Несчастный рейс 1313 (СИ)

— Эх, размахнись рука, раззудись плечо… Ну, чего вам надо, недомерки?

Ничего не отвечая, ближайший из бирманцев, невидимый ослепшим, отшагнул в торону, размахнулся и с хрустом вбил приклад автомата в затылок распрямившегося русского. Ударь он в висок, и с Иваном было бы покончено. Однако, получив по затылку, богатырь не устоял на ногах, одна из которых была ранена, и упал обратно на четвереньки. Бирманец не стал медлить и ударил еще раз, сильнее, нависая сверху. Иван, едва не упавший лицом в грязь, ощутил, как сзади по голове начала расползаться теплая вязкая кровь. В лицо тут же ударил вонючий сапог второго автоматчика.

Контузия, слепота и новые порции ударов делали свое дело — могучий Иван пытался было защититься, но стоявшие сверху зрячие бирманцы нещадно пинали и били прикладами слепого пленника с помутившимся от ударов по едва целой голове сознанием. Он оказался удивительно упорным и никак не отключался, все порываясь схватить, ударить, толкнуть. Оба автоматчика упарились в процессе. Наконец, Иван, перемазанный грязью и собственной кровью, затих. Тюремщик, наблюдавший за процессом, повелительно квакнул, и бирманцы взяли русского за ноги, потащив за порог.

Амико молча наблюдала за кургузым, доставшим из пустой клетки свою палку, а затем вернувшимся к ней. Открыв дверцу второй пленнице, тюремщик повелительно махнул орудием, и девушка послушно выбралась. Схватив ее за волосы, тюремщик грубо потащил акеми наружу.

Там, на самой окраине лагеря, имелся пруд. Даже не пруд — яма с мутноватой водой, которую чистоплотная японка побоялась бы использовать даже для мытья обуви. Над этой самой ямой давешние автоматчики возились с чем-то, напоминавшим широкое плоское рапятие. Как оказалось, это была конструкция из бамбука, к которой пленители крепко привязывали бесчувственного Ивана. Закончив с приготовлениями, бирманцв по команде подоспевшего тюремщика спихнули получившегося агнца в вподу. Конструкция развернулась, входя в мутную жижицу, Иван погрузился по самую шею, только окровавленная голова осталась на поверхности, прижатая к бамбуку, от которого тянулся трос, обвязанный вокруг толстого столба на берегу.

Амико после всплеска грязной воды в нос ударила страшнейшая вонь. Она ошиблась — это был не пруд, это было жуткое подобие выгребной ямы. Подтащив ее к берегу, бирманец оттолкнул пленницу, поручив ее солдатам, и принялся рассматривать торчащую из воды голову русского.

Тот закашлялся, мотнул головой и открыл мутные, невидящие глаза.

— Хоррошо в краю родном… пахнет хлебом и говном… — судя по выражению, Иван кого-то процитировал. — …Только жидковато ваше бирманское говнецо. Если бы я вас в морской гальюн макнул, вы б сразу коньки отбросили, уроды, от одного крепкого матросского запаху!..

Кургузый тюремщик, ни слова не говоря, ткнул палкой в торчавшую внизу макушку русского и надавил. Рот и ноздри Ивана тут же погрузились в зловонную жижу. Подержав его так секунд тридцать, бирманец убрал палку.

Вынырнув и отфыркавшись, Иван плюнул в сторону палачей и хрипло запел:

— Наверх вы, товарищи, все по местам… последний парад наступа-а-ает!..

Врагу не сдается наш гордый «Варяг»… пощады никто не жала-а-ает! Хрен вам по всей морде, пидорки!..

Палка снова опустилась на голову, окуная пленника в дерьмо, и на этот раз Ивана продержали так вдвое дольше.

Вынырнув, он, задыхаясь, проговорил:

— Сначала, в детстве… я бредил морской романтикой… подумывал даже… а не пойти ли в подводники. Конечно, у них там… взрывы, пожары… радиация, несимметричный диметилгидразин… и прочая херня… Но зато чистые простынки и гиподинамия… Белая кость, не то… что мы… вонючие морские лоси…

Амико смотрела, как Ивана в третий раз заставили окунуться, теперь продержав минуты четыре. Когда палка убралась с головы, и русский вынырнул, она едва удержалась от возгласа: «Молчите, Иван-сан! Чем больше вы говорите, тем дольше это будет продолжаться!»

Но, вынырнув и откашлявшись в очередной раз, он упрямо продолжал бормотать по-английски:

— Надеюсь, вы все, сукины дети… получите хорошую такую… медицинскую грыжу… когда будете тащить из ямы… мою тяжелую утопшую тушку…

Повернув голову вправо-влево, словно ища взглядом кого-то, он добавил по-русски:

— Эк… мне свезло-то… по сравнению с прочими несгибаемыми коммунистами и партизанами… выпендриваться перед девушками… легко и приятно! Нет, конечно, можно представить… и более благородную смерть… чем захлебнуться бирманским говном… но, хули жаловаться… все там будем… В разное время, конечно…

Скучающий тюремщик снова погрузил голову пленного в жижу и держал до последнего. Сопутствовавшие бирманцы тревожно загалдели, когда он, наконец, выпустил несчастного.

Однако тот снова вынырнул хотя и задыхающийся, но живой.

— Если вы, падлы, думали… съесть морского разведчика… без хрена… то хрен вам!.. Виват главстаршине Николайчуку… который безжалостно трахал меня… проныркой через торпедный аппарат… гипервентиляцией и прочей херней…

Тюремщик забурчал почти уважительно и надавил палкой на макушку со всей силы. Амико с замиранием сердца следила, как несчастный Иван погрузился в нечистоты так надолго, что просто не мог не задохнуться.

Непонятно было, чего добивается тюремщик. Одно дело, казнь, пусть и жестокая. Другое — попытка привести непокорного пленника к общему знаменателю. Несанкционированная его гибель в таком случае отозвалась бы в первую очередь на самом неаккуратном «специалисте», и, возможно, весьма негативно.

Но, что бы там ни творилось в мозгах тюремщика, результат был налицо — пузыри, поднимавшиеся на поверхность перед макушкой пленника, прекратились. Наступила тишина.

Бирманец довольно крякнул, деловито кивнув чему-то, и подал знак двум своим сообщникам. Те взялись за трос и потащили распятного пленника на берег. Покрытый грязью, вонючей жижей и сукровицей, Иван выглядел как самый настоящий мертвец.

Амико почувствовала, как сжалось сердце. Неужели он мертв? Но тюремщик, нисколько не обеспокоенный, толкнул ее в плечо. Кособочассь, он указал японке на распластанного у их ног русского и изобразил тяжелое дыхание.

Так вот оно что… Он решил поиздеваться над ними обоими. Видимо, опытный старый негодяй рассчитывал на то, что у утопленника случится спазм, как бывало не раз. И второй пленнице придется прикасаться к изможденному и покрытому нечистотами спутнику. Мелкий, но отвратительный садизм.

Не говоря ни слова, девушка опустилась на колени.

Собравшиеся вокруг подручные с удовольствием гоготали, подталкивая друг друга локтями и наслаждаясь зрелищем.

От лежавшего без чувств распятого Ивана пахло отвратительно, вдвойне — для японки, выросшей в стране, где культ чистоты довел представителей древней культуры до выкорчевывания деревьев и заливки полей и садов бетоном — лишь бы не было грязи. Но девушка лишь молчка склонилась над мужчиной. Он не дышал. Стремительно припав к заляпанной нечистотами и кровью груди, Амико прислушалась — не остановилось ли сердце? Нет, оно билось, судорожно, но живо. Только дыхание, как и предсказывал тюремщик.

Акеми приблизила лицо к грязной физиономии Ивана. Держа одной рукой шею измученного русского, другой она зажала ему нос, глубоко вдохнула и торопливо прижалась губами к его рту. краем глаза Амико заметила, как поднялась грудная клетка. Получалось! Она отстранилсь, снова вдохнула и во второй раз коснулась Ивана губами. И еще, еще, еще.

Конечно, если сравнивать объем грудных клеток, то Амико уступала раза в два, если не больше, и там, где правила проведения сердечно-легочной реанимации требуют выполнять выдох нормального объема (чтобы не повредить легкие пострадавшего), ей, наоборот, приходилось дуть изо всех сил, набирая полную грудь и снова дуя — до звона в ушах, до головокружения и пятнышек в глазах. Ей не удалось сделать так, чтобы грудная клетка Ивана приподнималась, как положено, но она не сдавалась — как заведенная набирала воздух и вдувала его в рот Ивана, из последних сил раздувая слабый, готовы погаснуть огонек жизни.

Акеми не помнила, сколько прошло времени, сколько вдохов ей пришлось сделать… но тот миг, когда Иван вдруг судорожно дернулся всем телом и со хрипом втянул воздух сам, она запомнила навсегда.

Мощная грудь русского с рельефными, словно литыми из бронзы плитами мышц заходила вверх-вниз, без особого труда приподнимая и опуская бессильно упавшую на нее девушку, из глаз которой безостановочным потоком струились счастливые слезы.

Но им не дали передышки. Амико, едва успевшую понять, что сумела-таки откачать несчастного, тут же схватили и отволокли в сторонку, оставив Ивана дышать в одиночестве, оставаясь распятым на пыточном кресте. Кургузый тюремщик потыкал в бок пленника палкой.

Иван открыл мутные глаза, некоторое время бессмысленно таращась в небо. Потом сморгнул грязь и пробормотал.

— … Тьфу, обломали всю малину. Уже почти пробрался в ваши сны призрачной тенью. Чуть закроете усталые глазки, и вот он я — клацаю острыми вурдалачьими зубами!.. Так принято у нас, северных конанов-варваров, знаете.

Тюремщик довольно похлопал Ивана палкой по ребрам и подал своим подельникам знак. Те тут же столкнули русского обратно в воду. Амико с ужасом подумала, что сейчас пытка повторится снова, однако кургузый бирманец более не делал попыток притопить пленника. Вместо этого он проворно ухватил Акеми за руку и повел к столбу, который опоясывал державший распятье трос. Взяв у подельников веревку, тюремщик проворно привязал кисти девушки к тросу, заставив нежные руки японки нещадно болеть. Избивавшие ранее Ивана бирманцы весело загоготали, предчувствуя какую-то новую потеху.

Тем временем, заметив опущенного в нечистоты пленника, обитатели лагеря через одного принялись заглядывать на огонек, проходя мима и зубоскаля при виде торчавшей из ямы головы. Слышались издевательски смешки.

— Смейтесь-смейтесь, суки… — прохрипел Иван, повернув голову из стороны в сторону и прислушиваясь. — …Хотите еще смешнее поржать?.. Сходите в ту деревеньку… на задний двор… там куда забавнее… кишки на частоколе… и все дела… Погодите, я вам то же самое и здесь устрою…

Тем временем тюремщик завозился с лебедкой, удерживавшей распятие с пленником на нужном уровне. Амико, по-прежнему не говорившая ни слова, стояла у столба, вокруг которого петлей был обернут трос, и наблюдала, как кургузый негодяй ослабляет механизм. И в следующий миг трос под весом бамбука и человеческого тела потянулся вперед. С легким скрипом скользя по столбу, он едва не вывернул девушке суставы. Но страшнее было другое. Всего пару секунд спустя голова русского вместе с его распятьем начала уходить под воду.

Акеми ощутила, как ладони коснулись шевелящейся плотной змеи троса. В этот миг она все поняла. Ухватившись изо всех сил, юная японка попыталась удержать обернутую вокруг столба петлю, упираясь в землю и напрягая худенькое тело, как только могла, босые пятки тут же заскользили по земле, ладони обожгло как огнем. Стиснув зубы, Амико с громким стоном подалась вперед и, чувствуя, как лопается в животе невидимая пружина, сделала шаг.

Внизу, в яме с нечистотами, Иван оказался над водой с едва выглядывающими ноздрями.

Иван не мог видеть, что происходит, но хорошо расслышал стон Амико. Догадавшись, что мучители переключились на нее, он заорал по-английски, отплевываясь от грязной воды:

— Вот храбрецы, гордые бирманские воины! Вдесятером одной ОЯШки не боятся! Я в восхищении, вашу мать!.. Наверное, если вдвадцатером соберетесь, даже первоклассника сумеете одолеть! И вообще, херовые у вас представления о забавах. Дикари, одно слово, никакой фантазии, никакой культуры. Учили бы классику. Вот римляне скажем, те знали толк. Чем скушные водные процедуры, устроили бы гладиаторские бои, что ли! Я бы вам показал настоящего андабата, оттрахал бы вас в жопу, как положено!

Ответом ему был только дружный хохот. Кто-то шутливо шаркнул ногой сверху, и на макушку Ивану посыпалась грязь. Собравшиеся возле ямы бирманцы наблюдали, как, напрягая все силы, хрупкая девушка пытается удержать трос с весом взрослого мужчины.

У Амико все плыло перед глазами, руки ломило, дрожали колени, но она упорно держалась за трос горящими ладонями. В голове билась только одна мысль: если отпустить, на этот раз Ивана уже будет не откачать. Ноги утопали в грязной рыхлой земле, спина готова была переломиться, но она все держала и держала. Пять минут, десять…

Наконец, бирманцам наскучила забава. Тюремщик закрепил трос на лебедке, позволив Акеми устало повиснуть на столбе. На девичьих запястьях остались глубокие красные борозды.

Потом ее отвязали и на нетвердых ногах заставили плестись обратно в хижину. Там, в узкой клетке, она вдруг почувствовала себя почти как дома. Опустившись на колени, девушка затихла.

Ивана не возвращали долго, оставшегося в одиночестве русского еще пару раз топили, не доводя до крайности, вытащив на берег, били, затем бросали обратно. Когда мужчину притащили обратно к сараю, он был похож на один сплошной синяк, покрытый толстым слоем грязи и запекшейся крови. Стоя над ним, тюремщик недовольно покрутил носом. Видимо, решив, что постоянно нюхать густую вонь нечистот, исходившую от пленника, ему не интересно, он притащил откуда-то шланг и трудолюбиво почистил его струей чистой воды. Тюремщик явно любил комфорт.

Пнув пленника на прощание, тюремщики бросили его в клетку и ушли, оставив своего кургузого собрата сидеть развалясь на стуле в углу.

Однако, даже жутко избитый, Иван не был сломлен. Стоило затихнуть шагам уходящих бирманцев, как он пошевелился. Лежа на спине, с ногами, по колено точащими наружу через переднюю стенку клетки, он с трудом повернул голову в ее сторону, и хрипло прошептал:

— Акеми… ты здесь? Как ты сама… в целом?..

— Я в по…рядке, — утробно прововорила сжавшаяся в Комок Амико. — Просто… устала. А вы как? Они сделали вам что-нибудь серьезное?

— Со мной-то? А, ерунда… ничего серьезнее клинической смерти… из которой вытащила одна… обыкновенная японская школьница. И она всего лишь… всего лишь устала…

Иван замолчал, потом просунул правую руку сквозь решетку, вытянув ее в сторону клетки Амико. Широкая ладонь, бугрящаяся мозолями, легла на земляной пол — она, наверное, даже смогла бы дотянуться до нее, если прильнуть к решетке.

И Амико прильнула. Не понимая, зачем, просто захотев коснуться его. Его, такого большого и несчастного.

Изрезанная тросом маленькая ладошка едва дотянулась до широкой кисти русского. Вытянув руку, девушка коснулась мужчины кончиками пальцев.

— Иван-сан… — слова почему-то никак не шли, и не из-за того, что после напряжения трудно дышалось. — Когда вы были без сознания, Кейко хотела, чтобы я ушла с вами. А я… мне… я не хочу от вас уходить. И я не хочу, чтобы вы умирали.

Его жесткие сильные пальцы необыкновенно нежно коснулись ее руки, скользнули по шрамам на ладони, потом сжали пальцы Амико с силой, которая заставила ее вздрогнуть. Словно замкнулся контакт, и в ее тело ровным, мощным и неудержимым потоком устремился обжигающий электрический ток. Перед глазами девушки вдруг встали никогда не виданные вживе картины: бескрайние леса, статные сосны и ели, плавно покачивающие верхушками в свободном потоке северного ветра; уходящие за горизонт громадные мачты электропередач незнакомого рисунка, с широким треугольным основанием; легкое гудение стальных проводов, впаянных в невероятно огромную сеть, простирающуюся на тысячи и тысячи километров…

— Кейко-тян правильно звала, и конечно… надо было уходить… но я… я счастлив и горд, что ты так говоришь, Амико… Мне ни разу еще не довелось встретить такую девушку, как ты… да и больше не доведется, наверняка. Поэтому скажу сейчас — я буду защищать тебя… не по приказу. Сколько бы нам не осталось времени…

Помолчав, Иван добавил:

— Правда, защитник из меня теперь аховый…

— Не говорите так, — ее голос был почти неслышен. — Вы смогли защитить меня. Мне больше не страшно, даже если я погибну. Не знаю, все ли дело в страдании, которое, как говорят, очищает, но только преодолевая невзгоды вместе с вами, я почувствовала… что мне хорошо. Потому что вы защищаете меня. Потому что я вижу вашу душу, Иван-сан.

Амико не знала, откуда берутся эти слова, красивые, идущие откуда-то из глубин сердца и усмиряющие боль. Но девушка и не думала замолкать.

— У вас добрая душа, Иван-сан. Вы хороший человек. Я… я не хочу, чтобы вы чего-то боялись, боялись не суметь защитить меня. Вы самый… самый сильный на свете! И я верю, что вы меня защитите, а я смогу защитить вас. Мы встретим все, что нас ждет, вместе.

Иван повернул голову к Амико, и его зрачки беспокойно ходили туда-сюда, не в силах сфокусировать взгляд. Прикрыв, наконец, глаза, он пару раз стукнул себя левым кулаком по лбу, и застонал:

— …Проклятая судьба — и в такой момент я тебя не вижу!..

Из уголка его глаза скатилась слеза, он смущенно утерся и продолжил:

— Раз ты веришь, что я… даже слепой, смогу тебя защитить… блин, тут уж не скажешь — «извиняйте, не справился». Слушай, мы действительно вырвемся. Не знаю, далеко ли сможем уйти, но, я всегда считал, что даже помирать лучше на свежем воздухе, а не в клетке. Как у нас говорят: «На миру и смерть красна.»

— А говорят, русские непохожи на японцев, — прошептала Амико. — Вы настоящий самурай, Иван-сан. Я верю, все будет хорошо. Но сейчас вам надо… отдохнуть. После того, как вас мучили…

И они действительно попытались отдохнуть. Возившийся в своем углу тюремщик косился на тихо разговаривавших пленников, но успокоился, когда оба затихли. Амико не говорила ни слова, молчал и утомленный Иван. Шли минуты, превращаясь в часы. Пленныая девушка и русский полулежали в клетках, набираясь сил по капле.

Но спокойствие длилось недолго. Когда за стенами хижины начало всерьез опускаться солнце, ослепленный Иван услышал шаги от порога. И тут же судорожно и громко вздохнула Амико.

— Что такое? — Иван поднял голову и повел головой вправо-влево, прислушиваясь. — Амико, что там?

А девушка смотрела, зажимая рот, на высокого худого араба с вытянутым лицом и густой бородой, чей злорадный оскал продемонстрировал на миг распухший язык со следами укуса.

10

Тот самый насильник, что едва не сделал несчастную японку безумной, стоял перед клетками и смотрел на недавнюю жертву злыми запавшими глазами угольной черноты. Он казался еще больше, чем раньше, затянутый в новенькую натовскую форму без знаков различия, с повязанной на лохматой грязной голове зеленой косынкой. Поняв, что Амико узнала старого знакомца, араб громко пнул прутья ее клетки и выразительно произнес, шепелявя:

— Шармута!

— …Амико, что происходит? Кто это?.. — требовательно спросил Иван, который быстро уселся, подобрав под себя ноги и ухватившись за решетку. Его обращенное к Амико лицо было напряженным и решительным — что бы ни случилось, русский явно не собирался оставаться в стороне.

— Это… это… — еле слышно проептала девушка. — Это… он… тот самый…

Араб тем временем с подозрением перевел взгляд на русского и пнул уже его клетку.

— Кто? «Кто тот самый»? Кто-то из бандюков, которых вас уволокли в той деревне? — не обращая внимания на удар, громко спрашивал Иван.

— Тот самый… который меня… — Акеми смотрела на возвышавшегося над их клетками темнокожего мужчину и пыталась собраться с силами. Проглотиав тугой комок, вставший в горле, она, наконец, ответила: — Который меня изнасиловал.

Иван все моментально понял. Голос, которым он задал следующие вопросы, звучал на удивление спокойно — но сродни спокойствию морской глади, из-под которой вот-вот вырвется баллистическая ракета с подводного ракетоносца.

— …Он один? Вооружен? Где оружие? Где тюремщик, и чем вооружен он?

Араб не дал девушке ответить. Снова пнув клетку, он заговорил на неплохом английском:

— Молчать, свиньи! Говорить здесь буду я. Ты, белый, кто такой?

— Раз я белый, значит, ты черный?.. — недобро усмехнулся Иван. — Уж представься сам сначала, честь по чести. А то я, может, и не захочу с тобой разговаривать.

— Вопросы здесь задаю я, — вальяжно произнес араб. — А ты, сын шлюхи, должен быстро и внятно на них отвечать, если не хочешь лишиться яиц.

— Уж не знаю, кем была твоя мать, но родила она труса, который только и горазд издеваться над беззащитными девчонками. А как появились мы, так тикал на карачках вдоль забора, как таракан. С мужиками-то дело иметь — совсем другой коленкор, да?

— У тебя длинный язык, — произнес араб. — Но нет мозгов.

Слепой Иван услышал, как закряхтел кургузый тюремщик, отворяя клетку. Не его.

В следующий миг раздался глухой утробный стук, в котором можно было угадать тяжелый удар под дых. Громко вскрикнула и тут же подавилась воздухом Амико.

— Только тронь ее, урод! Я тебе собственные яйца в жопу запихаю! — заорал Иван по-английски, и тут же крикнул по-японски: — Не бойся, Амико, я сейчас! Попробуй его задержать!..

— Если ты дернешься, секунду спустя я сверну ее красивую шейку, — донесся до русского спокойный уверенный голос араба, и раздался громкий хрип Амико. — Убрал руки от решетки, встал на колени и засунул язык в задницу, кяфир.

— На колени?.. — Иван помедлил, — …да, вообще-то, я уже стою.

В следующую секунду его клетка затрещала. Опустив голову и упершись плечами в ее потолок, Иван напрягся, словно Самсон. Могучие бедренные и икроножные мышцы вздулись, подошвы ушли в землю. Зажмурившись и рыча от натуги, он давил и давил, до конца используя отпущенную природой силу. Забитые в грунт колья медленно пошли вверх, выворачивая комья земли. Потом раздался резких скрип — это отломилась задняя часть клетки. нижняя часть передней стенки подломилась, боковые вырвались из земли, и Иван выпрямился во весь рост с остатками клетки на плечах.

— Что, суки, не ждали?!.. — прыгнув впереди правее, в сторону входа к клетки Акеми, он ударом левой стороны клетки сбил с ног тюремщика. Правая сторона врезалась во вторую клетку, задев по спине наполовину просунувшегося туда араба и с треском развалившись на отдельные колья. Сбросив с могучих плеч обломки, Иван прыгнул вперед, просунув длинные руки в клетку и пытаясь схватить противника за шею сзади.