Островитяне

Иногда я думаю: вот этот наш сосед, какими он нас видит? Со стороны мы похожи на цыганский табор, наверное. Так бабушка шутит. Но вообще-то мы корейцы. Почти. То есть бабушка Ната у нас кореянка, а дедушка — русский. И папа тоже русский. Поэтому мы с Саввой и Дёмой — на четверть корейцы. И не очень-то похожи. У Савки, например, даже глаза зеленые, как у папы. Но разрез корейский, как у мамы. Он вообще такой весь… «сложносочиненный» (так его дядя Гриша называет) — и внешне, и по характеру.

Бабушка в Казахстане выросла, а вообще они депортированные из Приморского края. А сюда только после развала СССР переехали, в эту деревню. Они тот свой поселок в дельте Волги с такой любовью вспоминают! А я ни разу там не была, у нас там никого не осталось, все разъехались. Зато я исследовательскую работу по истории писала про депортацию корейцев.

Так-то мы не сильно корейцы. Ну, бабушка делает иногда паби, кукси или морковку, даже пан-чай делает и кимчи. Ну, еще вот годик ребенку мы справляем по-корейски — столик имениннику ставим с разными предметами, чтобы он свое будущее выбирал. И дядю Гришу мадабаем зовем. Это старший дядя значит. А во всем остальном у нас все как у всех. Только глаза почти у всех темные. И волосы. Кроме Маши и Янки, конечно. Наверное, этот наш сосед и правда думает, что мы какие-нибудь цыгане. Смешно!

Но нас ведь и правда целый табор! Потому что у бабушки, например, три сестры и два брата! А у них тоже дети и внуки! И все они любят приезжать к бабушке Нате! А у деда тоже брат и сестра. Ну и понятно, куда они любят отправлять своих внучат греться — на наш песочек, конечно. Иногда так хочется побыть одной, но не получается совсем. В туалет — очередь, в баню — тоже… А я о своей комнате мечтаю. О своей личной! Чтобы сделать там так, как я хочу! И чтобы никто туда не мог войти без стука. Дома мы с братьями тоже живем в одной комнате, а тут уж и подавно! Мы тут спим все вповалку на полу в самой большой комнате. Иначе не вмещаемся — так нас много. Папа говорит, что у нас родственники от Владивостока до Калининграда и всех запомнить нереально. Так что, когда мои родители поженились, мама нарисовала для папы семейное древо, чтобы он не запутался в ее родственниках. Мы с мамой каждый год его дополняем, а то ведь все время кто-нибудь новый рождается.

Я ужасно их всех люблю! Особенно маленьких! И Таню! Ну, Машку с Янкой само собой! И Настю! Я Настю вообще обожаю, она лучше всех!

Руслан

Р-р-р-р-р-ры-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Достал этот Артем уже!!!!!

— Я поел.

— Хорошо, молодец.

— Я все съел.

— Угу, молодец.

— Я съел котлету, рис, чай.

— Чай пьют, а не едят.

— Печенье, конфету…

Я молчу. Вот интересно, это нормально, что я должен на каждый его вздох говорить «молодец»? Этот Артем жить не может без похвалы, шагу не ступит без «молодец, Тёма»! Пусть и мне тогда говорят! Я тоже сегодня проснулся, умылся, все съел за завтраком и даже постель заправил! И посуду помыл!

Артем — мой двоюродный брат, сын папиной сестры Алины.

— Что ты рычишь на него, Русик? Он ведь маленький еще!

Ну не знаю, разве пять лет — это такой уж маленький? Мне кажется, я в пять лет был вполне себе уже человеком. Читать умел и мог подолгу сидеть дома один, пока родители работали. Меня соседка забирала из детского сада и заводила домой. Спрашивала:

— Все хорошо, Русик? Ты не голодный?

Я никогда не был голодный, и у меня всегда все было хорошо, поэтому соседка быстро уходила. А я брал свой детский стульчик, садился в коридоре и ждал маму с папой. Разглядывал узор на обоях, мамин плащ, папино второе пальто или их горнолыжные куртки, если была зима. Мне не было ни скучно, ни страшно. Я просто ждал их, и всё. И, когда слышал, что вставляют ключ в замок, хватал стул и бежал в свою комнату. Они приходили, и я делал вид, что играл в «Лего» все это время. Поэтому «Лего» у меня было просто завались, на каждый день рождения дарили. Не знаю, почему мне няню не нанимали, — может, тогда у них еще не было столько денег. Но в любом случае никто не говорил мне каждую минуту, что я молодец.

Лиза

Дедушка на меня накричал. Вообще-то я обычно не замечаю его ворчания, но тут он прямо закричал. И ни за что, главное! Просто он нас не любит. Я давно это поняла. Ну, не в смысле конкретно кого-то: меня или Савку. А вообще всех взрослых внуков. Он только с малышами любит возиться.

— Ух ты, мой внучек, мой Василечек! Дёма-Дёмушка, умная головушка! Ути-пути, Марьяшечка!

И чуть что:

— Отстаньте от малыша, вы же большие! Идите морковку полоть!

И попробуй не пойди! Маленьким в присутствии дедушки вообще слова сказать нельзя, никакого замечания сделать. Самый маленький у него — всегда самый любимый! Еще в том году самым маленьким был Дёма, катался, как сыр в масле, что ни сделает, дедушка все ему прощал, не разрешал ругать и воспитывать, постоянно его тискал, на руках таскал, все самые спелые ягоды — Дёме, первый огурчик — Дёме. Если Дёма спать лег — всё, все сидят и не дышат!

Но тут родилась Марьяшка! И все, Дёма сразу перешел в стан взрослых внуков! Дед даже разговаривать с ним стал по-другому! А Марьяшечка — «сладенькая», «дедушкина радость». Хотя это тоже ненадолго, потому что Настя, моя тетя, ждет малыша и уже совсем скоро родит девочку. Вообще-то обидно, что он так… Хотя Марьяшка, конечно, такая прелесть, что я дедушку немножко понимаю.

Но иногда думаю: а что, если бы после меня в нашей семье уже никто не рождался бы? И я до сих пор была бы самая младшая? Как бы дед со мной общался? Холил, лелеял, баловал, называл «Лиза-Лизок, дедушкина радость»? Или как он меня там называл, когда я была самая-самая младшая… Если вообще как-то называл. Проверить никак не могу, времени, когда после меня никого не было, я просто не помню.

Вот и думаю: почему он с нами, со старшими, так? Не общается, только поручения дает и работать заставляет. А мы же его любим! Хоть и выросли…

Руслан

Скучно. Был бы велик!

Лиза

— …Какая все-таки уродина!

— Дура ты, а не уродина!

— И уродина тоже. Смотреть на свой нос не могу.

— Нос как нос. Зато щеки нормальные, не то что у некоторых.

— Да что ты пристала к своим щекам? Обычные щеки!

— Ага, выдающиеся…

Маша с Янкой постоянно спорят, кто кого некрасивее. Мне их всегда убить хочется! Потому что обе очень красивые! А еще очень похожи! Они погодки и даже одну одежду на двоих носят, ну, то есть меняются. Везет им! Я тоже хочу сестру-погодку, а лучше близняшку. Но у меня два брата-балбеса.

У Янки и Маши папа — немец, Штефан. Таня за него еще в институте замуж вышла и сразу уехала в Дрезден. Маша с Янкой там родились. Но в Германии они недолго прожили. Когда Машке было пять лет, а Янке четыре, Таня с ними сюда вернулась.

— Не сошлись характерами, — сказала.

Родители дяди Штефана предлагали им там остаться, даже говорили, что помогут устроиться, но Таня не захотела. Теперь Маша с Янкой обязаны каждый год в Германию ездить — так суд при разводе решил, чтобы у дяди Штефана была возможность видеть дочерей. Они, конечно, не жалуются и вообще говорят, что их папа очень хороший, просто «так получилось». Зато они с рождения два языка знают! Круто! Мне языки трудно даются… И им папа такие подарки делает!

А Таня снова замуж вышла, за дядю Сашу. Он ужасно смешной! У них родились близнецы — Ромка и Костик, ужасно похожие и ужасно смешные.

Счастливые Янка с Машей, все у них есть, даже братья-близнецы. А еще они такие хорошенькие! Светленькие, а глаза огромные, темные, Танины. Просто две куколки!

— …Вот ты дура! Такие волосы — это счастье!

— Ага, знаешь, как голова устает! — Янка накрутила на запястье волосы. Они у нее ниже попы и очень светлые. И все время она жалуется, что волосы слишком длинные и тяжелые, после бани не расчешешь, что голова от них устает…

И не обрезает при этом.

Я вот слушаю их и прямо убить готова. Потому что с их внешностью жаловаться — это… как уж бабушка говорит? А! «Бога гневить»! Вот! А иногда еще мне кажется, что они это назло. Ну, чтобы моя самооценка упала вообще ниже плинтуса. Я встала рядом с ними перед зеркалом. Пусть полюбуются и успокоятся уже.

Вот точно — мой предок был эфиопом каким-нибудь. Или камерунцем. Серьезно. Потому что у меня волосы — сплошь тугие мелкие колечки. Правда, не черные, а самые обычные, коричневые. Коротко пострижешься — барашек получается. Отрастишь — торчат в разные стороны. Терпеть не могу. Просто ненавижу! Хорошо папе (у него такие же, мне одной от него досталось)! Постригся коротко-коротко, даже и незаметно, что кудри. Вот тоже постригусь под мальчика! Потому что вытягивать специальным утюгом для волос мне их мама не разрешает! Говорит, сожжешь волосы, они выпадут и будешь лысая. Еще неизвестно, может, и лучше лысой, чем таким бараном.

Так Маше с Янкой и сказала. Они, конечно, тут же давай меня нахваливать! Что такие волосы — одни на миллион! И что жуть как клево и удобно! Угу, угу, они таким бараном не жили…

Я от них сбежала. Врут они всё. И про меня, и про себя. В сарае я быстро замотала волосы узлом, стянула на затылке резинкой. Будем считать, что их нет. Правда, лучше вообще не думать. У меня еще и зубы кривые. Ну, не все, а два только. Мама обещала, что в сентябре пойдем ставить брекеты. Вот еще ходить с ними…

Руслан

Я не люблю свое имя. Не только потому, что многие сразу удивляются:

— Ты разве не русский?

И вглядываются в мои серые глаза, рассматривают русые волосы. И не будешь же всем и каждому объяснять, что вообще-то вполне русское имя, вспомните поэму великого нашего Александра Сергеевича, чего вам еще? А еще бесит, что только два варианта придумали мне родственники: либо строго-официальное мамино Руслан, либо приторно-детское Олино Русик. Еще непонятно, что хуже. Видимо, поэтому папа всегда зовет меня просто «сын». Я и в телефоне у него так записан.

Иногда я думаю: а если бы у него был второй сын? Он бы звал нас «сын-1», «сын-2»? Или «старший» и «младший»? Или бы все-таки придумал свой вариант моего дурацкого имени?

Лиза

Я очень несчастливая. Если какой-нибудь спор, я обязательно проигрываю. Если играем по командам, моя команда никогда не выиграет. Если тянем жребий… в общем, сами понимаете. На речку с малышней опять выпало идти мне. Хорошо, что хоть Ромка с Костиком уехали с Таней в поликлинику с утра, а Зойка и Катюша засопливили. Так что сегодня на мне только Дёма, Василек мой любимый и Марьяшка. Васильку уже шесть лет, почти большой. Ладно, справлюсь. Зато потом можно будет упасть под яблоню и с чистой совестью ничего не делать. Ведь все знают, что нет труднее работы, чем водить малышей на речку.

Вау! Беру свои слова обратно! Сегодня мне страшно повезло! Наш сосед здесь! И тоже с братиком. Он такой хорошенький у них! Глазищи на пол-лица и локоны золотые, как у девочки! Такой красавчик, просто не могу!

Мы расположились не то чтобы совсем рядом с ними, но так, невдалеке. Я не навязываюсь, мне просто интересно. Хорошо, что я сегодня новый купальник надела, прямо как чувствовала. Речка у нас тут совершенно потрясающая! Вода чистая-чистая, песчаное дно, никаких водорослей. Но папа говорит, что она опасная. Именно из-за песка. Мол, течение песок по-разному намывает и не знаешь, чего от реки ждать. Ну да, дно каждый раз надо исследовать заново. Вроде вчера тут отмель была, а сегодня вот яма. Так что надо быть начеку. Я Дёме и Ваське это все еще раз проговорила, сказала, чтобы они «дальше во-он той отмели не заходили» и отпустила их, а сама осталась с Марьяшкой у берега. Сосед с братом тоже далеко заходить не стали. Братик его был в нарукавниках и еще в надувном круге. Такой смешной. Интересно, как его зовут? Не братика, а соседа. Ну, то есть братик тоже, конечно, сосед; ну вы поняли.

Мы с Марьяшкой плескались у берега, я то и дело поглядывала на Дёму с Васькой, как они там бесятся, радуясь и даже гордясь, что они такие маленькие, а умеют уже плавать безо всяких нарукавников. Ну и что, что только по-собачьи? Умеют ведь!

— Баба сеяла горох и сказала громко: «Ох!»

— Помогите!

— Мы с Марьяшкой топ-топ-топ!

— Помогите!

— Мы с Марьяшкой шлёп-шлёп!

Ну да. Я дура полная. Но просто, понимаете, никогда ведь такого не было. Я же постоянно с ними одна хожу, ну просто каждый день почти. И их иногда всех мне сбагривают, а тут всего двое и Марьяшка. И я не сообразила, я так сосредоточилась на Марьяшке… Я даже не поняла, я думала, просто бесятся и вообще не наши, полно народу-то на реке. А потом вижу краем глаза: какой-то парень с берега сорвался, взрослый уже, как дядя Саша, и в воду, прямо в одежде. И плывет к той самой отмели. И я тогда только повернулась. И вижу, что сосед наш тоже плывет туда. А братика его рядом нет. И бултыхание какое-то рядом с отмелью. Там яма, что ли?!

Я Марьяшку поперек туловища схватила и бросилась туда же. Я бежала по реке, вода все выше, а как я поплыву с Марьяшкой? И мне так холодно, и так страшно. И я ору, ору, ору на всю реку:

— Дёма! Дёма! Дёма!

А он не отвечает.

Руслан

Я смотрел на эту нашу соседку, как она рыдает, прижимая к себе и братьев, и Артема (заодно, что ли?), и вспомнил опять про тот разговор, который я случайно подслушал в больнице. Две медсестры переговаривались. Счастье, мол, что не Руслан, а то, представляете, он у родителей один, они в нем души не чают. А у того, второго мальчика хоть сестра есть.

Я смотрел сейчас на них и думал: разве бы ее родителей утешило бы, что у них еще есть дочь, если бы вот этот лохматый утонул?

Я не сразу понял, что что-то не так. Ну, Артем-то в нарукавниках, вот я его и отпустил. Мне вообще кажется, что его слишком уж опекают, шагу не дают ступить. Он так никогда не повзрослеет. И я уговорил его круг надувной снять и отпустил в одних нарукавниках плавать. Как можно в нарукавниках тонуть? В общем, я сам не понял ничего. Услышал только «помогите». И ведь в двух шагах от меня они были. Но пока тот парень не поплыл к ним, я не понял, что они всерьез тонут. Парень схватил одного, прямо за волосы вытащил и на отмель бросил. Я Артема выудил и еще одного потянул. Тут эта девчонка подбежала. Она бежала прямо через реку и ребенка, как куклу, несла, у той даже голова болталась, но она почему-то не плакала. А парень ей сказал:

— Вы совсем, что ли? Разве можно без присмотра их оставлять?

А она одного схватила, второго, ощупывает и рыдает:

— Дёма, Васенька…

— Лиз, мы нормально, Лиза, нормально, — сказал один из них.

Значит, ее зовут Лиза.

Парень взял одного пацаненка, поменьше, взвалил на плечи и понес на берег. А тот, что постарше, сам пошел. Артема я тоже понес. Он, по-моему, ничего не понял. А меня трясло. И мы долго на берегу потом стояли, и парень что-то говорил нам, но я как сквозь вату слушал. Я вдруг так четко представил, что́ было бы, если бы мы не успели. Как я возвращаюсь домой с мертвым Артемом. И как Оля на меня смотрит. И как они потом звонят Алине и говорят про это.

Парень уже ушел, а я стоял как оглушенный. Лиза начала успокаиваться. И я, сам не знаю почему, вдруг тоже их обнял. Всех сразу. И троих спасенных, и Лизу, и эту малышку, которая даже не пискнула, когда ее так тащили и трясли.

У Лизы были горячие плечи.

Лиза

Во меня трясет! До сих пор успокоиться не могу! Мы долго стояли в кругу, будто… не знаю… будто какую-то клятву давали. И тут Васька поднимает на меня свои глазищи и говорит жалобно так:

— Только маме не говорите! Ли, пожалуйста! Она меня больше никуда не отпустит!

И я понимаю: вот ведь проблема-то! Как о таком не говорить? А если скажешь — его не отпустят, меня прибьют. Или подумают, что так себе, никто и не тонул, ерунда. А это тоже не очень-то. Ну, вроде как все наши переживания — ерунда на постном масле, не стоит и говорить о них. Взрослые всегда так. А у меня до сих пор внутри какой-то ком стоит и жжется.

— Не скажешь? Ну пожалуйста, Ли!

И этот сосед тут отодвинулся, руки опустил и смотрит выжидающе. Пришлось сказать:

— Не скажу. Только вы сами не проболтайтесь.

— Я не скажу! Пусть и Дёма!

— Клянусь, — серьезно сказал Дёма.

А Марьянка говорить еще не умеет. Но мне этого мало! Если уж молчать, если уж тайна, то пусть всерьез! И я сказала:

— Нет, надо настоящую клятву дать. Согласны?

А сама на соседа смотрю. С нами он или побежит своим рассказывать, как мы с ним чуть детей не утопили? Он плечами пожал и кивнул.

— Тогда пойдемте.