«Ничего особенного», – сказал кот (сборник)

– Это один из афоризмов Бакминстера Фуллера[4]. Очень к месту. Червь непрерывно преобразует вселенную. Он поглощает все, что попадается на его пути, усваивает, преобразовывает и извергает. Он представляет собой фактор перемен.

– Очень мудрено. Но не дает совершенно никакого представления о том, как справиться с ними.

– Ну, конечно, нет. Они разумны, а разум все усложняет. Но если бы ты ждала от меня обобщений, я сказал бы, что Черви прямолинейны и покладисты – взять хотя бы то, как они слепо ломятся вперед, – и добавил бы, что средства для изменений у них весьма разнообразны, о чем свидетельствует множество алембиков. Это, пожалуй, определяет их подход к нам. Прямолинейный, но притом использующий весьма окольные пути, о которых мы не имеем представления. Значит, покончив с нами, они двинутся дальше и даже не оглянутся.

– Кошмар. Прямо в дрожь кинуло! Берись-ка снова за дело.

– Эвелин, послушай, я устал. Я сделал все, что мог, и, как мне кажется, поработал очень даже хорошо. Мне не помешало бы отдохнуть.

– Ты еще не касался этих штук возле клюва. Рук, или что это еще такое.

– Чтоб тебя! – фыркнул Хэнк, вновь повернулся к трупу, вскрыл нарост и снова заговорил: – Конечности состоят из твердого и плотного материала, похожего на зубную ткань. В данной имеется несколько движущихся частей; все они управляются мышцами, крепящимися рядом с наростом. Там же имеется пучок ганглиев, связанных очень короткой перемычкой с мозговым веществом. Теперь я вскрываю мозговое вещество и вижу там маленькую черную железу… ой… я задел ее лезвием. Ф-фу-у, какой запах. Так, прохожу глубже. – Позади железы обнаружилась маленькая белая структура, прямоугольная твердая сеточка, выглядевшая как нечто среднее между какой-то вспомогательной микросхемой и квадратиком зерновой подушечки «Чекс».

Стоя спиной к Эвелин, он вынул ту сеточку.

Он положил ее в рот.

Он проглотил ее.

«Что я творю?» – подумал он. Вслух же сказал:

– В качестве рабочей гипотезы могу сказать, что эти манипулятивные структуры были выращены намеренно, вернее сказать, сознательно. Вот, я иду вдоль одной из вен, и она приводит меня к алембикам. Этим можно объяснить отсутствие единообразия: эти существа, видимо, выращивают манипуляторы по мере надобности, а затем, когда потребность исчезает, отбрасывают их. Да, посмотри: мускулы даже не присоединены к манипуляторам, а просто облегают их.

На языке чувствовался кислый вкус.

«Я, наверно, спятил», – подумал он.

– Ты сейчас съел что-то?

– Ты с ума сошла? – сказал Хэнк с неподвижным лицом. – Ты хочешь сказать, что я положил кусок этого… существа… себе в рот? – Затем его мозг вдруг налился жаром, заполнился треском, наподобие того, что бывает, когда лучи восходящего солнца освещают радиотелескоп. Он захотел было вскрикнуть, но лишь растянул губы в улыбке и сказал: – Неужели ты?.. – А потом поймал себя на том, что ему очень трудно сосредоточиться на том, что он говорит. Он даже не мог толком сфокусировать взгляд на Эвелин, все поле его зрения заполняли белые лучи, то и дело взрывавшиеся сверхновыми звездами, и…

Очнулся Хэнк, сидя за рулем машины, мчащейся по федеральному шоссе со скоростью девяносто миль в час. Во рту у него было сухо, под веки словно песку насыпали. В глаза бил желтый свет от солнца, только-только поднявшегося над горизонтом. Судя по всему, он ехал уже не первый час. Рулевое колесо было каким-то грязным и липким на ощупь. Он опустил взгляд.

Кисти его рук были испачканы кровью. И предплечья тоже, до самых локтей.

Движение было небольшое. Хэнк понятия не имел, куда направляется; не было у него и ни малейшего желания остановиться.

Поэтому он ехал дальше.

Чья кровь у него на руках? Логически рассуждая, это должна быть кровь Эвелин. Но это была полная чушь. Да, он ненавидел ее – и ее появление разбередило раны и откупорило воспоминания, которые (как он считал) давно и безвыходно были захоронены, – но не мог бы сделать ей ничего дурного. Во всяком случае, физически. Он никак не мог по-настоящему убить ее.

Или все-таки мог?

Это было невозможно. Но ведь кровь на его руках была. Чья же еще-то? Пожалуй, что часть ее могла принадлежать ему самому. Кисти рук болели просто нещадно. Ощущение было такое, будто он долго и сильно лупил кулаками по чему-то твердому. Но почти вся кровь уже запеклась, заставляя зудеть кожу. И повреждений на кистях не было, если не считать ссаженной кожи на костяшках. Так что кровь принадлежала не ему.

– Конечно, мог и сделал, – сказала Эвелин. – Ты избил меня до смерти и наслаждался каждым ударом.

Хэнк вскрикнул и чуть не съехал с трассы. С большим трудом выровняв автомобиль, он повернул голову и не поверил своим глазам. Эвелин сидела рядом с ним на пассажирском сиденье.

– Ты… как ты?.. – Хэнк заставил себя восстановить контроль над собою, точно так же, как только что – над автомобилем. – Ты – галлюцинация, – сказал он.

– Угадал! – Эвелин несколько раз почти беззвучно хлопнула в ладоши. – Или воспоминание, или персонификация твоего чувства вины – как хочешь, так и называй. Хэнк, ты всегда был умным человеком. Не настолько умным, чтобы суметь удержать жену, решившую бросить тебя, но достаточно умным для государственной службы.

– В твоих изменах я не виноват.

– Конечно же, виноват. Или ты думаешь, что застукал меня с Джеромом случайно? Женщина, которая не ненавидит своего мужа всей душой, не станет устраивать подобных вещей без серьезных оснований.

– О, боже, боже, боже…

– Индикатор бензобака мигает. Так что тебе лучше бы заехать на колонку и заправиться.

Впереди как раз показалась бензозаправочная станция «Лукойл»; он заехал туда и остановился возле колонки с обслуживанием. Когда он вышел, заправщик поспешил было к нему, но вдруг остановился как вкопанный.

– О нет, – произнес заправщик, молодой русоволосый парень, – с меня хватит!

– С вас хватит? – Хэнк провел картой по считывающему устройству. – Что значит: с вас хватит? – Он выбрал высокооктановый бензин, вставил «пистолет» в горловину бака и включил подачу, не сводя взгляда с заправщика. Тот явно не собирался выполнять свои обязанности. – Объясните, пожалуйста.

– Хватит с меня таких, как вы. – Заправщик, в свою очередь, не мог оторвать глаз от рук Хэнка. – Когда появился первый, тут же нагрянули копы и арестовали его. Впятером они еле-еле запихнули его в машину. Потом подъехал другой, но, когда я позвонил в полицию, мне сказали, чтобы я просто записал его номер и ничего не предпринимал. Сказали, что таких, как вы, вдруг объявилось очень много.

Хэнк закончил заправку и повесил шланг на крюк. Он не стал нажимать кнопку, чтобы напечатать чек.

– Не пытайтесь задержать меня, – сказал он. Слова сами пришли на язык, и он лишь произнес их. – Только попробуйте, и вам будет очень плохо.

Взгляд молодого человека перескочил на лицо Хэнка.

– Кто же вы все такие?

Хэнк приостановился, держась одной рукой за дверь машины:

– Понятия не имею.

– Надо было объяснить ему, – сказала Эвелин, когда он снова сел за руль. – Почему ты этого не сделал?

– Заткнись.

– Ты съел что-то из внутренностей Червя, и оно частично завладело твоим мозгом. Ты понимаешь, кто ты такой, но собой не владеешь. Ты сидишь за рулем, но ни в малейшей степени не управляешь своими поступками. Или управляешь?

– Нет, – честно ответил Хэнк. – Не управляю.

– И чем, по-твоему, это может быть? Какой-то суперприон? Нечто вроде коровьего бешенства, но с молниеносным действием? Или нейропрограмматор? Наложенное поверх твоей личности искусственное содержание, питающееся из твоих мозгов и перенаправляющее твои волевые акты в тупик?

– Не знаю.

– Ты всегда обладал богатым воображением. Это как раз из таких вещей, которые должны тебя особо интересовать. Я просто удивляюсь, как ты еще не углубился в нее с головой.

– Нет, – сказал Хэнк. – Ничему ты не удивляешься.

Некоторое время они ехали молча.

– Помнишь, как мы познакомились? В медицинском институте. Ты тогда готовился на хирурга.

– Не надо, прошу тебя.

– Дождливым осенним днем, ближе к вечеру, в твоей жалкой квартирке на третьем этаже. За окном огромная старая осина с пожелтевшими листьями. К стеклу снаружи обязательно прилипал хоть один листок. Тогда мы с тобой, бывало, по целым дням не одевались. Мы все время проводили на огромном матрасе, который ты купил вместо кровати, но и он оказался маловат. Если мы скатывались с него, то продолжали заниматься любовью на полу. А когда темнело, мы вызывали из китайского ресторана рассыльного с едой.

– Тогда мы были счастливы. Ты это хотела мне сказать?

– Больше всего мне нравились твои руки. Я обожала ощущать их на себе. Ты клал одну руку мне на грудь, другую запускал между ног, а я представляла себе, как ты режешь больного. Раздвигаешь живое мясо, чтобы извлечь изнутри все блестящие потроха.

– Ну, это уже просто тошнотворно.

– Однажды ты спросил меня, о чем я думаю, и я тебе прямо ответила. Я внимательно наблюдала за твоим лицом, потому что тогда мне действительно хотелось узнать тебя как можно лучше. Тебе это понравилось. Так что я знаю, что в тебе есть демоны. Почему бы тебе не поддаться им?

Он крепко зажмурился, но что-то внутри него заставило его вновь открыть глаза и не позволило выбросить машину с дороги. Глубоко в его горле родился тихий стон.

– Наверно, я в аду.

– Ну, так валяй. Никому от этого хуже не станет. Все равно я уже мертва.

– Бывают такие вещи, в которых ни один мужчина никогда не сознается. Даже самому себе.

Эвелин громко фыркнула:

– Ты всегда был несносным резонером.

Они снова умолкли и некоторое время ехали так, все дальше углубляясь в пустыню. В конце концов Хэнк, смотревший прямо перед собой, не выдержал и сказал:

– Впереди предстоят еще худшие откровения, не так ли?

– О, боже, конечно, – ответила его мать.

– Это все из-за смерти отца. – Мать затянулась с такой силой, что в сигарете захлюпала слюна. – Это из-за нее ты сбился с выбранного пути.

Глаза Хэнка заполнились слезами; он с трудом видел дорогу.

– Откровенно говоря, мама, я совершенно не желаю этого разговора.

– Ну, естественно. Признайся: ты ведь никогда не имел особого стремления к самопознанию, верно? Ты предпочитал потрошить лягушек или горбиться над микроскопом.

– У меня самопознания более чем достаточно. У меня его столько, что я вот-вот захлебнусь. Я вижу, куда ты клонишь, и не собираюсь просить прощения за свои чувства по отношению к отцу. Он умер от рака, когда мне было тринадцать лет. Разве я хоть когда-нибудь, хоть с кем-нибудь поступил хоть вполовину так дурно, как он – со мною. Поэтому я не желаю слушать эту дешевую фрейдистскую ахинею насчет мук совести у пережившего родственника и неспособности жить согласно его славному примеру, ладно?

– Никто же не говорит, что тебе было легко. В частности, период наступления половой зрелости, который дался очень тяжко.

– Мама!

– Что? Ты думал: я ничего не знаю. А кто, по-твоему, занимался стиркой? – Мать прикурила новую сигарету от окурка и раздавила его в пепельнице. – Можешь поверить, я знала о том, что тогда с тобою происходило, гораздо больше, чем ты думал. И о том, что ты часами торчал в ванной, занимаясь онанизмом. И о том, что ты воровал деньги, чтобы купить «дурь».

– Мама, но я же страдал. И не сказал бы, чтоб от тебя мне была какая-нибудь помощь.

Мать посмотрела на него с тем самым скучающим раздражением, которое он очень хорошо помнил.

– Думаешь, в твоих страданиях есть что-то особое? Я потеряла единственного человека, которого когда-либо любила, но не могла ничего предпринять, потому что мне нужно было воспитывать сына. Не милого малыша, к которому я успела было привязаться, а угрюмого подростка, не имеющего других чувств, кроме жалости к себе. Мне пришлось терпеть целую вечность, прежде чем удалось спровадить тебя в медицинский институт.

– Значит, после этого ты и предприняла. Прямиком с крыши администрации округа. Знаешь, мама, это был очень оригинальный способ почтить память отца. Интересно, что он сказал бы тебе, узнай он о том, что ты сделала?

– Спроси его сам, – сухо ответила мать.

Хэнк закрыл глаза.

Когда же он открыл их, то оказался в гостиной материнского дома. Отец по своему обыкновению стоял в дверях, курил «Кэмел» без фильтра и смотрел сквозь москитную сетку на улицу.

– Ну? – произнес Хэнк, немного погодя.

Отец с тяжелым вздохом повернулся.

– Прости меня, – сказал он. – Я не знал, что делать. – Он пошевелил губами, изобразив нечто, что смогло бы сойти за улыбку совершенно постороннего человека. – Умирать мне было в новинку.

– Ага, ты не мог найти в себе силы сказать мне, что происходит. Но не тревожиться из-за этого ты тоже не мог. Хирург, который оперировал тебя, доктор Томазини… Многие годы я относился к нему как к своему настоящему отцу. Знаешь почему? Потому что он прямым текстом сообщил мне, что к чему. Он в точности объяснил мне, чего ждать. Он посоветовал мне готовиться к худшему. Он сказал, что будет плохо, но что я найду в себе силы справиться. До тех пор никто и никогда не разговаривал со мною так. И когда я потом оказывался в тяжелом положении, то представлял себе, будто иду к нему и спрашиваю совета. Потому что ни к кому другому я обратиться не мог.

– Очень жаль, что ты ненавидишь меня, – сказал отец, глядя в сторону от Хэнка. Потом добавил, едва внятно: – И все же многие умудряются и ненавидеть отцов, и все же вести вполне достойную жизнь.

– Я не ненавидел тебя. Ты был всего лишь необразованным парнем, который не представлял собой ровным счетом ничего и сам это понимал. Имел никчемную работенку, привычку курить по три пачки в день и жену-пьяницу. А потом умер. – Весь гнев, который испытывал Хэнк, разом улетучился, как воздух, вырвавшийся из проколотого шарика, оставив по себе лишь щемящее чувство потери. – Тут просто нечего ненавидеть.

Внезапно автомобиль стала заполнять, кольцо за кольцом, блестящая туша Червя. В мгновение она вывернулась наружу, проглотила автомобиль, шоссе и весь мир, и Хэнк поплыл в вакууме; то ли он ослеп, то ли там, где он оказался, совсем не было света, и не было вообще ничего, кроме запаха Червя – настолько сильного, что он ощущал его на языке.

А потом он вновь оказался на шоссе, цепляясь одеревеневшими руками за «баранку», и солнце било ему в глаза.

– Ого! Это многое объясняет! – Эвелин сверкнула своими идеальными зубами и постучала по «торпеде», как по барабану. – В частности, каким образом столь очевидно неподходящий для этого дела человек решил стать хирургом. И ореол неудачника, вечно висевший за твоими плечами. Это даже объясняет, почему, когда дошло до дела, ты не смог заставить себя резать живых людей. Боялся того, что можешь увидеть там?

– Ты рассуждаешь о вещах, о которых не имеешь ни малейшего представления.

– Я знаю, что ты впал в ступор посередине самой элементарной аппендоэктомии. Что ты увидел в брюшной полости?

– Заткнись!

– Аппендикс? Могу поручиться, что так оно и было. На что он походил?

– Заткнись.

– Он походил на Червя?

Он в изумлении уставился на нее: