Лжедмитрий. Игра за престол

– Опять что-то стряслось? – осторожно осведомился царевич.

– Смоленск ляхи осадили, – буркнул царь.

После того как троюродный брат, которому он всецело доверял, убил его родную дочь, впутав в это дело сына, Борис находился в депрессии. Ходил хмурый и подавленный. И много, истово молился. Впрочем, без толку. Ибо проблемы продолжали плодиться.

– Там крепость добрая. Должен устоять. Или у них много ломовых пушек?

– Не в том беда, – продолжил вместо царя патриарх. – Ляхов возглавляет лично король польский и великий князь Литовский – Сигизмунд. А при нем некто, выдающий себя за царевича Василия.

– Василия? – сделал круглые глаза Дмитрий. История явно начинала идти новой дорогой, ибо о таком он даже не слышал в свое время, когда изучал эпоху. Да и Сигизмунд поначалу лично не совался в Россию.

– Он называет себя сыном Ивана Васильевича и его законной супруги – Анны Алексеевны, урожденной Колтовской[45]. Говорит, что та-де в монастыре его уже родила, после того как Иван Васильевич насильно постриг жену в монахини. Да, стервец объявляет себя единственным законным наследником. Ты-де, бастард, рожденный вне брака. А Борис так и вообще вор, обманом завладевший венцом.

– Этого стоило ожидать, – потерев виски, произнес Дмитрий и сел на стул. – Держава переживает не лучшие времена. Царская власть слаба. Соседи совершенно точно должны были начать интервенцию. Под любым предлогом. Не нашли бы, так выдумали. Дурное дело не хитрое. Этого Василия кто-нибудь видел? Что о нем говорят?

– Ничего пока не известно, – покачал головой царь.

– Насколько реально, что он не самозванец? Ведь в том монастыре, где доживала свои дни Анна, наверняка сохранились записи о рождении ребенка.

– Я уже связался с ними, голубями, – хмуро произнес патриарх. – Действительно, непраздна была Анна, когда ее в монахини постригали. Как позже выяснилось. Мальчик родился. Назвали Василием. Первые несколько лет жил при монастыре, потом пропал. Куда, не ведают. Только от кого ребенок, не ясно. Очень уж круто обошелся отец твой с Анной. Там все непонятно. Да и если бы она изменила и понесла, то место ее на плахе, а не в монастыре…

– Да еще и Федор Иванович о ней пекся, – добавил царь. – Деревеньку пожаловал в Белозерском уезде. Только про ребенка того ни слуху ни духу. Говорят – умер. Но, как видно, не до конца.

– То есть вы полагаете, что этот парень – последний законный сын Ивана Васильевича? – повел бровью Дмитрий.

– Так и есть, – мрачно произнес патриарх. – Подобное возможно.

– Умеете вы радовать, – раздраженно буркнул Дмитрий. – Да уж. Задачка.

– Нужно войско вести. Нельзя оставлять Смоленск в беде. Взять, наверное, не возьмут. Но горожане могут и на сторону Василия перейти.

– Терция в целом готова. Она может выступать хоть сейчас.

– Это хорошо. На то и надеемся.

– Какая от меня помощь нужна?

– Как какая? Бери войско да веди, – пожал плечами патриарх.

– Чего?! – взвился Дмитрий. – Вы с ума сошли?! Какое «веди»?! Погубить их хотите?! Я же никогда войско не водил!

– Ты – Рюрикович. Если кто иной станет во главе войска, то и местнические споры будут да смута и на сторону Василия перейти могут полки.

– А я не могу перейти? – усмехнулся Дмитрий.

– Ты – нет, – серьезно сказал царь. – Зачем тебе на сторону Сигизмунда переходить? Он ведь явно Василия за ручного зверька держит. Нет. Ты уже однажды устоял перед соблазном и не взял царский венец, выбрав покой перед смутой. А тут все совсем призрачно.

– И рискованно, – покачал головой Дмитрий.

– Ты выйдешь как можно скорее – по снегу. Возьмешь терцию, пару полков стрельцов да несколько сотен поместной конницы. Главное – не бить ляхов, а мешать им вести правильную осаду. Да флаг демонстрировать. А летом и я подойду с большим войском. Мне нужно время, чтобы его собрать.

– А я протяну там со столь незначительными силами?

– Твоя терция сильна в обороне. С наскока ее не взять даже гусарией.

– Мне это все совсем не нравится, – произнес Дмитрий, вставая. – Ну какой из меня полководец? Я не хочу бездарно уничтожить терцию. Стрельцы и поместные – ладно. Жалко, но терпимо. Терция же у нас есть только одна.

– И она предана тебе, – вкрадчиво произнес патриарх. – Тебе и только тебе.

– Серьезно? – саркастично переспросил царевич.

– Ты, может быть, о том и не знаешь, но это так. Поначалу роптали. Но через полгода их проняло. Они заметили свои успехи. Воодушевились. Стали свысока смотреть на стрельцов и поместных. Да еще и эти истории с торговыми гостями да ремесленниками. Людям понравилось, что целый Рюрикович бьет за их интересы морды. В ЭТОЙ войне личная преданность будет важнее воинского мастерства.

– Ну, не знаю, – покачал головой Дмитрий.

– Тут и говорить не о чем, – сердито произнес патриарх. – Больше вести эту терцию некому.

– Если так, то стрельцы мне особенно и не нужны. Они совершенно ни к чему не годны и ценности в маневренной войне не имеют. Станут только мешаться и задерживать нас. А вот поместную кавалерию возьму. Сотни три-четыре.

– Чего так мало?

– А зачем больше? – удивился Дмитрий. – К бою она практически не пригодна. Лошади дурны да снаряжение пестрое и под борьбу со степью только и подходит. Там же нас ждут крылатые гусары. Эти поместных дворян стопчут – даже не заметят. Гонять рассеянные части врага мне не придется, ибо от обороны стану воевать. А значит, они мне только для разъездов да охранения на марше и нужны. Три-четыре сотни более чем достаточно для этого.

– Не высокого же ты о них мнения, – покачал головой царь.

– Как и о стрельцах. Пришло время новых войн и новых армий.

– Как знаешь, – тихо, но явно недовольно произнес Борис.

– Кто над ними начальным человеком пойдет?

– Петр Иванович Басманов. Брат того самого Ивана Ивановича, которого ты под Москвой спас. Я бы и Ивана поставил, да болеет. А у этого и голова светла, и жаждет славы. Да и перед тобой должок за спасение брата. Предать не должен.

– Может, Михаила Скопина-Шуйского?

– Зачем он тебе?

– Поместная же конница. Дворяне. Чем выше род, тем проще ими командовать. Да и голова у него, говорят, светлая.

– Не, этого Шуйские на такие малые дела не дадут, – покачал головой царь. – Хоть и завидуют ему люто, особо Дмитрий Иванович, считая выскочкой, но все одно – поражение родовой чести над таким малым отрядом ставить. Я его лучше позже подошлю с подкреплениями к тебе. Немецкие роты да полка три стрельцов. За тобой, может, и не угонятся, но к хлябям подойдут точно. Там уже сам разберешься, что с ними делать…

Часть III

Война самозванцев

– Сойдись со мной в поединке! Я Ронвид из Малого Луга, связанный священным обетом…

– Сочувствую.

Геральт, Ронвид

Глава 1

22 февраля 1605 года, окрестности Смоленска

Сотник выбранецкой пехоты[46] улыбался и вполне радовался жизни. Сытый и довольный. Он очень скептически оценивал себя как воина, но те поручения, что ему давали, исполнял охотно. И даже с рвением. Найти по расспросам деревушку. Добраться до нее. Набрать провианта да фуража во имя «царевича Василия». Забрать все деньги и ценные вещи. Попользовать сельских девиц. Да, такую службу он любил. Приятно, вкусно и безопасно.

Снег скрипел под ногами. Свежий мороз покусывал щеки. Кровь горячило вино. Голову радовало предвкушение утех. Он натурально блаженствовал в тот момент, когда услышал истошный крик кого-то за спиной.

Остановился. Оглянулся. И с каким-то детским удивлением уставился на стрелу, торчащую из тела его бойца. Одного. Другого. Третьего.

Повел взглядом в ту сторону, откуда стреляли, и… упал. Нет, не от удара. От шока. Ведь сквозь неглубокий снег на них надвигались всадники поместного ополчения. При каком-никаком, а доспехе и неплохом вооружении. А главное – в отличие от выбранецкой пехоты, которая занималась только фуражировкой да грабежами, эти махать саблей умели, регулярно практикуясь с татарами.

Истошно крича, сотник перевернулся на живот и, словно пародия на снежного барса, рванул в лес какими-то странными, но энергичными прыжками. Жить ему вдруг захотелось невероятно! А тут под боком такой родной и любимый лес. Туда-то уж эти всадники за ним не полезут. Ну, убежал один? Какая беда? Вон сколько смазки для сабель!

И действительно – в вопящего и несущегося дикими прыжками сотника даже стрелять не стали. Да и увлеклись поместные ополченцы рубкой. Конечно, у выбранецкой пехоты были пищали, бердыши и сабли. То есть в принципе отпор они дать могли. Но беда – все эти предметы пользовать совсем не умели, не зная, с какой стороны хвататься. А фитили к пищалям так и вообще в целях экономии держали потушенными.

Налетели.

Порубили.

Похватали, что было на виду.

Отошли.

Пяти минут не прошло, как от сотни остались только остывающие трупы. Очевидно, разъезд опасался подхода подкрепления.

Но лишь через полчаса трясущийся от ужаса и холода сотник смог наконец выбраться из своей лежки. Осмотрелся затравленно. Прислушался. Принюхался, жадно пытаясь уловить конский пот или еще какую опасность в воздухе. И полез шарить по карманам бывших подчиненных…

Спустя три часа этот самый сотник, покачиваясь от усталости, достиг лагеря короля Сигизмунда.

– Эй! – окликнул его часовой и осекся. Вид у него был тот еще. Голова перебинтована каким-то окровавленным тряпьем. Нога тоже перевязана. Идет, опираясь на пищаль, словно заядлый ветеран. Разве что странно большой мешок за спиной образ портит слегка.

– Моих людей больше нет, – затравленно оглянувшись, прошептал сотник, отвечая на незаданный вопрос. – Всех порубили… всех… – И поковылял дальше…

Король Польши и великий князь Литовский Сигизмунд III Ваза[47] выслушал доклад одного из своих капитанов о нападении разъезда московитов и задумался. А потом медленно процедил:

– Быстро они.

– Они не могли так быстро подойти, – возразил ему командующий войском Станислав Жолкевский[48]. – Даже если голубем весть послали. Они еще месяц-другой телиться станут. А там и хляби. Я хорошо знаю московитов – раньше лета их и ждать не нужно. Потому и предложил именно сейчас подходить с осадой к Смоленску. Мы, почитай, полгода тут безнаказанно простоять сможем.

– А это тогда кто такие? – поинтересовался Жерар Бернар, старый капитан из Франции, имевший на своем счету с десяток кампаний. Низкое происхождение компенсировалось богатым опытом, удачливостью и уважением среди наемников. И его чутье подсказывало, что все совсем не так радужно, как вещает командующий.

– Да, может, из города кто на вылазку ушел ночью, – пожал плечами Жолкевский. – Со слов того ничтожества мы даже не знаем, сколько их.

– Тогда это нужно выяснить, – продолжил француз. – Подготовка к выступлению шла очень бурно. В Москве могли узнать и начать сборы заранее.

– Им там сейчас не до того, – отмахнулся с усмешкой Жолкевский.

– А если до того?

– Да, – кивнул король, поддерживая Жерара. – Друг мой, не будем рисковать попусту. Отправьте пару сотен пятигорцев[49]. Пускай все разведают. Если это передовой отряд московитов, то не хотелось бы об этом узнать, когда окажется поздно.

– Хорошо, сир, – кивнул недовольный Станислав Жолкевский, раздраженно зыркнув на француза. Тот его изрядно подбешивал. На что Жерар лишь улыбнулся и поклонился, выражая свое почтение. Жолкевский фыркнул, но немного успокоился. В конце концов, определенная логика в словах этого француза имелись.

Глава 2

23 февраля 1605 года, окрестности Смоленска

Сигизмунд чуть ли не бегом вылетел из своего шатра, когда услышал от Жолкевского фразу, что «тот самый разъезд» стоит на берегу реки. Сам-то гетман его не видел, а судил по донесению, да такому, что сделать из него столь одиозного вывода не было никакой возможности.

Король вышел быстрым шагом, с достоинством взял поданную ему зрительную трубу и уставился на хорошо видимый вдали отряд всадников.

Отряд как отряд. Обычное поместное ополчение Московии.

Но были две детали, которые выбивали его из нормы совершенно.

Прежде всего это штандарт. Он прямо-таки притягивал взгляд. Умеренных размеров квадратное полотнище кроваво-красного цвета в золотой бахроме было украшено очень качественным шитьем белоснежного единорога, вставшего на дыбы. Образ был настолько агрессивный, дерзкий и наглый, насколько это было только возможно. Даже эрегированный фаллос задиристо и провокационно торчал, далеко выходя за рамки символического обозначения[50]. Причем, что интересно, образ единорога отличался удивительно гармоничным исполнением, стоившим Дмитрию массы нервов в поисках художника, который умеет рисовать.

Второй цепляющей деталью был всадник, возвышающийся над поместной конницей на пару голов. Тут и породистый конь, напоминающий гольштинскую породу, и сам человек, выглядевший в глазах Сигизмунда натуральным верзилой. Его прекрасно выполненные доспехи рейтара вызывали смешанные чувства. С одной стороны – рейтарские доспехи не являлись тем комплектом, который предпочитали богатые и влиятельные аристократы. С другой стороны – даже отсюда было видно и воронение, и золотую вязь узоров, что намекало на весьма непростое происхождение. Ведь «на шпагу» взять такой «улов» практически исключено из-за габаритов владельца.

Эти московские всадники, пользуясь сложным рельефом местности, подъехали метров на двести. Поэтому их всех можно было рассмотреть в деталях посредством зрительных труб. И рыжий верзила не стал исключением. Он изучал военный лагерь Сигизмунда с явно выражаемым омерзением, раздражая тем невероятно. Король даже покраснел от злобы! Этот варвар изучал лагерь ЕГО армии с омерзением на лице! Немыслимо! Невозможно! Впрочем, иного и не могло быть. Потому что Дмитрий интересовался прежде всего тем, с каким противником он будет иметь дело. Его природа. Его дух. Его отношение к жизни. Поэтому обращал внимание на порядок, чистоту, организацию приема пищи и совершения испражнений. Иными словами, на все то, что составляет «грязное белье» любого коллектива. И то, что он наблюдал, вызывало омерзение. Да и то только потому, что он старался сдерживаться и не корчить слишком отвратительные рожицы.

Да, царевич понимал, сейчас по всему миру такой кошмар. И если он подойдет к воинству Русского царства тысяч в десять и более «голов», то увидит нечто аналогичное. Но эти оправдания его вообще ни в коей мере не устраивали и не позволяли смириться с кошмарным зрелищем.

Немного помучив себя босховскими страстями, Дмитрий перешел к более практичной деятельности – нанесению отметок на чертеж Смоленщины, полученный еще в Москве. Но буквально через пару минут плюнул. Этот чертеж, ну то есть карта, совершенно ни к чему не был годен. Кошмарное нарушение пропорций и геометрии объектов. Поэтому он, перевернув пергамент, постарался набросать топографическую схему свинцовым карандашом на глазок. Но не успел. Подняли отряд пятигорцев, который стал угрожать, опасно выдвинувшись к днепровскому льду.

Оценив неблагоприятную обстановку для продолжения рекогносцировки, царевич предпочел отступить. Однако напоследок заметил, что в толпе придворных, окружающих Сигизмунда, мелькали и дамы. Обычное дело. Если бы не одна особа, отжавшая у кого-то зрительную трубу[51] и изучающая его. Это Дмитрия заинтриговало. Женщинам в эти годы мало чего позволяли, и вели они себя соответствующе. А эта – выделялась. Что дразнило его любопытство, заводя и провоцируя. Разглядеть ее толком не удалось, но он постарался запомнить наряд и какие-то приметы. Мало ли? Хотя если она из высшего круга, то нарядов у нее должно быть прилично, и все они такие разные…

Сложил зрительную трубу. Убрал ее в чехол, притороченный к седлу. Надел шлем, что покоился в руках бойца. И повел эту сотню к лагерю. На сегодня рекогносцировка закончилась. Все слишком взбаламутились и спокойно все зарисовать не дадут.

Король Польши проводил тяжелым взглядом отряд этого «единорога» и медленно вернулся в шатер.

– И кто это был? – бросил он раздраженную фразу через плечо своей свите. – Выехавший на вылазку смоленский боярин?

– Сир, – попытался оправдаться Жолкевский.

– Я ХОЧУ ЗНАТЬ, СКОЛЬКО ОН ПРИВЕЛ ВОЙСК! – прорычал Сигизмунд. – Или ты рискнешь предположить, что царевич Дмитрий прибыл всего с сотней поместной конницы? А потом, набравшись наглости, средь бела дня выехал к лагерю и стал что-то помечать на карте?

– Нет, сир, – виновато повесил голову Жолкевский, – не стану.

– Я требую, чтобы ты действовал!

– Да, сир, – покорно кивнул польный коронный гетман.

– Он мне не нравится, – фыркнул в довершение король. – Похож ли он на своего отца?

– Да, сир, – практически хором произнесли несколько престарелых вельмож. – Очень похож! Одно лицо! Да и ростом в Ивана! И лицо с вечно недовольным выражением! – наперебой загомонили те люди, что при жизни встречали Ивана IV Васильевича.

– Хм… И что о нем известно?

– Слухи доходят очень противоречивые, – произнес один из членов свиты, положив начало развернутому, многоголосому докладу. При дворе всегда и все любят, а главное, умеют сплетничать. Кто-то что-то действительно знает, кто-то предполагает, а кто-то и вовсе выдумывает… Но в том и мастерство царедворца, чтобы умудряться вычленять, кто, где, кого, в чем, а главное – зачем обманывает. В любом случае на ближайший вечер двор Сигизмунда оказался полностью увлечен вопросом «черного принца», как его с легкой руки окрестили уже на третьей минуте промывания костей брандспойтом.

Глава 3