевая вышивальщица, вот что следовало говорить прежде всего иного, – назидательно укорил Ларна.

Нацедил миску воды с настоем трав из пузатого кувшина, сберегающего прохладу и каким-то чудом ещё не разбитого за дорогу. Кликнул Малька, пошёл будить и поливать Хола, едва живого и, как и во все прежние дни в песках, после дневной жары утратившего способность двигаться и даже толком осознавать себя. Надо отдать ему должное: не жаловался ни разу. Хотя о море и прохладе тосковал люто… Сегодня, сверх того, полагал себя виновным в бедах минувшего вечера.

– Хол предал всех, – хрипло булькнул он, напившись и смочив дыхательное горло. – Хол погубил Кима, он не достоин более называться полным именем. Он позор своего рода, да… Ему следует высохнуть здесь, в наказание.

– Каждому бы роду – да такой вот позор, с руками б отрывали, – заверил Ларна. – Не причитай. Тинку я воспитал, теперь примусь за тебя. В пески так далеко не забирался даже Ронга, хотя ему напекло до красноты панцирь ещё в детстве. Но ты пошёл, и до сих пор не сделался никому обузой. Это подвиг.

Хол осторожно приподнял из глазниц влажные, покрытые свежим маслом, стебли глаз. Обратил взор на Ларну, стараясь рассмотреть насмешку в сказанном. Не нашел её и чуть успокоился. Повернулся на бок, подставляя брюхо для увлажнения. Шевельнул жабрами, процеживая выливаемую в щель воду и хоть немного увлажняя их.

– Не подвиг, я просто терпеливый, – осторожно уточнил он.

– К морю поворачиваем, – обнадежил северянин. – Домой, так я полагаю. Не наш это край, Хол. Верно?

– Да, – шепнул выр, тоскливо оглядывая холмы песка, рыжие в подпалинах теней. – Не поверите, я разлюбил печень, выдержанную на солнце. Не хочу помнить о сухости и жаре. Нырнуть бы… Я не жалуюсь, просто думаю вслух, да.

– Точно, я тоже нырну, как только доберемся до моря, – поддержал Ларна. – Хол, у тебя как легкие, окрепли? Можешь для двоих дышать? Мы бы в глубину, там сперва прохладно, а после и вовсе холодно. И сумерки славные, сизо-бурые, с зеленью и голубизной, с чернью и перламутром…

– Могу вышивку сделать, – осторожно предложил Хол. – Просто так, без ниток души. Для утешения глаз. Устал от песка. Да…

Ларна кивнул, похвалил затею. Я уже справилась с пологом, тяжёлым и непослушным. Малёк помог свернуть ткань и погрузить на вьючного ящера. Страфы, переживающие жару не вполне хорошо, шли налегке. Клык от меня не удалялся, шипел и жалобно вздыхал – переживал, что бросил хозяйку, исполняя её же приказ. Страдал: Марницы нет нигде поблизости. Он бегал и искал, я разобрала это по усталому дыханию, по тяжёлой поступи лап. Днем бегал! Ведь любовь и преданность – они гонят пуще неволи, понукают злее кнута. Я бы тоже побежала Кима искать куда угодно. Только нет его здесь. Я чую… И слезы опять щиплют сухие веки.

– Тингали, – начал Ларна строго и бодро, то есть очень опасным тоном, не предвещающим хорошего. – Где палка? Ты надула губы, ты шмыгаешь носом. Ты сдалась тьме сомнений. Надо убивать её!

– Я не умею, – надежды на действенность отговорки не было, но я хотя бы попыталась…

– Синяки получать можно и без большого опыта, они только краше выходят, неожиданные, – развеселился этот злодей. – Запоминай первые три движения, они – твой урок на сегодня. Нет! Не пробуй начать жаловаться на жару и усталость. Глянь на Хола, он терпит. Дай палку. Приветствие, – Ларна показал коротко, ловким и точным движением. – Теперь первое движение: прямой блок, второе – выпад, третье – перехват палки. И всё с самого начала. Поняла?

– Нет!

– До утра сделаешь пятьсот раз, – ровным назидательным тоном сказал Ларна, – и поймёшь. В крайнем случае, продолжим добиваться понимания завтра. Начинай. Нет, руки в приветствии выше, до уровня глаз. Вытянуть, держать. Ты что, не уважаешь Вузи? Таким блоком не удержать и пушинку. Мягче, без рывков. Тингали, это не выпад, это просто носом в песок, спину ящера я покидать не просил… Держи руку, залезай. Не ушиблась? Тогда не охай, бери палку и продолжай, я тебе не Кимочка, на нытье не откликаюсь.

– Выродёр!

Он расхохотался и кивнул. Показал руками, как я должна исполнить приветствие, отвернулся. Палка уже после десятой попытки повторить три движения стала заметно тяжелее. Пришлось закусить губу и терпеть… А для облегчения урока – думать. Странно я отношусь к Ларне. Сперва боялась его, потом пришло отторжение, близкое к оторопи. Заговорить с ним было невыносимо трудно. Помнится, Малёк шепнул мне, что глаза Ларны – два клинка, вырезающие у трусов сердце. Поздновато сказал: я уже освоилась. Присмотрелась повнимательнее, даже поясок сшила. Может, взгляд у него и тяжёл, но все же он – как выр. Панцирь крепок, а под ним-то душа. Не гниль, именно душа… Не боюсь я его насмешек. Потому что он сам за насмешками страх прячет. Он без Кима стал один за нас отвечать, путь избирать и защиту обеспечивать. Палку мою рассматривал – аж щурился от радости. Как же, сам Вузи дал, значит, добавил надежды на то, что из какой-то еще не накопившейся беды я выпутаюсь. Интересно, каков будет дом Ларны? Велик или мал? На берегу…

– Ой!

Искры из глаз. Как же больно – бронзовым шаром по скуле! Не знаю, убился ли страх, но зубы клацнули, посторенние мысли рассыпались и погасли… Ненадолго темнота сделалась окончательной и беспросветной. Потом я очнулась. Ларна баюкал на руках, как младенца. Малёк молча готовил примочку из трав. Хол сидел на спине своего ящера и держал злополучную палку. Заинтересованно перебирал по ней руками и пытался понять, как можно исполнить урок, если у тебя три пары верхних лап, годных для удара?

– Уже лучше получается у тебя, – обнадежил он. – Лучше, да.

– Руки сильно гудят? – уточнил Ларна. – Эх ты, вышивальщица… Великовата тебе эта иголка. Ничего, зато поймёшь, каково твоим врагам будет, если ты по ним нечаянно попадёшь. Ты, воспитанная Кимом в безнадёжной доброте, а точнее – испорченная им, намеренно способна только промахнуться…

Отвечать не хотелось. Вместе с болью и усталостью во мне копилась злость, росла с перового учебного движения палки. Но теперь сгинула, следа не оставила. Все-таки, получается, убилась она ударом? Чудо? Вряд ли. Сижу я уже который раз у Ларны на руках. И дышу еле-еле. Сильные у него руки, жёсткие. Грубости в них нет, но почему-то по спине иногда холодок крадётся. Хочется невесть чего и совсем непонятного. То ли носом в плечо уткнуться, то ли вырваться и убежать… Непутёвая я, Ким верно говорил.

– Ещё десять движений, и я буду считать, что урок удался, хотя ты и вторую сотню повторов едва начала, – почти просительно сказал Ларна. – Хорошо?

– Плохо!

– Раз есть силы спорить, пятнадцать движений.

Больше мне не хотелось уткнуться в его плечо. Я оттолкнулась от каменно-крепкой груди насмешника, спрыгнула в песок и мрачно отобрала палку у Хола. Вечером эта палка казалась мне легкой. Вспомнить странно! Руки крупно и некрасиво дрожали, то, что я делала, на урок походило все меньше. Но Ларна молчал и не ругался – и за то спасибо. Отобрал палку, бросил Мальку.

– Тебе три сотни по честному счету, – коротко велел он совсем другим тоном, приказным.

– Да, брэми, – отозвался исполнительный помощник капитана.

Довольно долго я лежала на спине ящера и глядела, как моя палка ровно и красиво движется. Со стороны всё выглядело просто. Но теперь я понимала, почему Малёк потеет. И сочувствовала ему по-настоящему. Малёк в пустыне чувствует себя лучше всех. Кожа его сделалась темно-бронзовой, парню нравится жара. Он тут почти родной… Не то что то мы, северяне.

Ларна ехал рядом, иногда поправлял тёплый платок у меня на плече. Странное место – пустыня. Жара вечера сменяется холодом тусклой поздней ночи. Пески оживают, змеи шуршат, неведомые мелкие ползающие и летающие зверушки занимаются своими делами, непостижимыми для людей. Спасибо, не кусают и под лапы ящеров не лезут. Я полагаю, их безразличие к нам – еще один подарок Вузи…

– Тинка, расскажи, что ты успела себе понапридумывать про вчерашний бой Кима, – попросил Ларна. – Я ведь знаю, у тебя в голове много мыслей. Странных мыслей, таких больше ни у кого нет. Разве что – у Кима. Я внимательно слушал ваши с ним беседы.

– Подслушивал!

– Не придирайся к словам, расскажи. Пожалуйста. Я знаю, он выбирал дорогу только после ваших разговоров. Мы скоро доберемся в порт. И куда далее? Можно поплыть к востоку, мимо берега ар-Лимов, к замку ар-Сарна и оттуда озерами – в Горниву, в Нивль, столицу князя Чашны. Можно на запад, знакомыми водами, до Усени. Или сразу в замок ар-Бахта? Или за остров выров ар-Фанга, в пустое море, где подводные кипуны выплёвывают желтую муть, ядовитую для выров… Много путей, выбор за мной, – он усмехнулся без особой радости. – Завалить полнопанцирного выра в прежние годы мне было куда проще. Вот выр – вот мешок золота. Ни жалости, ни сожалений, ни мыслей посторонних, на которых поскользнуться можно вернее, чем на покрытых слизью камнях… Выров я даже не ненавидел, а вас всех – семьей считаю.

– У меня странные мысли, не по делу они.

– Знаю, – не оспорил он. – Тинка, я как послушал вашу болтовню, так и понял: вышивать должны женщины и блаженные. Только в ваших головах путаются нитки мыслей, в узоры ложатся и друг с дружкой сплетаются без явного и объяснимого повода. Нет обычного для меня: причина, собранные сведения, размышления, решение, новая цель. Возможные пути и средства, союзники и сроки… Никакого наития. Никакого отступления от явного, всё точно и выверено. Ровно наоборот у тебя. Сплошные допущения и ощущения. Их мне и отдай. Прочее добавлю сам.

– Хорошо, я тебе всё лукошко мыслей отдам, спутанных, как есть, – виновато вздохнула я, втайне радуясь, что могу поделиться. – С чего начать? Канва – она была на том холме рваная. Белыми нитками попорченная. И я подумала…

Загадочный человек – Ларна. Всё же я его довольно давно знаю, вместе прошли пустоши, после боя его видела, и на галере, капитаном в шторм, пусть не самый сильный. И в столице, когда в нас стреляли. Но умудряется он снова и снова удивлять. Я полагала, мои глупости про заботы Пряхи и доброту, про золото и иные меры закона, ему ничуть не важны и неблизки. Да и рассказчица я – не чета Киму. Запинаюсь. Слова подбираю по десять раз, словно нитки в узор. Путаюсь, начинаю снова. Другой бы сказал: прекрати, непутевая! Небыль и невидаль – и те понятнее и ближе твоих домыслов. Но Ларна слушал, хмурился от усердия, разбирая мои «нитки». Закончила пересказ своих сомнений и домыслов я только поутру. Он кивнул.

– Давай я скажу, как понял, – предложил он. – Ким жив, иначе ты рыдала бы в голос, ты чуешь его… Значит, уцелела и Маря. Два здоровенных валуна боли с души – да под горку, какое облегчение! Ладно же, далее. Лопнул твой панцирь, так сказала? Значит, надо искать новое дело, по возросшим силам. Повзрослела ты чуток, для большего стала годна. На восток мы не поплывем, в Горниву спешить не следует. Как и вообще, спешить не надо. Вопрос упростился: запад и кипуны – или Усень? Помнится, Ким советовал гнилые дела древних разбирать по порядку. Значит, до шитья людей, затеявших отравление моря, ещё не время дотрагиваться. Оно прежде иного совершено и разбираться должно последним… или в стороне от прочего.

– Неужели из моих глупостей можно так ловко выстроить путь? – восхитилась я.

– Не без головной боли, – прищурился он, – но можно. В столицу отправимся, Тинка. Шрон переживает. С ним поговорим. Далее или в Горниву, или прямиком на север, к ар-Карсам. Надо глянуть, что за напасть – серые туманы, гноящие север. А пока что спи. Полог я сам раскину, отдыхай. Копи силы. Вечером дам новый урок для работы с палкой.

Вот уж напутствовал к отдыху! От мысли о новом уроке синяк на скуле заныл вдвое больнее. Но я прогнала колыхнувшуюся обиду и постаралась заснуть. То ли жара сегодня ослабла, то ли мы притерпелись, но спалось на редкость хорошо. До самого вечера. Зато когда я попробовала шевельнуться и сесть… Скула уже и не болела, пойди разбери эту малую боль! Руки ныли, спину прокалывала тянущая боль, пальцы едва гнулись. Проклятущая палка Вузи изгоняла тьму слишком уж ловко. Вся тьма при этом копилась перед глазами, сплошным облаком дурноты.

– Ларна, я сдаюсь, – жаловаться было даже не стыдно. – Лучше сразу умереть, чем убивать тьму медленно и долго. Видимо, я пропитана ею.

– Ничего, справишься, – не стал насмешничать он. Усадил меня на спину заседланного ящера. – Сегодня простой урок. Двадцать повторов вчерашнего, потом добавляем новые движения, всего два, вот такие широкие махи. Давай-давай, Ким гордится тобою издали.

Сразил наповал. Ким гордится! Я уже собралась возразить… и проглотила свои доводы. Он прав. Как я смею быть обузой? Ведь двух вздохов по времени не продержусь, если на нас нападут! Они, бедолаги, от меня на шаг отойти опасаются, даже Малёк мне покровитель и защитник. В город вон, не выпускают одну никогда. Надо учиться.

До полуночи палка отяжелела ужасно, я не могла её поднять до уровня глаз для приветствия. Охотно отдала Мальку, едва Ларна сжалился и счёл урок завершённым. Указал рукой вперёд, встал в рост на спине вузиби.

– Нас встречают! Видишь факелы там, на холме? И щетину кустарника… Первый родник, самый дальний от побережья, Тинка! Его очищает и оберегает Барта, такова служба бывшего выродёра. Мне рассказал Ронга.

– Его удалили от моря, чтобы не сбежал на север, – хмуро буркнул Малёк.

– Нет, хранитель ар-Раг сказал: пусть учится очищать воду от песка и ила. Тогда он и душу свою очистит, – отозвался Ларна. – Мне нравятся здешние выры. Почти как наши, семья ар-Бахта. Скоро мы увидим, помогло ли лечение Барте.