На гору каменных идолов

Я принялся снимать пейзажи на цветную пленку, как вдруг вновь в лесу залаяла собака. На этот раз проводник довольно уверенно сказал:

- Глухарь. Ходи, ходи.

Это «ходи, ходи» было адресовано мне. Тут уж раздумывать было некогда. Взяв оба фотоаппарата и ружье, ринулся в лес. Осторожно пробираясь между сосен и внимательно всматриваясь, увидел нашу белую собаку под деревом. Она, задрав морду вверх, заливалась лаем. Сердце мое учащенно билось: я впервые шел на глухаря и живым его не видел ни разу.

Осторожно подкравшись, увидел среди ветвей огромную черную птицу. До нее было метров тридцать. Забыв про фотоаппараты, вскинул ружье, прицелился и выстрелил. Глухарь камнем повалился вниз. Послышался звук падения тяжелого тела. Лайка подскочила к птице и схватила ее. Глухарь стал биться и хлопать по земле могучими крыльями. Он вырвался, пробежал несколько метров, но был снова схвачен. Я подбежал и остановился, опасаясь подойти ближе.

Собака держала глухаря за горло. Он бил крылом по земле и, раскрыв большой белый клюв, смотрел на меня. Страшно было протянуть к нему руку. Он бился еще несколько секунд, но скоро затих. Осторожно взяв за крыло, я поднял его. У глухаря была громадная голова с белым клювом и красной бровью над глазом. Бок птицы был прострелен. Гордый своим трофеем, я в то же время испытывал чувство сожаления, что убил этого лесного великана, а не снял его на пленку.

Я понес добычу к своим. Гавриш еще спал.

- Сашка, посмотри, какой петух!

Сашка зашевелился в палатке, вылез из нее и, заметив большую птицу, ахнул. Проводник, увидев мою добычу, одобрительно сказал: «Хорошо, хорошо».

После первых же моих охотничьих успехов наш проводник проникся ко мне симпатией. «Начальник хорошо охота знай», - говорил он одобрительно. А вскоре заявил мне, что я очень понятно говорю с ним, других же людей, в частности Сашу, он плохо понимает. Разговаривали мы с ним примерно так же, как Дерсу Узала с Арсеньевым.

Он говорил мне:

- Я ходи Екатеринбург давно-давно, люди не понимай, как говори, ты хорошо говори, я все понимай.

Я отвечал в таком же стиле. Сашка, слушая нас, падал с хохоту. Но наш «Дерсу» понимал меня с полуслова, и между нами установился контакт на все время экспедиции.

Привал на Мазыпатье был самым лучшим. Всего тут было вдоволь: и дичи, и ягод, и чистой воды, и травы для лошадей.

Трудно выразить впечатления, которые оставляет северный таежный лес. Не хватает легких, чтобы полностью вдохнуть все лесные ароматы. Чувствуешь, что вдохнул бы еще, да некуда. Лесной воздух кажется каким-то, если можно так выразиться, питательным, сытным. Целый день идешь по тайге и голода не ощущаешь. Хорошо в лесу, очень хорошо!

От места привала начинался сосновый бор, заросшая дорога Лебединского проходила по нему. За чаем у костра проводник поведал мне некоторые сведения об этой дороге.

Лебединская дорога - это узенькая просека в тайге, прорубленная купцом Лебединским еще до революции с целью связать реку Печору с Северным Зауральем, где в то время проводились интенсивные поиски золота. По этой дороге с Печоры доставляли хлеб и водку хантам, живущим в Зауралье. Обратно вывозилась пушнина, дичь, рыба. Дорога функционировала главным образом зимой, основным транспортом были оленьи упряжки. Поэтому она и теперь называется «зимняя оленья дорога». Летом по ней ходят только смельчаки, вроде нас. На дороге со временем образовалось много болот, которые тянутся по 8-10 километров. Единственный сухой участок - между речками Арпынья и Мазыпатья.

Перед тем как покинуть место нашего привала, мы с Сашей решили выкупаться. Мазыпатья в этом месте порожистая. Местами встречаются неглубокие ямы, в которых можно свободно плавать. Вода здесь абсолютно прозрачная, видно все дно. В одной из таких ям мы и отважились искупаться. Холодная вода обжигала тело. Окунувшись, мы с воплями выскакивали из нее. Но, набравшись храбрости, переплыли яму и в кустах противоположного берега обнаружили замечательное место - старицу со стоячей, но чистой, как алмаз водой легкого голубого оттенка. Дно было ярко подсвечено лучами восходящего солнца, и были ясно видны мельчайшие гальки. Мохнатые кедры отражались в алмазном зеркальце. Изумительное зрелище! Не вода, а кристалл! Существуют же такие уголки в природе, на которые нельзя смотреть без восхищения…

Опять потянулась прямая Лебединская дорога.. Местами на ней встречались топи, которые приходилось обходить стороной, прорубая путь для лошадей. Как сказал проводник, приближались лосиные места.. Наша собака куда-то исчезла. Вскоре по лесу разнесся ее далекий лай и внезапно прекратился. Через минуту лай повторился, но с другого направления.

- Лось ходи, - сказал проводник.

Мы остановились и прислушались. Где-то далеко заливалась наша собака, очевидно преследуя сохатого.

- Паль, Паль! - закричал Петр Ефимович на весь лес. Но Паль, видимо, не слышал хозяина, лай удалялся все дальше и дальше. На лице проводника появилось беспокойство. Лишиться в тайге собаки - это значит почти обезоружить себя. Многим манси обязаны лайке - верному помощнику и другу. Собака всегда найдет глухаря, тетерку, белку, всегда предупредит об опасном приближении медведя или волка.

Мы подождали немного и пошли дальше. Паль явился неожиданно. Высунув язык, он тяжело дышал. Но неугомонная охотничья страсть влекла его дальше. Обогнав нас, он скрылся среди леса в поисках новых приключений.

Вышли на высокое место. Кругом стоял горелый лес, одинокие вершины уцелевших пихт и елей торчали среди сплошных зарослей берёзового молодняка.

- Это парма, - сказал старик.

Вдали, за вершинами обгоревших деревьев виднелись горы.

- Вот он, Урал! - крикнул я.

- Нёр, Нёр, - закивал головой проводник. Гору, горный кряж, а также Урал - манси называют одним словом «Нёр».

Мы шли по едва заметной тропе среди сплошных зарослей молодых берез и осин. Петр Ефимович вел за повод лошадь, за ним, опустив голову и устремив очки в землю, шел со второй лошадью Саша, сзади резвились двое жеребят. Шествие заканчивал я с двумя фотокамерами на груди и ружьем через плечо.

Впереди опять залаял Паль. Проводник остановил лошадь и прислушался.

- Это глухарь. Ходи стреляй, - сказал он мне.

Странное дело: хозяин всегда знал, когда Паль лает на глухаря. Очевидно, он знал все особенности в характере лая собаки.

Я сделал жест, чтобы никто не шумел, и шепотом сказал Саше:

- Снимай камеру и штатив.

Проводнику мы объяснили, что будем снимать глухаря на кинопленку. Он кивнул в знак согласия. Тем временем Паль продолжал заливаться лаем.

Мы быстро установили кинокамеру с телеобъективом и стали осторожно пробираться сквозь заросли. Сильней забилось сердце. Кинооператор в такие минуты переживает несравненно больше, чем охотник. Охотнику нужно незаметно подкрасться, выстрелить и убить. С выстрелом кончается все. Положение кинооператора сложнее: ему важно, чтобы дичь оставалась на месте все время, пока он снимает. С нажатием курка кончается охота. С нажатием кнопки кинокамеры только начинается интересная охота кинооператора. Охотник выстрелил из ружья, и красавец-глухарь падает, превращаясь в груду мяса, покрытую перьями. А при киносъемке он сидит на дереве живой, не замечая объектива, все его движения фиксируются. Оператор может заснять такие моменты поведения дикой птицы, которых никто и никогда не видел. Это станет достоянием многих миллионов зрителей. И каждый останется благодарным кинооператору за его охоту.

Паль продолжал лаять. Мы двигались в его сторону и наконец вышли на открытое место. Притаившись, стали озираться, искать глухаря. Вот он! На стройной одинокой пихте, согнув ее вершину, сидела громадная черная птица и, опустив могучую длинную шею, заглядывала вниз, где под деревом лаял Паль. Скрывшись за группой молодых березок, мы быстро поставили штатив, и я прильнул к аппарату. Черный красавец заполнил весь кадр. Легкое движение объективом, и он весь в фокусе, видны все переливы на его перьях.

- Включай аккумулятор, - шепнул я Саше.

Зашумела камера. В аппарате видно, как глухарь резко выпрямил шею, посмотрел в нашу сторону и, не обнаружив ничего опасного, принялся снова заглядывать вниз, на Паля.

- Какая прелесть, Сашка! - шепчу я под стрекот аппарата и в кадре вижу: глухарь чистит клювом мохнатую ногу, потом снова заглядывает вниз, вытягивая шею и поворачивая голову в разные стороны, очевидно, удивляясь, что это за белый зверь пристал к нему со своим лаем, такого он еще не видывал. Вот глухарь горделиво поднял голову, озирается. Я вижу на матовом стекле киноаппарата его красную бровь. Вот он переступил с ноги на ногу и, не переставая смотреть вниз, повернулся на ветке хвостом в нашу сторону.

Я выключил аппарат и перевел дыхание. Что же делать дальше? Глухарь продолжал сидеть хвостом к нам и с прежним любопытством заглядывал вниз. Паль не переставал лаять.

- Сашка, - шепчу я, - бери ружье и стреляй, а я буду снимать. Только стреляй метко.

Саша шепчет мне в ответ:

- Я никогда не стрелял.

- Бери, бери! Положи ствол на сучок, держи глухаря на мушке и плавно нажми курок. Попробуй, прицелься!

Саша, виновато улыбаясь, берет ружье, прицеливается.

Застрекотала кинокамера, я трогаю Сашу рукой. Раздается оглушительный выстрел. Глухарь как будто не слышит его, продолжает сидеть хвостом к нам и смотреть вниз. Я выключаю аппарат и шепчу стрелку:

- Мазила, перезаряжай быстрей!

Снова работает камера, снова раздается выстрел. Глухарь резко выпрямляется, вытягивает шею и беспокойно озирается по сторонам, но не улетает. В кадре я вижу, как он повернулся в нашу сторону и вертит головой, стараясь разглядеть, где опасность. Под шум киноаппарата кричу:

- Стреляй еще!

Раздался третий выстрел. Глухарь взмахивает крыльями и срывается с дерева. Я выключаю камеру лишь тогда, когда он исчезает среди леса. Делаю с облегчением глубокий выдох:

- Вот это ка-адры!.. Хорошо, что ты промазал.

Подошел проводник и, хитро сощурив глаза, сказал:

- Шибко плохой охотник Саска.

Мы снова идем через параду: В одном месте попались свежие следы сохатого. А вскоре проводник поманил меня пальцем и показал на следы, похожие на собачьи, только очень крупные.

- Какой след это?

- Волк?

- Правильна.

- А это? - показал он на круглый след с углублением когтей в передней части.

- Медведь?!

Петр Ефимович закивал головой. Вот так штука! Вокруг ходят и волки, и медведи, и лоси. Вот это край!

- Саша, береги своих жеребят!

Через несколько километров мы снова вышли на покрытую сосняком возвышенность, с которой открылся Урал. Впереди была видна гора Манья-Тумп, справа вершина Печорья-Толях-Сахл, а еще правее - похожая на стог сена гора Иохт-Хури. Здесь Лебединская дорога выходила на так называемую Сибиряковскую. До гор казалось еще очень далеко. Путь пролегал через бесконечную парму с мелколесьем и обилием сушняка.

Впереди внезапно залаял Паль, что-то затрещало и прямо на нас выскочила громадная лосиха. Преследуемая Палем, она медленно пробежала мимо. Мы остолбенели. Я невольно потянулся к ружью.

- Стреляй не надо! - крикнул проводник.

Лосиха убежала, за ней убежала и лайка. Появление этого лесного зверя было так внезапно, что я не успел сообразить взять в руки фотоаппарат. Кинокамера же в это время висела на вьюке.

Мы долго шли по Сибиряковской дороге и, когда солнце село за горы, спустились к речке Манье на ночлег. Проводник подвел нас к одной яме и указал пальцем в воду.

- Смотри, харюз.

Мы наклонились и увидели стаю больших хариусов. Они то медленно скользили навстречу быстрой струе у переката, то стояли на месте и плавно шевелили своими большими спинными плавниками. Я первый раз в жизни видел таких крупных хариусов, в таком обилии и в такой маленькой речке. До чего богатый край! Здесь нет людей и дары природы остаются нетронутыми, а все живое не напугано.

Сегодня было много впечатлений. Мы чувствовали себя усталыми, поэтому решили ограничиться чаем и крепким сном. Но в хариусную яму поставили на ночь перемет из пятнадцати крючков. На насадку пошло глухариное мясо.

Утром мы с Сашей побежали смотреть перемет. Хариусы важно плавали в прозрачной воде и временами хватали что-то на ее поверхности. Вытянули перемет. Насадка на крючках оказалась не тронута. До завтрака попробовали снарядить удочку и удить на глухариное мясо. Но хариусы отошли от берега на се-редину речки и больше не подплывали. Как я ни старался, ничего не помогло. «Царская рыба» не желала обращать внимание на приманку. С досадой я бросил удилище и призадумался: что же делать, как добыть хариусов?

Проводник протянул мне кусочек глухариного пера и сказал, что его надо привязать к крючку. Сам же он пошел в кустарник и вырубил удилище. Старик решил показать нам, как надо ловить хариусов. Мне и Саше он запретил подходить к яме, чтобы не пугать рыбу. Прикрепив длинную леску к удилищу, проводник принялся мастерить на крючке искусственную мушку из перьев. Когда все было готово, он пошел в обход ямы. Мы последовали за ним. Не доходя до берега, он нагнулся и почти ползком стал подкрадываться к воде. Мы с Сашей на четвереньках ползли следом. Достигнув кустов у переката, старик сел на корточки, осторожно поднял удилище и тихо опустил мушку на перекат. Течение подхватило ее и понесло к яме. Вот мушка завертелась на водовороте, и в тот же миг рядом с ней на воде появились два круга, послышался всплеск. Мушка исчезла в воде, проводник дернул удилищем, леска натянулась и на крючке шумно забултыхался хариус. Нагибаясь, старик повел рыбу по перекату вверх и вытянул на берег. Это был красавец длиной в сорок два сантиметра. Он отчаянно бился в руках и норовил вырваться. Саша унес его к костру.

Проводник сказал, что надо подождать немного, чтобы другие хариусы успокоились. Сейчас они напуганы и клевать не будут. Минут через пятнадцать старик снова начал рыбачить, но на этот раз безуспешно. Хариусы словно сговорились больше не клевать. Пришлось ловлю прекратить.

Но как же добыть еще хариусов? Саша подал мысль - использовать в качестве бредня пятнадцатиметровый кусок марли, который был взят нами для защиты от комаров и гнуса. Мы развернули марлю, к концам привязали палки, к одной стороне прикрепили грузила -десять тяжелых галек, к другой привязали десять сухих деревяшек в качестве поплавков. Через полчаса бредень был готов. Под смех Петра Ефимовича мы разделись и полезли в ледяную воду. Интенсивно работая руками, потянули бредень в сторону переката. От холода стало ломить ноги, кое-как выволокли марлю на мель. Бредень был пуст. Наши старания оказались безуспешными.

Район хариусной ямы очень красив. Близость гор и леса делает это место живописным. Особенно красочна эта местность с наступлением осени, когда листва прибрежных берез начинает покрываться желтизной. В ясный сентябрьский день здесь непередаваемо хорошо.

Название «Манья» по-мансийски означает - «Маленькая речка». За ней возвышается гора Манья-Тумп, а справа виден основной хребет Урала - Поясовый Камень. Туда лежит наш путь, там наши желанные столбы на горе Мань-Пупы-Нёр.

Кончив записи, я приготовил кинокамеру с телеобъективом и осторожно подкрался к хариусной яме. Стая хариусов опять стояла у переката. Только с большими предосторожностями мне удалось бесшумно установить аппарат, не спугнув рыб. Метровая толща воды сильно мешала навести на фокус. Легкое движение струй на поверхности и рябь от ветра портили все дело. Приходилось ждать, когда успокоится вода или когда хариусы переместятся на более тихий участок. Удерживая все время рыбу в кадре, мне удалось снять несколько хороших моментов.

Наконец сварился глухарь и мы принялись за желанную трапезу. Мяса наварилась целая гора. Немудрено: в птице пять-шесть килограммов. Втроем мы едва осилили половину глухаря, другую половину оставили на следующий раз. И это с нашими-то лесными аппетитами! Хороша «птичка». Теперь понятно, почему манси в основном охотятся на глухаря и почти совсем не бьют рябчиков.

Хариуса проводник приготовил особым способом: он выстрогал из ветки шампур, нанизал на него рыбу и воткнул в землю возле костра. Рыба медленно поджаривалась на огне, из нее обильно сочился сок. Старик временами поворачивал шампур. Этот таежный «шашлык» был очень вкусен.

После завтрака отправились дальше. Петр Ефимович заявил:

- Мань-Пупы-Нёр сегодня ходи нету: далеко.

Мы шли вдоль Маньи, несколько раз переходили ее вброд. Высокие прибрежные травы скрывали нас с головой. Я шел сзади, прыгая с кочки на кочку. Впереди под ногами моих спутников шелестела трава. Внезапно шелест прекратился. Я чуть не наткнулся на Сашу, молча делающего мне какие-то знаки. Он показывал рукой вперед, на проводника. Тот тоже помахивал рукой. Предполагая встречу с какой-то птицей, я осторожно пробрался к нему.

Манью скрывала густая трава. Через ее стебли лишь кое-где были видны играющие на воде блики. Старик взял меня за локоть и, раздвинув траву, показал на речку. Я выглянул и застыл на месте. Совсем близко от нас, посреди ручья сидел на задних лапах медведь. Растопырив передние лапы, он неподвижно глядел в воду. Первое впечатление от этой картины было настолько сильным, что я не мог сообразить, что делать. Руки тряслись.

Наконец вспомнил, что надо снимать. Кое-как приспособившись, щелкнул несколько раз. Осторожно подошел Саша, и мы все трое стали следить за зверем. Ветер дул с его стороны, поэтому он нас не чуял.

Там, где сидел медведь, Манья разделилась на несколько мелких проток. Поведение зверя казалось очень странным. Он долго сидел неподвижно. Вдруг резкий взмах лапой, и из воды вылетела рыба. Она перелетела через медведя и шлепнулась в русло другой протоки. Зверь даже не оглянулся и снова застыл в прежней позе.

- Харюз лови, - шепотом сказал старик.

Медведь снова взмахнул лапой, и через него полетела вторая рыбина. Она так же, как и первая, скрылась в воде параллельной протоки. Мы чуть не засмеялись вслух, когда поняли, что медведь занимается бесполезной работой и не соображает этого.

Лошади наши вели себя очень беспокойно. Они раздували ноздри, плотно прижимали уши и резко выпрямляли их, настороженно прислушиваясь, - чуяли близость зверя.

Я шепнул Саше, чтобы он осторожно взял кинокамеру. Тем временем медведь занимался «мартышкиным трудом». Мы следили за зверем, пока Саша возился с аппаратом. Вдруг раздался визгливый лай Паля, до сего времени где-то скрывавшегося. Собака выскочила из кустов и бросилась к медведю. Зверь не ожидал внезапной атаки, на секунду оторопел, потом неуклюже перевалился на бок и, отмахиваясь лапами от Паля, не спеша вышел на противоположный берег. Несчастный пес испортил все дело. И надо же было ему появиться именно в этот момент, когда еще не готова кинокамера! Интересный кадр был упущен безвозвратно.

Проводник побежал по берегу догонять медведя. Мы остались одни и не знали, что делать. Неожиданная перемена ситуации как-то ошеломила нас.

Все дальше удалялся лай собаки. Потом раздался выстрел. Мы с Сашей многозначительно переглянулись: неужели сегодня попробуем медвежатины? За выстрелом последовал далекий крик: «Паль, Паль». Потом всё стихло.

Только через полчаса явились наши охотники. Паль тяжело дышал, виновато поглядывая на хозяина. Очевидно ему была устроена трепка.

- Медведь тайга ходи, Паль шибко далеко бегай. Собака пропадай - худой дело, - объяснил проводник.

Нам все стало понятно. Старик пустился за медведем только затем, чтобы отогнать от него Паля. Иначе собака могла бы увязаться за зверем, уйти очень далеко в тайгу и потерять нас.

От Маньи на хребет теперь пошла только оленья тропа. Она хорошо заметна в травянистых местах и совсем теряется среди леса. Здесь редко гоняют оленей.

Начался подъем, приходилось часто отдыхать. Тайга сменилась предгорным мелколесьем с редкими и низенькими березками. И здесь земля усыпана черникой. Чем выше в гору, тем больше ее.