Настоящик. Сборник рассказов

Жилой квартал кончился, "Хаммер" вырулил в поле и запрыгал по кочкам. Он походил на комету с огромным хвостом. Двое молчаливых в кабине поднялись во весь рост, откинув крышку люка, будто хотели полюбоваться погоней. Аркаша, наконец, смог рассмотреть их лица. Он закричал в ужасе, визгливо и протяжно, как поросенок, назначенный на стол, но железо в руках Охотников выплюнуло в толпу первый залп, и вопли его стали не слышны...

"...При малом числе охотников наиболее добычлива охота с флажками. Осторожный зверь, подгоняемый криками облавы, не решается уйти за флажки и выходит прямо на номера, расставленные распорядителем охоты в разрывах линии флажков..."

(Л.П. Савватеев. "Наставление московскому охотнику")

Мы шли вниз по многолюдной Тверской, вглядываясь в озаренные теплым светом лица встречных девушек. Отблески разноцветной рекламы добавляли в макияж карнавальных оттенков, отчего девушки казались красивыми. Было очень холодно, люди за стеклами кафе грели руки, обхватив чашечки с огненным кофе. Нам, обитателям тротуара, при взгляде на них становилось совсем зябко.

— Может, зайдем, жахнем по наперстку? — предложил я.

— А смысл? — Вовка с отвращением бросил окурок под копыта прогулочной лошади, всем своим унылым видом зазывавшей гостей столицы покататься на ней, кто сколько может.

— Холодно, — пожаловался я. — Жрать охота.

Лошадь вздохнула с пониманием.

— Ну а я тебя куда веду?! — Вовка глянул на меня, как на последнего приезжего, хотя я жил в Москве уже месяца три. — Не здесь же сидеть, бурдой давиться! Потерпи до Охотного! Там ростикс-шмостикс — хрустящая курочка, крошка-картошка, клинское, туборг — нормальная еда. А тут что? За пятьсот кровных получишь только суши да от мертвого осла уши!

Я не спорил. Спорить с голодным Вовкой бесполезно, в такие моменты в нем просыпается инстинкт Сусанина — он начинает водить знакомых по каким-то экзотическим и, якобы, сказочно дешевым кабакам. За их счет. Лучше помалкивать и шагать, пока он мирно настроен на фастфуд.

Мы прибавили ходу, обгоняя сытых иностранцев в солдатских ушанках. Иностранцы никуда не спешили, за углом их наверняка ждал теплый автобус, поэтому они с удовольствием любовались разгорающимися впереди кремлевскими звездами.

По мере приближения к Охотному Ряду, толпа быстро густела. Мы уже не могли никого обогнать, двигались в плотной колонне людей, как на демонстрации. Мне даже показалось что впереди над толпой развеваются флаги.

— А, черт! — Вовка сплюнул. — Опять у них мероприятие! Перегородили все, хрен пролезешь!

Подземный переход, ведущий к цели нашего путешествия — универмагу "Охотный ряд" — был перечеркнут красно-белой милицейской лентой. За ней стояли угрюмые омоновцы с дубинками, под взглядом которых толпа сама собою сворачивала налево, к Госдуме, и попадала в узкий коридор между двумя рядами металлических оград, где ее живым галопом прогоняли в направлении Большого Театра. Общий поток втянул и нас.

— А куда мы идем-то?- спросил я на бегу. — Нам же в другую сторону!

— Да ладно, — запыхаясь, отмахнулся Вовка. — Перейдем у Большого и вернемся через Площадь Революции.

Но переход возле театра тоже оказался перегорожен пестрой лентой, как и поворот на Петровку. Колонна, не имея возможности свернуть ни влево, ни вправо, медленно поднималась к Лубянке.

— Нормально, — сказал Вовка, когда мы поравнялись с Детским Миром, — Кажись, загибаемся к Политехническому.

— Я так точно уже загибаюсь! Сколько можно бродить по морозу?!

— Не ной! — Вовка поднял воротник пальто. — Свернем на Никольскую и пойдем в ГУМ. Там, кстати, тоже фастфудовок немеряно, а народу меньше.

В конце Театрального проезда длинная шеренга конных милиционеров прегораживала путь колонне, заставляя ее поворачивать направо. Широкая змея, изогнувшись, текла в сторону Старой площади. Навзрыд плакал чей-то вконец вымотанный ребенок, пожилой мужчина остановился, держась за сердце, его толкнули в спину, и он заковылял дальше.

Я понял, что на Никольскую нам не свернуть — колонна упорно ползла вперед, ничуть не сужаясь и не разбиваясь на рукава. Никольская, как и все последующие переулки, была заперта красно-белой лентой.

— Да ну их в задницу! — не выдержал, наконец, Вовка. — Задрали со своими праздниками! Хоть вообще в центр не выезжай!

— Чего делать-то будем? — спросил я.

— А чего тут делать? Пошли в метро — и домой. Колбасы по пути купим. Водки.

Мы стали выбираться из колонны ко входу на "Лубянскую". Туда же сворачивали многие шедшие с нами. Перед входом толпа становилась гуще, и я не сразу заметил линейку милиционеров, пропускавших людей внутрь по одному и неохотно.

— Документики готовим, граждане! — зычно воззвал сержант. — Регистрацию в развернутом виде!

Вовка вдруг резко осадил и, пихаясь локтями, полез назад.

— Чего ты? — спросил я.

— Да просроченная у меня регистрация, — буркнул он. — Прицепятся — не отвяжешься. Лучше обойти...

Я вспомнил, что у меня-то и вовсе никакой регистрации нет, и полез сквозь толпу следом за Вовкой.

Мы медленно брели в гуще колонны мимо Политехнического музея. Какой-то дедок залез на водосточную трубу и, размахивая красным знаменем с надписью "Будьте готовы!" пытался затянуть "Родина слышит, Родина знает...", но его быстро сняли и увели.

— Кажется, я понял, — сказал Вовка. — На Васильевский спуск идем. Видишь, на Ильинку сворачиваем?

— Зачем нам на Васильевский спуск? — слабо отозвался я.

Ноги мои гудели от усталости, а уши нехорошо онемели от холода.

— Нам-то не надо, — согласился Вовка, — а весь народ туда валит. Не то на концерт, не то — на митинг.

— Какой концерт в такую морозяку?! — простонал я.

— Не знаю. Может, Пол Маккартни опять приехал. Или этот, голубой на рояле... Блин! Забыл фамилию.

— Меня сейчас другое беспокоит, — я потрогал уши ледяными пальцами, — выбраться оттуда можно?

— Элементарно! — кивнул Вовка. — Через мост — и на Третьяковскую. Если пустят...

Некоторое время мы молча брели по Ильинке. Разговоры в толпе стихли, люди шли понуро, едва переставляя ноги, как на похоронах. И вдруг далеко позади раздался басовитый кашель моторов, от нарастающего рева задрожали стекла в домах.

— Ни фига себе! — удивился Вовка. — Техника подходит! Это что же, парад будет?

Народ тревожно оглядывался назад. Там, в начале улицы, метались лучи прожекторов, поднимались выхлопные дымы. Сзади вдруг стали напирать, появились бегущие люди, меня чуть не сшибли с ног.

— Бэтээры идут! — крикнул кто-то.

Толпа дрогнула и разом побежала. Рискуя полететь кувырком, я все же оглянулся на бегу и увидел шеренгу бронетранспортеров, развернувшуюся во всю ширину улицы. Они быстро, ужасающе быстро приближались, подгоняя бегущих тигриным всхрапыванием дизелей.

Вовка где-то потерялся, наверное, убежал далеко вперед. Я рванул за ним, мимо белых колонн Биржи, мимо арок Гостиного Двора, заботливо отгороженных от толпы страшными красно-белыми полосами. Колонны больше не было, клубящейся, отчаянной кучей мы вырвались на площадь и рассыпались во все стороны, не видя еще, куда бежим, так как свет прожекторов на зубчатой стене бил нам прямо в глаза.

И тут раздались выстрелы. Человек, бежавший передо мной, вдруг упал на колени, поцеловал землю и, неприятно дернувшись, затих. Рядом свалился другой. Кто-то катался по булыжной мостовой, визжа, как заяц. Впереди коротко вспыхивали огоньки, сопровождаемые раскатистыми хлопками и стонущими рикошетами пуль. Огоньки располагались цепью на равных расстояниях друг от друга, в разрывах красно-белой ленты, опоясывающей площадь. Совсем как охотники на номерах, подумал я и упал, запнувшись о лежащее на брусчатке тело. Прямо перед собой я увидел широко раскрытые глаза Вовки. Он лежал на боку и, казалось, пытался лизнуть булыжник окровавленным, неправдоподобно длинным языком.

Я всхлипнул и пополз прочь — к единственному укрытию на пупырчатой шкуре площади — Лобному месту. Охотники продолжали стрелять, но им пока хватало другой дичи, а может быть, в меня трудно было попасть из-за валявшихся повсюду тел, во всяком случае, я почему-то все еще был жив. Меня колотила крупная дрожь, руки и ноги совершали странные самостоятельные движения — куда больше движений, чем требовалось для того, чтобы ползти. Челюсти до хруста свело судорогой.

Какой мороз, плакал я. Какой страшный мороз!

Белесый камень Лобного места обжег руку холодом. Я поднял голову. Красно-белая лента трещала на ветру и билась о парапет, словно пыталась обнять, втянуть его в общее пространство площади. Но не могла. Здесь кончалась ее власть. Как же мне было страшно! Как хотелось повернуть назад и уползти поскорее прочь от этой полоски, в ярости рвущей камень! Но я не повернул. Впервые в жизни я пересек красно-белую запретительную ленту, впервые выполз из разрешенного пространства, где нельзя то и нельзя это, туда, где можно все. Может быть даже можно спастись... Может быть даже...

— Смотри, один уходит! — раздалось вверху.

Я замер на мгновение, а потом с облегчением перевернулся на спину. Теперь можно и это. Теперь можно ни о чем не думать и ничего не бояться. Потому что произошло самое страшное.

Над парапетом показалась рука охотника, и сейчас же тяжелая плотная сеть накрыла меня с головой. Странно, она совсем не давала тепла...

"... Многие промышленники, охотясь из года в год, приноравливаются выманивать зверя на манок, или вабить. Опытный вабельщик, заняв с раннего вечера позицию вблизи логова и передушив прежде щенят, чтобы не разбежались, выманивает матку прямо под выстрел, или в сеть..."

(Л.П. Савватеев. "Наставление московскому охотнику")

— Да всякое, конечно, бывало, — Лариса отодвинула чашку, потянула из пачки белую соломину "Эссе". — И ругались, и посуду били. Один раз я даже уезжала из-за нее к маме, и вещи перевозила...

—Да ну?! — Светка, сидевшая далеко, за компьютером, вытянула тощую шею на полметра лишних, чтобы не пропустить ни словечка. — Как же это ты? Расскажи!

— Да что там рассказывать... — Лариса пустила дым в потолок. — Поживешь со свекровью — сама узнаешь. Попила мне кровушки...

Она снова затянулась и замолчала надолго, будто пробовала на вкус не ментоловый дым, а воспоминания.

— И все-таки с ней было легче. Славка накормлен, одет — обут, сидит с бабушкой, а не с этими тварями-няньками. С работы приходишь — ужин на столе... А как похоронили бабушку, как взялась я посуду мыть на поминках — вот, думаю, вся жизнь моя теперь так и пойдет — готовь да посуду мой...

— Да уж, теперь только это, — покивала многоопытная Вера Сергеевна, — да стирка, да уборка, да за дитем ходи. А в школу пойдет — еще труднее будет.

— А твой-то что? — снова встряла Света, поднимая маленькую, как у змеи, головку над монитором. — Совсем не помогает, что ли? Запряги!

Лариса молча задавила окурок в пепельнице.

— Да, запряжешь их! — Вера Сергеевна гневно звякнула чашкой. — На мужиков где сядешь, там и слезешь.

Света вдруг зарделась и стыдливо упрятала головку за компьютер. Видимо, Вера Сергеевна невзначай задела интимное.

На столе у Ларисы мобильник пропел серенаду.

— Ну вот, легок на помине!

Лариса, утвердив на лице скептическое выражение, взяла трубку.

— Да, Андрей! Чего тебе?

— Мама! А ты скоро придешь? — прокричал ей в ухо детский голос.

— Славик?! — удивилась она. — Ты с папой?

— Папа на работе! — доложил детский голос. — Папа забыл дома свой могильный телефон!

— Не могильный, а мобильный, — поправила Лариса.

— Не могильный, а могильный, — старательно повторил Славик.

Лариса смотрела на коллег выразительно-скорбными глазами.

— Зачем ты звонишь, Славик? Маме надо работать!

— Я хочу на улицу!

— Потерпи. Вот я приду, и пойдем гулять.

— А ты когда придешь?

— Через три часа. Еще работы полно...

— А через три часа — это скоро?

— Все, хватит болтать! Деньги тратятся. Положи телефон и больше ничего не нажимай! Понял меня?

— Понял! А папе можно позвонить?

— Я кому сказала, оставь телефон в покое! И телевизор не трогай!

Лариса положила трубку и снова закурила.

— Могильный... Это он после похорон слова путает. Все спрашивает, зачем бабушка переехала в могилу, может, мы ей надоели...

— Только там и отдохнем... — вздохнула Вера Сергеевна. — И как он номер набрал? Я до сих пор в этих кнопках путаюсь!

— Ой! — Лариса махнула на нее сигаретой. — Дети с техникой в сто раз лучше нас управляются! Прямо беда! Сам телевизор в сеть включает и пультом щелкает. Уж и затычки на розетку ставили, и чего только не делали — бесполезно!

— У моих знакомых, — Света вынырнула из-за монитора, — сынишка до стиральной машины добрался. Один раз только видел, как мама кнопки нажимает, и на другой день все половики выстирал, замшевые сапоги и кота.

— Живой? — поинтересовалась Вера Сергеевна.

— Ну, вы скажете! — Света возмущенно выгнула шею. — Что ж, убить ребенка из-за какой-то стиралки?! Новую купили.

— Да я про кота!

— А! Про кота не знаю. У них сейчас дог.

Снова грянула серенада. Лариса схватила трубку.

— Славик! Я же просила тебя не звонить! Ну что ты, не можешь занятие дома найти?!

— А я уже не дома! — проквакал детский голосок в трубке. — Я пошел гулять!

— Что?! — Лариса так резко вскочила, что уронила стул. — Как это гулять?! Кто тебе дверь открыл?!

— Я сам! — гордо сообщил Славик. — Папа ключи тоже забыл.

— Я убью этого папу... — прошептала Лариса, закрыв глаза. — Славик! Немедленно вернись домой!

— А где наш дом? — поинтересовался Славик.