Спасибо деду за победу

- Сержант, стройте личный состав. Прямо здесь.

- Слушаюсь, товарищ...

- Старший политрук, - подсказал кто-то.

- Давайте без официоза, сержант. Время не ждёт... Стройте солдат.

Пашка как наткнулся на невидимую стену.

Вот что-что, а это ему за полтора года в реконструкции вбилось накрепко: "бойцов", а не солдат.

Он ухватил длинного за рукав:

- Погоди, тёзка... Это диверсанты.

Павлуха-длинный вылупился так, словно Пашка сообщил, что он из будущего:

- Какие диверсанты, контуженный? Откуда? Это наши!

- Тихо, - Пашка стиснул зубы так, что, казалось, они вот-вот раскрошатся. - Не кричи, пожалуйста. Давай отойдём в тень.

- Рехнулся? - Павлуха высвободил руку, с досадой поставил ведро, часть воды из которого от Пашкиного рывка пролилась ему на бриджи. - Навязали тебя на мою голову... питерский.

Последнее слово прозвучало вызывающе, но Пашка не обратил внимания.

- Тёзка, очень прошу - давай просто не торопиться, а?

- Становись!

Павлуха рванулся, но Пашка набросился на него сзади, стремясь отволочь в проход меж плетнями и, самое главное, зажать рот. Хоть бы никто не услышал!

Вот это оказалось не так просто. Павлуха был минимум на голову выше Пашки и, несмотря на нескладную фигуру, гораздо сильнее. Хорошо хоть, винтовку он выронил - а то штыком или прикладом можно было бы огрести сразу же...

Локти длинного работали как поршневая хорошего двигателя. Первый же удар, кажется, вышиб из лёгких весь воздух, второй, пришедшийся по бедру, словно пропахал его плугом, но Пашка вцепился намертво - за жизнь.

Дробные автоматные очереди...

Длинный замер.

Ещё одна очередь. Чей-то вскрик.

И - ни одного винтовочного выстрела.

Пашка надрывно дышал - болело, такое ощущение, всё тело. Ну и силища у парня... а сейчас - не шевелится.

- Ты понял? - прошептал Пашка, ослабляя хватку.

- У наших не было ППД, - так же тихо ответил длинный. Он сейчас казался совершенно расслабленным, словно и костей под кожей нет.

- Ну вот... - сфокусировав взгляд, Пашка поискал винтовки - а, вон они, валяются у дороги. Оттащить Павлуху-длинного в сторону всё же удалось, хоть и всего на пару метров.

Послышалась какая-то гортанная команда по-немецки, хлопнули двери избы. Топот ног... лязг металла. Звук заводимого двигателя.

Два Павла вжались в землю поближе к забору.

Прочертив перед собой полосками неяркого света фар, по улице неторопливо проехала обычная, хорошо знакомая полуторка. В кузове - люди в советских гимнастерках, в пилотках, с вещмешками... Человек десять.

Машина ушла на восток.

Пашка не знал, сколько они пролежали вдвоём, глядя в неторопливо светлеющее небо.

- Откуда ты узнал? - спросил Павлуха, глядя на семь мёртвых тел. Они так и лежали, рядком - их построили и просто покосили из автоматов. - Сержант и то не догадался...

Что было ему ответить? Как можно объяснить простому солдату ТОЙ войны то, что стало отлично известно "широкой общественности" много лет спустя?

Следовало признать: Пашка распознал диверсантов лишь потому, что знал - они могут тут быть. Если бы не знал - шансов раскусить обман не было. Уж точно - не у уставшего, не спавшего несколько ночей сержанта. Скорее всего, и их двоих не стали искать лишь потому, что никто из диверсантов не удосужился уточнить - все ли собрались? Да вдобавок, отсылал их за водой комсомолец с перебинтованной головой, а если вопросы и задавали - то сержанту...

- Почему ты взъелся на то, что я сказал "питерский"? - ответил Пашка вопросом на вопрос.

- Старорежимные замашки, - бесцветным голосом ответил длинный. - Город Ленина позоришь...

- Я от бабули научился, - парировал Пашка. - Она так привыкла, вот и я... привык.

- От бабули... - голос Павлухи-длинного дрожал. - Ты не внучек, а боец Красной Армии!

- И ты боец Красной Армии, - Пашка, кажется, наконец-то обрёл некое спокойствие. - А тот, что в машине, сказал - "стройте солдат".

Длинный осёкся. Внимательно поглядел на Пашку - так, словно видел его впервые. И тут же отвернулся:

- Ребят надо похоронить.

Не особо глубокую яму вырыли тут же, чуть в стороне от деревеньки, под старой берёзой. Земля была мягкой, копалось хорошо - оказывается, сапёрная лопатка годится не только для того, чтобы таскать её на боку, отстранённо подумал Пашка. Он работал совершенно механически, не думая, и, похоже, Павлуха-длинный тоже - судя по его абсолютно безжизненному лицу. Ещё бы - они с ребятами, судя по всему, были подразделением... и сейчас он хоронит не просто их - хоронит часть себя.

- Нам говорили про диверсантов, - не выдержал Пашка. Молчание давило ничуть не слабее, чем понимание того, что они в западне. - Политрук рассказывал, что есть у фашистов команды обученных людей. Из бывших белогвардейцев, предателей. Одетые в нашу форму, с нашим оружием - чтобы устраивать диверсии и сеять панику, если война начнётся...

- Что ж ты сержанту не сказал, - совершенно механически отреагировал длинный. - Надо же было наших предупредить, и других...

- А он бы поверил? - меланхолично спросил Пашка. - Ты вот не поверил. Пока не увидел...

Длинный помолчал. Пашка был кругом прав.

Яма получилась тесная и неглубокая - копать что-то более серьёзное было попросту некогда. Таща на себе совсем лёгкое тело лопоухого Петрухи, Пашка думал о том, какая странная, непредсказуемая и коварная штука - жизнь...

Сколько им было, этим пацанам? Лет по двадцать с небольшим. Кто-то из них хотел учиться, кто-то - строить светлое будущее. Кто-то, наверное - защищать страну. Не будет ничего этого - все они легли в безымянную могилу на третий день войны. На третий из почти полутора тысяч...

Постояв над закопанной могилой с полминуты, они нахлобучили пилотки и побрели к дому. И тут Пашку ждал новый облом - ни одной винтовки не было, видимо, диверсанты просто побросали их в свой грузовик. А вот это уже хреново - Пашка не был уверен, что в случае необходимости сможет выстрелить из реального, боевого оружия, но со своей холощёной "трёхой" он чувствовал себя не в своей тарелке. И тёзке ведь не скажешь - придётся фантазировать, как оказался на фронте с бесполезной железякой. А у длинного вопросы, судя по всему, и без того есть...

И ещё один возникнет прямо сейчас. Потому что иначе можно остаться без ног.

- Слушай, тёзка... Помоги портянки намотать.

Павлуха-длинный ничуть не удивился - видимо, проблема была распространённая. Удивился он, когда Пашка стащил сапоги и остался в чёрных тоненьких носках.

- Чему вас там учат, ленинградские, - проворчал он. - В носочках, как школьники... Внучек, ёлки-палки...

Пашка молча проглотил пилюлю - на этот раз прав был длинный. И не поспоришь ведь. Хорошо, что портянки хоть есть, причём новые.

Под руководством длинного портянки Пашка намотал хоть и не с первого раза, но довольно быстро - минут за пять. Ногам сразу стало уютнее - теперь, кажется, можно и полсотни километров пройти.

Вот только куда?

Бойцы вышли из дома, и Пашка ойкнул: уже достаточно рассвело, и по дороге тянулась вереница людей - видимо, тронулись в путь как раз с рассветом. Скрипели подводы - иногда попадались и они, влекомые понурыми лошадками.

Беженцы...

На реконструкциях они тоже бывали. Но выглядели... и так, и не так.

На тех мирных мероприятиях начала двадцать первого века от бредущих людей не веяло такой тоской и безысходностью.

В основном женщины, мужчин совсем мало. На телегах - старики, дети... Одеты кто во что - в основном в какие-то бесформенные, явно деревенские одежды, замызганные и больше похожие на обноски, женщины почти все в платках, иногда мелькают "городские" пиджаки, какие-то нелепые картузы, ермолки...

Большинство даже не обращало на двух Павлов внимания - некоторые скользили взглядом равнодушно, словно по забору или дереву, и молча продолжали свой путь.

- Мама, смотри, красноармейцы, - раздался детский голосок. Пашка увидел говорившего - мальчик лет семи, в помятом матросском костюмчике и сандалиях - тоже городской, наверное, или приезжий. Его тащила за руку женщина - на вид лет тридцати с небольшим, в ситцевом платье и накинутом на плечи платке, с заплетёнными в недлинную косу тёмными волосами. - Мама, зачем мы уходим? Они же спасут нас от фашистов!

Мать, не останавливаясь, бросила на бойцов беглый взгляд - словно ножом резанула.

Пашке захотелось не то что заорать - завыть от бессилия.

Как? Ну как можно им не помочь?

Но и помочь мы тупо не сможем. Нас всего двое, а фашисты если попрут - то танками и мотопехотой. А они попрут обязательно - может быть, уже чрез полчаса-час. Они в этих местах наступали стремительно - даже странно, что мы ещё не в окружении.

Он мельком взглянул на Павлуху - тот бледный, губ почти не видно, зубы явно стиснуты, по скулам желваки играют.

- Тёзка... у тебя семья есть?

- Жена, сын, годик всего... в Калинине.

Калинин... Это ж Тверь вроде. Дойдут туда фашисты? Блин, не помню... Я ничего не помню! Какой от меня толк - здесь? У меня даже винтовки нет.

- До Калинина фашисты не дойдут, - как можно увереннее пробормотал Пашка.

- Конечно, не дойдут, - процедил Павлуха. - Они и до Минска не дойдут. Встретим их на Линии Сталина. И погоним обратно, - до него вдруг дошёл смысл сказанного Пашкой: - Ты что, думаешь, что они могут дойти до Москвы? Да ты... паникёр! Ах ты... ты не дал мне предупредить сержанта! Питерский! Носочки! Память потерял! Сволочь, белогвардейская, недобитая!

Сбитый с ног Пашка покатился по утоптанной земле брошенного дворика. Павлуха навалился сверху, работая кулаками:

- Вот тебе! Окруженец! Питер! Носочки! Я и поверил! Убью!

Он психовал, а потому бил суетливо, неумело, но несколько раз Пашке прилетело весьма чувствительно. Скула горела, под рёбрами саднило, а удары продолжали сыпаться.

И вдруг сверху обрушился водопад.

Это была женщина - та самая, в ситцевом платье. Отшвырнула в сторону пустое жестяное ведро - то, что оставил Пашка дальше по дороге. Посмотрела так, что тот, предыдущий взгляд показался добрым и ласковым.

- Родину защищайте, а не собачьтесь, как два кобеля...

Голос у неё был сиплый, простуженный. Скорее всего, беженцы ночевали в лесу, в лучшем случае у костра, а в платок небось сына на ночь закутала...

Ответа ждать не стала - повернулась и ушла. Два Павла остались сидеть на земле, мокрые по пояс и чувствующие себя оплёванными.

- Уходи, - первым нарушил молчание длинный. Поморщившись, встал, поднял свою винтовку. Отойдя к дому, подобрал амуницию, брошенную, когда пошли копать могилу. - Пока ты не появился, всё было хорошо.

- Ты называешь это "хорошо"? - не выдержал Пашка. С трудом поднялся - всё тело болело. Скула, скорее всего, скоро распухнет. - Тёзка, мы отступаем, и не потому, что я тут появился. - Он чувствовал, что его начинает нести, но сдерживаться сил не было. - Потому что фашисты нагнули пол-Европы. Потому что у них хорошая техника и организация. Потому что мы не ждали, что они нападут. Потому что... - в памяти сам собой всплыл читанный где-то факт, - ...потому что мы разукомплектовали Линию Сталина, чтобы построить новую, на западе. И так ничего и не построили, а на старой границе укрепления оголены. Они возьмут Минск, тёзка, и до Москвы дойдут, и до Питера, но дальше - ни-ни. И погоним мы их от Сталинграда и до самого Берлина...

Павлуха так и застыл, глядя на Пашку. Впрочем, мелькнувший на мгновение интерес тут же сменился безразличием.

- Ну-ну... пророк, - бросил он, идя к калитке. - Сиди здесь, раз все равно всё будет в порядке... А я пошёл воевать. За эту вот бабу с пацаном, за нашего сержанта, за старшину убитого. И за мою семью. Чтобы эти гады не взяли Минск несмотря на всё то, что ты тут так уверенно наболтал...

Пнув и без того распахнутую калитку, он вышел на дорогу и зашагал в ту же сторону, что и беженцы.

Пашка остался один. Взял со скамьи свою амуницию, привычно накинул плечевые лямки. Толку-то с неё... Патроны в подсумках холостые, в гранатнике - скомканная бумага. Надел тощий вещмешок с нелепо болтающейся на нём каской. Подхватил свою "трёху" с сильной коррозией на стволе - и тоже вышел в поток людей.

На минуту остановился у колодца - тут уже толпились люди, жадно зачерпывающие из вытянутой бадьи жестяными кружками и пригоршнями, под их неприязненными взглядами наполнил флягу. Зашагал дальше.

Смартфон!

Вот он, в кармане. Мокрый, экран разбит - видимо, одним из Павлухиных ударов. Включится? Ни фига, наверное, батарея сдохла окончательно. Ну и чёрт с ним, будет река - утоплю, просто так выбрасывать нельзя... Достал из кармана пригоршню мятых сторублёвых бумажек, скомкал, зашвырнул в чей-то сад - куда они сейчас, только лишние вопросы будут.

Ему было непривычно легко - даже бесполезная винтовка не тяготила. Охватила какая-то весёлая злость. Мокрая гимнастерка и рубаха неприятно липли к телу, всё болело, но он не замечал этого.

Павлуха прав.

Выйти на первый же рубеж обороны, получить приказ и оружие - и задержать фашистов. Пусть на полчаса, на час - всё равно.

Потому что именно те, кто здесь, пусть ненадолго - но отложат и сдачу городов, и продвижение танков Гудериана или кого там ещё... И, может быть, благодаря ему спасётся эта уставшая женщина с пацаном, вон тот старик на телеге, ещё кто-то из тех, кто бредёт по этой дороге...

Главное - найти рубеж обороны.

Идти получалось со средней скоростью - хоть Пашка и был более-менее отдохнувшим, но отбитые в двух стычках с Павлухой части тела давали о себе знать. Впрочем, беженцы, свзязанные детьми и скарбом, шли и того медленнее, кто-то даже вёл жалобно мычащих коров, волок упирающихся коз. После деревеньки начался лесок, и Пашка не сразу сообразил, почему люди, едва войдя в него, словно посветлели лицами. Да место закрытое, с самолётов почти не просматривается. Незнакомого Пашке старшину, ремонтировавшего мотор броневика, расстрелял "стервятник" - значит, и отметины от пуль на машине он оставил. И вряд ли досталось одному лишь броневику - днём по дороге, скорее всего, точно так же тянулись беженцы...

Парень некстати вспомнил фильмы, в которых показывалось начало войны. Ну да, как-то так...

Он отбросил воспоминания - не до них. Надо думать, что делать дальше.