Горстка людей

В волости появились какие-то агитаторы и подстрекают наших крестьян к бунту. У меня в усадьбе один такой горланил, забравшись на бочку: «Вы теперь свободные люди! Берите себе землю, а тех, кто ее не отдает, убейте!» Мне пришлось дать ему отповедь. Но, невзирая на откровенную враждебность моих крестьян, я рассказал им о грядущем справедливом и законном переделе земли. Под конец мне даже аплодировали, а Григорий, один из лучших батраков, заметил: «Хорошо говоришь, ваше сиятельство, стоит тебе рот открыть — и мы все с тобой согласные».

13 мая 1917

Волна агитации захлестнула губернию. Не знаю, кто эти агитаторы, но все больше крестьян слушают их. В Байгоре пока спокойно, но я на всякий случай телеграфировал маме, чтобы она не брала с собой никого из детей, кроме Дафны и Татьяны. Мой зять Леонид остается, чтобы присмотреть за детьми и защитить их в случае чего. Петроград превратился в пороховую бочку, рвануть может где угодно и когда угодно. Гроб с телом Игоря прибывает завтра, родные тоже. Натали расставляет в доме букеты цветов, возится с ланями и телятами как ни в чем не бывало. Она хочет расширить свой розарий и говорит, что неплохо бы поставить там беседку. Я же надеюсь в скором времени сделать ей сюрприз: вольеру.

Екатерина плакала не переставая с самого приезда в Байгору, вот уже несколько часов. В поезде ее рвало, и она грозила, что ей опять будет плохо, если ее заставят присутствовать на семейном обеде Белгородских. Миши не было — ему не удалось вырваться с фронта. Надеялись, что он приедет завтра-послезавтра, но, ничего не зная наверняка, решили хоронить без него.

Горе Екатерины пересилило сдержанность Марии, и она, прежде такая внешне невозмутимая, теперь лила слезы вместе с невесткой. Они сидели, обнявшись, на диване в большой гостиной, а дворецкий, заглядывая, спрашивал, «не прикажут ли отменить обед». «Нет, ни в коем случае», — устало отвечал Адичка.

Последние сутки дались ему тяжело. Крестьяне роптали, не желая, чтобы Игоря хоронили в усыпальнице. Адичка пытался договориться с ними, увещевал. Но все напрасно. Эти люди помнили кровавую расправу 1905 года и не забыли, что Игорь присутствовал при казни. Их решимость в конце концов поколебала Адичку, и он поделился своей тревогой с сестрой Ольгой, как только та сошла с поезда. «Что ты думаешь делать? — спросила молодая женщина. — Отправить гроб назад в Александро-Невскую лавру?.. Отложить похороны, пока все не уляжется?» Ольга едва не вспылила: «Нельзя поддаваться на угрозы каких-то смутьянов! Нельзя давать им потачку, это позор!» Она была настроена так решительно, что Адичка сдался. Однако напоследок сказал: «Тебе хорошо говорить, ты у нас, конечно, самая смелая. Но ты и вся родня — вы скоро уедете. А мы с Натали останемся, и расхлебывать все это придется нам». Эта фраза теперь не давала ему покоя. В нем шевельнулось предчувствие — но, может быть, виновата в этом была физическая усталость? — что его конфликт с крестьянами будет на руку всяким агитаторам и что это грозит опасностью для него и его близких. В то же время он корил себя за недостаток мужества и в душе одобрял Ольгину твердость. Гроб уже принесли в церковь, и состоялась первая, короткая, панихида; пока все обошлось, если не считать некоторой сутолоки в дверях.

Плач сидевших на диване женщин отвлек его от тревожных мыслей.

— Мама! Катя! Возьмите же себя в руки! — воскликнул он, изо всех сил стараясь сохранить тон главы семьи.

Ксения меж тем ходила кругами по гостиной, ломая руки, и все повторяла: «Как это ужасно! Бедный, бедный Игорь!» Адичка посмотрел на нее строгим взглядом, и она так и застыла с открытым ртом, точно статуя. Даже ее дыхания не было слышно.

Наталия сидела за белым роялем и тихонько наигрывала первые такты ноктюрна Шопена; лицо ее было бесстрастно, казалось, горе семьи не имело к ней отношения. Возле ног Наталии, спрятавшись под роялем, ее сестра Татьяна и Ольгина дочка Дафна играли с Канном, Ниццей и Ментоной, шустрыми, невоспитанными, но ласковыми щенками. Одной девочке было двенадцать лет, другой восемь, из всех детей только их взяли на похороны. Время от времени колокольчиком рассыпался Татьянин смех. От этих-то звуков Мария чуть-чуть приободрилась. Она вытерла слезы, свои и Екатеринины, и встала; ее прекрасное лицо снова было спокойно.

— Идем обедать, Катя.

Но Екатерина расплакалась еще горше. Лицо ее, шея и плечи пошли красными пятнами. Ольга решительно шагнула к невестке:

— Довольно, возьми себя в руки. Как ты завтра выдержишь похороны, если уже довела себя до такого состояния?

Она взяла было ее под руку, но Екатерина вырвалась с неожиданной силой.

Адичка подошел к Наталии, которая по-прежнему сидела склоненная над клавишами, с закрытыми глазами, вся растворившись в музыке Шопена.

— Прошу тебя, — сказал он, — отведи ее в спальню, кажется, с ней сейчас случится истерика. Сделай ей холодный компресс, уложи в постель и приходи обедать.

Наталия недовольно обернулась к нему:

— Это же Ольга у нас сестра милосердия, а не я…

Его лицо было усталое, осунувшееся от недосыпания и тревог. Глаза умоляли. Наталия впервые видела мужа таким, и еще она заметила у него седину — тоже впервые.

— Я все сделаю. Начинайте обедать без меня.

Ольга тем временем стояла у дивана и раздраженно увещевала Екатерину, взывая к хладнокровию и выдержке, фамильным качествам Белгородских. «Оставь ее. Ты что, не видишь, что только сильней ее нервируешь?» — прошептала Наталия. «А тебя кто спрашивает?» — отозвалась Ольга.

Но Наталия была уже рядом с Екатериной. Она обняла ее, стала гладить по голове, зашептала ей на ухо слова утешения. Это было что-то новое, удивившее всех: оказалось, что Наталия, подчас такая резкая, умеет быть и нежной.

— Иногда твоя жена меня просто поражает, — бросила Ольга брату.

Склонившись над тазом, Екатерина прикладывала к лицу мокрое полотенце. От холодной воды красные пятна зардели еще ярче, но ей немного полегчало. За дверью, в спальне, Наталия уже постелила постель, взбила подушки. Она ждала, сдерживая нетерпение, когда Екатерина соизволит наконец прийти и лечь. Екатерина поймала ее взгляд в зеркале, висевшем над умывальным столиком.

— Я беременна, — выпалила она. И, повернувшись к невестке лицом, продолжала: — Уже четыре месяца. Я пыталась избавиться, но ничего не получилось. Я не хочу второго ребенка.

Наталия отвернулась, пряча потрясенное лицо. На языке у нее вертелся вопрос, который она не смела произнести вслух, но Екатерина сама догадалась:

— Я беременна от Игоря. Мы не ладили, но я никогда ему не изменяла.

Она опять была на грани истерики, нервно теребила платье, не замечая судорожных движений своих рук. Ее пылающее лицо стало багровым. Черепаховая шпилька выпала из прически на ковер, и Екатерина в ярости раздавила ее ногой.

Из парка веяло запахом клевера и мяты. Еще несколько дней — и зацветет первая сирень. Не зная, чем еще помочь невестке, Наталия отошла к окну. Все было спокойно. На лужайке, отведенной для детских игр, она заметила Татьяну и Дафну — две прижавшиеся друг к другу фигурки раскачивались на качелях. Девочки смеялись так громко, что их было слышно издалека. Наталии стало обидно до слез, что ей нельзя разделить их забавы, как в тот день, накануне ее свадьбы, всего лишь год назад. Она отвернулась от окна и посмотрела на Екатерину:

— Игорь знал, что ты беременна?

— Нет, я ведь хотела избавиться.

— Какая жалость! Он был бы так счастлив!

Искренность, с которой вырвались у Наталии эти слова, вызвала у Екатерины новую вспышку гнева.

— Игорь умер! Какая разница, знал он или не знал! А я осталась одна с трехлетним ребенком на руках, и скоро появится еще один, которого я не хочу! Понимаешь, одна!

Она бросилась на кровать и снова залилась слезами. Наталия и рада была бы пожалеть невестку, но мысль ее неотвязно возвращалась к Игорю. Он так и стоял у нее перед глазами, играющий с сынишкой, спорящий о хозяйстве с братьями. Ей вспомнилось, как он смеялся в тот августовский вечер, когда они пели вместе с жабами. И при мысли, что больше она никогда его не увидит, горе, которое Наталия до сих пор старательно прятала, захлестнуло ее, грозя прорваться наружу. Она закусила руку, чтобы не заплакать. Ее взгляд стал жестким. Теперь ей были противны стенания невестки, эти слезы, которые она проливала не по погибшему мужу, а по себе.

— Ты не одна, — сказала Наталия. — У нас очень дружная семья. Ребенок Игоря — это свято. Все будут рады ему, будут его любить. Мы позаботимся и о нем, и о тебе, и о твоем сынишке.

— А если я не хочу, чтобы вы обо мне заботились? — вскинулась Екатерина.

Ее вновь охватила такая ярость, что она даже забыла о своем горе; вскочив, она бросилась к Наталии.

— Выдержка Белгородских! Достоинство и честь Белгородских! Их широкая натура! Их родственные узы! О да, в этой семье крепко держатся друг друга! Но мне-то что с того, если я беременна и не хочу этого ребенка! Ребенок Игоря — это свято, говоришь? А как же я? Я!

Екатерина говорила с таким напором, что Наталия не могла даже вставить слово, попросить ее замолчать. Она злилась, была голодна, ей надоело ссориться. Пусть Екатерина кричит, сколько душе угодно, но в одиночестве. Наталия хотела было уйти, но невестка загородила дверь, не выпуская ее из комнаты. Прекрасные зеленые глаза по-кошачьи прищурились, взгляд застыл. Красные пятна на шее и плечах исчезли. Внезапно она совершенно успокоилась.

— Вот как, ты мне расхваливаешь семью? Говоришь, что ребенок Игоря — это свято. А сама чего ждешь, у тебя-то почему нет ребенка? Ты уже год замужем — и ничего! Ни разу не забеременела! Как тебе удается? Как ты избавляешься от этого? Или скажешь, что ты еще девственница?

Рука Наталии взлетела сама собой, и затрещина пришлась Екатерине по виску. Наталия замахнулась снова, но тут из парка донесся детский визг, и она метнулась к окну. Ее сестра и Дафна бежали к дому, а пустые качели еще тихонько покачивались.

Еще много лет спустя Татьяна не могла удержаться от смеха, вспоминая эту сцену.

«Взрослые были сами не свои из-за всех этих угроз в связи с похоронами дяди Игоря, и на нас никто не обращал внимания. После обеда мы пошли играть в сад. У ворот в траве громко квакала большая жаба. Дафнушка тут же поймала жабу и вздумала покачать ее на качелях. Сказано — сделано. И вот мы качаемся втроем: я, Дафнушка и жаба. Раскачиваемся, вверх-вниз, все выше и выше, а жабу придерживаем с двух сторон коленками. И вдруг на нас как брызнет что-то зеленоватое, с таким неприятным запахом! Это жабу вырвало. Представляете, ее укачало на качелях! Увидев нас, Наталия расплакалась. Мы не понимали почему, и нас это сильно испугало. До того, что мы даже отправились спать без разговоров. А когда поднимались по лестнице, услышали, как она расхохоталась. Теперь-то я понимаю, что нервы у сестры были на пределе».

За столом Наталия рассказала историю про жабу на качелях и несколько развеселила всех. Стали вспоминать забавные случаи из детских игр с животными. Даже старый дворецкий Костя позволил себе вставить слово, подавая ей тарелку раков:

— Вот ваш муж в детстве — он бы никогда такого не сделал. Он природу очень любил и всякую живую тварь понимал. Бывало, целыми днями пропадал с биноклем и тетрадкой, все наблюдения свои записывал.

— Мы смеялись над ним и звали великим натуралистом, — подхватила Ольга.

— Но все восхищались его умом и широтой познаний. Он знал названия всех деревьев, всех насекомых и всех птиц, — добавила Мария.

Она с любовью смотрела на старшего сына, который по-прежнему был для нее средоточием всех на свете достоинств. Адичка застенчиво улыбался, как будто смущенный тем, что говорят о нем. На самом же деле он вовсе не слушал разговора. Мысли его то и дело возвращались к похоронам Игоря. Хоронить или не хоронить брата в усыпальнице? Несколько часов назад Адичка вместе с Ольгой принял решение, но теперь снова сомневался. В открытое окно он видел людей, столпившихся на краю большого луга. Лиц на таком расстоянии различить он не мог.

— Когда мама ляжет, приходи ко мне в кабинет, — шепнул он на ухо Ольге.

Та незаметно опустила веки в знак согласия и поднялась, давая понять, что обед окончен и можно встать из-за стола.

— Костя, — распорядилась она, — подай нам кофе в серо-желтую гостиную, там будет лучше, чем в малиновой. Ты затопил камин, как я тебе приказывала? — Взгляд ее встретился с внезапно потемневшими глазами Наталии. — Прости, дорогая, опять я забыла, что хозяйка дома — ты.

Ольга толкнула дверь кабинета и удивилась, застав у брата целое общество: священника, который служил панихиду, управляющего и Козетту и Николая Ловских — они только что приехали, и дворецкий провел их без доклада прямо сюда. Наталия стояла за креслом мужа. Окна были закрыты, гардины задернуты. Кабинет освещали несколько ламп.

— Здесь нечем дышать, — сказала Ольга, направляясь к окну. — Надо проветрить!

— Не надо, — остановил ее Адичка, и рука Ольги застыла на полпути.

Она вопросительно подняла брови, но возражать не стала и села в кресло, на которое он ей указал.

— Вокруг дома так и рыщут, я не хочу, чтобы нас увидели. Во дворе у коровника толпятся вооруженные люди.

Рука его машинально поглаживала бородку, а губы силились улыбнуться. В скудном освещении ламп стали заметнее круги под его глазами и бледность.

— Дело обстоит хуже, чем мы думали, и я не сразу сказал вам об этом только потому, что не хотел понапрасну тревожить маму, Катю и Ксению.

Лица, обращенные к нему, были серьезны и внимательны. Одна Козетта заметно нервничала. Несмотря на закрытые окна и задернутые гардины, можно было расслышать хор жаб, и от этих звуков на усталом лице Адички вновь появилась улыбка, на сей раз невольная. Затем своим ровным, мягким голосом он рассказал, что случилось сегодня под вечер.

После окончания бдения в церкви Адичка еще раз зашел туда. Ему не понравились сваленные в беспорядке у гроба букеты, да и зеленых веток было маловато. И вот, когда он распекал садовников, к нему обратился незнакомый человек, видно пришлый, с вопросом: «И где же вы думаете похоронить вашего брата?» Человек был молодой, высокого роста, в бескозырке. Дерзость его рассердила Адичку, и он сухо бросил в ответ: «В нашей церкви, в усыпальнице». Тут незнакомец сделал знак садовникам и крестьянам подойти поближе, чтобы все слышали его. И начал, повысив голос: «Вашего здесь больше ничего нет. И дом не ваш, и земля, и церковь. Попробуйте только похоронить вашего брата в усыпальнице, и мы выкинем его тело вон и всю вашу родню заодно!»

Адичка и матрос стояли лицом к лицу в окружении толпы крестьян — большинство из них родились в Байгоре. Никто не возмутился, никто не возразил. Адичка обвел взглядом жителей деревни, всмотрелся в каждого, словно призывая сказать хоть что-нибудь. Но ответа он не дождался. Все молчали, словно в оцепенении. Тогда он тоже повысил голос: «Я поступлю так, как считаю нужным! — И продолжил спокойно: — А теперь дайте мне пройти». Люди послушно расступились. Уходя, Адичка слышал, как незнакомец подстрекает крестьян: «Ничего его здесь больше нет!»

— Раньше я никогда этого матроса не видел, — закончил свой рассказ Адичка. И под бурное возмущение слушателей заключил: — Лично я думаю, что уступать нельзя. Крестьяне хотят получить нашу землю — ладно, но осквернять наши могилы — этому не бывать! Пусть даже придется пойти с ними на конфликт, чего мне до сего времени удавалось избежать.

— Лучше отправь гроб назад в Александро-Невскую лавру!

Николай Ловский был давним другом Белгородских. Тесно сошлись они еще в детстве. Он учился вместе с Мишей, затем, после смерти отца, оставил армию, чтобы заняться своим огромным поместьем. Он слыл человеком ровного нрава, спокойным и сдержанным. Поэтому сейчас, заговорив с несвойственной ему горячностью, Николай сразу завладел вниманием собеседников.

— Боюсь, что с них станется перейти от слов к делу. Мои крестьяне так же, как и твои, помнят восстание пятого года… Расправу… Казни… Никто не забыл об участии во всем этом Игоря.

— Вздор! Ему было восемнадцать лет! Он подчинялся приказу! Он всего лишь исполнял свой долг!

Это Ольга с неожиданной яростью ринулась на защиту брата. Не за одного Игоря заступалась она, а за них всех. Наконец-то прорвалась ее ненависть к большевикам. Будь ее воля, их истребили бы всех до единого, повесили бы немедленно агитаторов и их подпевал из крестьян и батраков. «Или они или мы! Нельзя уступать! Ни за что!» — твердила она.

Олег, управляющий, все время порывался что-то сказать. Когда Адичка обратился к нему, Олег, вслед за Ловским, принялся заклинать «его сиятельство» не хоронить Игоря в усыпальнице. Он тоже считал, что крестьяне могут привести свои угрозы в исполнение и выкинуть тело из церкви. К нему присоединился священник: лучше подождать, пусть страсти улягутся, а пока надо отправить гроб в Петроград. Но все эти речи только укрепили решимость Ольги. Она немного успокоилась, но продолжала отвергать все доводы друга детства, управляющего и священника.

Адичка обернулся к Наталии, отметив про себя, что она не сказала ни слова. Ее молчание не удивило его: Наталия часто думала о чем-то своем. Но сегодня ему было особенно важно услышать ее мнение. «А ты что скажешь?» — шепнул он. «Как ты решишь, так и будет правильно». — «Что бы я ни решил?» — «Что бы ни решил». И как бы в подкрепление своих слов она положила руку на затылок мужа. Но от ее доверия Адичке стало еще тяжелей. «Только бы не ошибиться, — подумал он. — Ради нее».

— Довольно спорить. Мой сын будет похоронен завтра в семейной усыпальнице. Я вообще не понимаю, как вам могло прийти в голову отложить похороны.

Мария закрыла за собой дверь и прислонилась к притолоке. Она была в гневе и настроена весьма решительно. Ольга так кричала, что, услышав ее, она встала с постели. Голоса и полоска света привели ее к кабинету. Минут десять Мария слушала, стоя в темноте за дверью.

Наталия потрясенно смотрела на нее. Это была не та ласковая и уравновешенная женщина, которую она знала уже год, — генерал, главнокомандующий, да и только. Ольге было далеко до ее властности, Адичке — до ее уверенности в своей правоте. Она не предлагала и не спрашивала совета. Она приказывала:

— Похороны пройдут так, как мы решили. Я буду стоять у гроба с Наталией, Ксенией, Катей и детьми. Вы, Адичка и Ольга, станете позади, ближе к дверям. Никто не посмеет нам помешать. Никто!

Глаза ее встретились с глазами сына и дочери; она прочла в них ту же решимость, и былое спокойствие отчасти вернулось на ее прекрасное измученное лицо.

— Не следует показывать этим большевистским агитаторам, что мы их боимся, уж лучше дать им привести их угрозы в исполнение… как бы это ни было ужасно для нас…

«С самого начала войны князь Игорь Белгородский командовал санитарной частью, которую сам организовал. Будучи слабого здоровья, он мог занять высокую должность в тылу. Но он, как всякий русский патриот, почитал своим долгом воевать за родину и был со своей частью в самом пекле боев, рисковал жизнью на передовой, зачастую под градом артиллерийских снарядов. Тысячи русских матерей, чьи сыновья остались в живых, обязаны этим князю Белгородскому, десятки тысяч детей благодаря ему не стали сиротами. В Двенадцатой армии, и в частности в рядах Одиннадцатого сибирского армейского корпуса, в Отдельной бригаде и в Семнадцатой кавалерийской дивизии, вряд ли найдется хоть один офицер, хоть один солдат, которому князь Белгородский ни оказал бы помощь. Пусть убитые горем потери родные найдут утешение в том, что имя князя Белгородского всегда будут произносить с благодарностью. Пусть его осиротевший сын, когда станет взрослым, с гордостью хранит память о мужестве и самоотверженности своего доблестного отца».

Обращаясь к толпе, теснившейся в церкви и за ее дверьми, священник зачитывал послание генерала Домитриева, легендарного героя японской войны. Гомон и сутолока первых минут сменились внимательным и почтительным молчанием. Вчерашний матрос опять надсаживал глотку неподалеку от церкви, но никто больше его не слушал. Двух других большевистских эмиссаров, присланных сеять смуту в губернии, попросту не пустили в церковь те самые люди, которых они агитировали за час до службы на общей сходке.

То здесь, то там слышались рыдания. О кровавой расправе 1905 года забыли. Зато все вспомнили о мужестве Игоря, о спасенных им раненых, многие из которых были здесь, в церкви. Послание генерала Домитриева произвело на этих людей и на их родных колоссальное впечатление. Придя сюда, чтобы помешать похоронам, теперь они стояли на страже, готовые костьми лечь, если потребуется. И против ожиданий религиозный и патриотический порыв мало-помалу передался всем собравшимся крестьянам.

Тем не менее Ольга и Адичка по-прежнему были начеку.

Стоя по обе стороны гроба, вполоборота к дверям, они сторожко следили за всеми, кто входил в церковь. Их напряженные, напоминавшие боевую стойку позы и решимость на лицах многих заставили присмиреть. Бдительность их не ослабевала ни на миг. Бывшие здесь соседи, давние друзья семьи — человек десять, тоже готовы были кинуться в драку, если кто-нибудь посмеет тронуть прах Игоря.

Отпевание закончилось; все как будто обошлось. Многие крестьянки плакали, да и мужчины сморкались. Когда настало время опускать гроб в усыпальницу, кое-кто из крестьян предложил свою помощь, и Адичка не отказался. Однако чувствовалось, что он все еще настороже. Наталия, не сводившая с него глаз, увидела в муже такой несгибаемый боевой дух, что навсегда уверовала в его неуязвимость. Этого она потом не могла себе простить всю жизнь. И Мария с Ольгой тоже корили себя за это. «Адичка имел на крестьян больше влияния, чем все большевики, вместе взятые», — говорила одна. А другая добавляла: «Как же мы ошибались, полагая, что если на сей раз он одержал верх, то всегда так будет».

Наверно, и Адичка думал то же самое.

Несмотря на свое горе, искреннее, глубокое и, надо полагать, безутешное, вечером того же дня Адичка был почти весел. В нем, обычно таком сдержанном и скромном, вдруг проявилось что-то вроде гордости.

— Я говорил и буду повторять всем дворянам, всем помещикам, что это безумие — поддаваться на угрозы и тем самым показывать, что мы боимся. Если большевики поймут, что нас не так-то просто запугать, — вот тогда ничего с нами не случится. Ускорить реформы и передел земли — да. Но уступать их непомерным требованиям — нет!

Они с Ольгой сидели на верхней ступеньке крыльца, как сиживали когда-то детьми. Напряжение последних дней сменилось расслабленно-блаженной усталостью. Адичка позевывал с довольным видом. Теперь, когда страх отступил, он, как и прежде, находил отраду в самых простых вещах: вечерней свежести, тенях больших деревьев на траве, прикорнувшей у его ног лохматой Натси. Присутствие Наталии, которая сидела двумя ступеньками ниже и спрашивала вслух, ни к кому не обращаясь, можно ли будет завтра покататься на лодке, усиливало это мимолетное ощущение вновь обретенного покоя.

Похороны Игоря прошли спокойно, никаких беспорядков не случилось. Весь день чередой шли в усыпальницу крестьяне и батраки. Многие женщины приходили в господский дом, чтобы выразить свои соболезнования семье Белгородских, особенно Марии, которую любили в округе. Она всех привечала, благодарила, приглашала поесть и выпить за помин души. Наталия, Ольга, Ксения и Екатерина не отходили от нее. Екатерина со всей серьезностью играла роль вдовы. Про себя она решила, что завтра же уедет в Петроград — с родными мужа или без них, все равно. После этого Екатерина успокоилась, только взгляд ее то и дело устремлялся на часы, которых в доме было много. Она машинально повторяла дежурные слова благодарности, про себя тем временем отмечая все, что было ей ненавистно в Байгоре, и, по мере того как день шел на убыль, список этот становился все длиннее. На этот счет у нее тоже все было решено: теперь, когда Игоря больше нет, ничто не заставит ее проводить лето в постылой усадьбе. Ее сынишка? Пусть им занимаются дядюшки и тетушки. Ребенок, который вскоре родится? Где один, там и двое. Екатерина не держала зла на Наталию за вчерашнюю затрещину, но хорошо запомнила ее слова: «Ребенок Игоря — это свято. Мы все о нем позаботимся».

Сидя рядом с братом на крыльце, как в былые времена, Ольга задумалась. На нее нахлынуло множество воспоминаний, одни счастливые, другие забавные. Она рассказывала случай за случаем, а брат согласно кивал головой или поправлял ее. Ему тоже взгрустнулось в этот вечер оттого, что сегодня с ними не было Миши, а Игорь ушел навсегда. Отрадно было вспоминать их общее детство, когда они подрастали вместе, неразлучные, как четыре щенка в одной корзине; те годы, похожие поначалу один на другой и все более разные, по мере того как они взрослели. Это было отрадно и так необходимо им сейчас.

— А помнишь, как бывало в пост? Вместо коровьего молока нам давали миндальное… Помнишь, как мы его любили? — говорил он.

— А карантины, как мама строго их соблюдала? — откликалась она. — Игорь у нас побил все рекорды, полгода просидел взаперти, когда болел подряд скарлатиной, корью, ветряной оспой и коклюшем.

— А ухаживал за ним Ваня. Мама заходила к Игорю только по утрам, вместе с доктором.

— Чтобы не заразить нас.

Для Наталии, слушавшей брата и сестру, им снова было восемь, десять, пятнадцать лет, и на время она даже забыла о войне и о смерти Игоря. Все отступило перед недолгой красой уходящего лета, неповторимо ослепительным восходом солнца, псовыми охотами в тумане ранней осени. Адичка первым вернулся из зачарованного мира детства.

— Теперь всему этому конец, — сказал он. — Вот увидишь, тебе придется растить своих детей на чужбине.