Возможно, их зовут иначе…

— Хорошо. — Ламбрино смотрит на часы. — Можете давать звонок.

Высокий, резкий звук пронизывает сверху донизу все здание тюрьмы.

Вздрагивают в своих камерах заключенные. Вздрагивает Бранко, ощупывая в кармане пузырек. Выпрямляется Большой Себастьян. Каждый стоит наготове у двери. И, едва поворачивается автоматический замок и распахиваются двери, каждый выскакивает в коридор.

— Тихо! Что за спешка! — кричат тюремщики.

Тюремщики не знают, что у заключенных всего один час в распоряжении. Только шестьдесят минут на дорогу к свободе!

— Стройся! — раздается команда.

Заключенные строятся в ряды. Возле Большого Себастьяна встает Бранко. Беглый взгляд на друга. Как много говорят глаза…

Гулко разносится по зданию топот многих ног. Заключенные идут по коридору мимо своих камер, проходят их, заворачивают за угол. Вот она, дверь столовой, за которой видны длинные столы с нарезанными кучками хлеба и алюминиевыми мисками.

Кастро и Сеабра, которые дежурят нынче на кухне, уже принесли котлы с тюремной похлебкой. Большой Себастьян видит их напряженные лица.

В дверях внезапная толкотня, мгновенное замешательство. Стража оказывается в кольце заключенных.

— Что такое? Что встали?! По местам! — раздраженно кричит Ламбрино.

В следующее мгновение какая-то сладко пахнущая тряпка зажимает его нос и рот. Ламбрино борется, хочет сорвать ее, делает судорожный вдох и тяжело опрокидывается навзничь. Рядом с ним валятся младший сержант Седас и остальные три тюремщика. Запах хлороформа реет над усыпленными.

— Связать. Заткнуть на всякий случай рты, — распоряжается Бранко.

Ламбрино что-то говорит спросонья. Ему дают понюхать еще немного хлороформа и рукавом его собственной рубашки затыкают рот. У пояса сержанта — связка ключей. Вот она уже в руках Бранко.

— Эти два — от наружной двери, — бормочет Бранко. — Я их заметил во время прогулок. А эти — от камер.

— Все здесь? — спрашивает Большой Себастьян.

— Нет, не все! Нет Маскаренаса и Гарсиа, — откликается Сеабра. — Они ведь ужинали раньше нас.

— Тогда быстро за ними.

Бранко бежит за двумя товарищами. «Политических», чья очередь бежать еще не настала, запирают в камерах. Когда начнется следствие, у них будет алиби: беглецы обошлись с ними очень круто, они ничего не видели и не слышали, ни в чем не принимали участия. Все это давно обдумано и решено товарищами на воле.

— Ну? Теперь все? — опять спрашивает Себастьян.

Да, теперь они все здесь, девять его испытанных товарищей: вот молодой, энергичный Коста, вот уже совсем седой Матозо, вот Бранко, бывший моряк, Маскаренас, Гарсиа с перебитой в полиции ногой, молчаливый Кастро, Брага, Диас, Сеабра. Чудесные люди. Сама простота, благородство, чистота, верность.

Все они нужны своему народу! Всех их нужно во что бы то ни стало вывести из тюрьмы, спасти…

Сердце Большого Себастьяна сжимается: какие они бледные, истощенные долгим заключением, ослабевшие… Однако сейчас надежда придает им силы. Быстро и проворно они связывают и оттаскивают в угол спящую крепким сном тюремную стражу. И все-таки надо приглядеть за Гарсиа, Диасом и Матозо — они самые старые, им может понадобиться помощь, тем более что самое трудное впереди.

— Возьми на себя Матозо, а я буду помогать Гарсиа и Диасу, — шепчет Себастьян Бранко.

Тот молча кивает.

Примчались запыхавшиеся Кастро и Сеабра. Они бегали на кухню за спрятанной там заранее веревкой. Впрочем, это вовсе не веревка, а толстый канат, свитый из разорванных и связанных тюремных простыней.

О, это было вовсе не просто — добыть эти простыни! Тюремная прачечная, тюремная кухня, тюремный госпиталь — все-все участвовали в подготовке побега. Где-то на пути между госпиталем и прачечной и исчезли толстые, грубые простыни, из которых свили надежный канат. На узлах канат для прочности намочен и потому тяжел, словно свинцовый. Узники помогают Брага и Коста взвалить его на плечи. Минуты летят с угрожающей быстротой…

Десять заключенных бесшумно пробегают длинный коридор, один за другим скатываются по лестнице в нижний этаж. Дорога всем знакома: здесь их водили на ежедневную получасовую прогулку. Вот и наружные двери. Их две. Первая открывается сразу же мягко и бесшумно. За ней вторая — железная, со сложным запором. Бранко возится с замком. Поворот ключа. Второй… Замок не поддается. Бранко слышит за собой тяжелое дыхание товарищей. Пот выступает у него на лбу. Минуты, драгоценные минуты!

— Давай я попробую, — шепчет Большой Себастьян.

Бранко протягивает товарищу ключ. На висках Бранко надулись синие жилы. О, чудо! В руках Себастьяна ключ входит в замок, как нож в масло, легко поворачивается — и дверь отперта.

Сейчас же за дверью узкая каменистая полоса двора и стена. Полосу двора узники хорошо знают — они изучили, измерили ее собственными ногами в продолжение долгих-долгих лет в тюрьме. Это здесь они прогуливались все годы под наблюдением часовых. Они знают: в наружной охране сорок человек. Восемьдесят глаз. Как они сумеют миновать часовых и пробраться на стену?

— По одному — к северной стене, — говорит Большой Себастьян.

Час заката. В небе торопливая тревога. Облака, вытянувшись длинными полосами, летят с востока к западу и там загораются одно за другим, как будто ураган кидает их в жерло раскаленной печи. Веет дыханье близкой грозы. А здесь, во дворе, разливается серый, как будто дымный свет, смазывает все очертания, все предметы. Только горячо и ярко освещена караулка — там громко говорят между собой солдаты, ожидающие своей смены. Доносится протяжный рев океана — он бушует и рвется к подножию западной стены.

А вдруг кому-нибудь из солдат придет в голову выйти сейчас наружу? А вдруг посмотрит вниз кто-нибудь из часовых, дежурящих на стене? Думать об этом уже поздно. Беглецы один за другим выскальзывают из двери, молнией пересекают двор, прыгают по ступеням, выдолбленным в камне. Большой Себастьян поддерживает тяжело дышащего, хромающего Гарсиа, помогает подыматься Диасу. Бранко тащит за собой Матозо.

Вот она, северная стена. Там на недалеком расстоянии друг от друга неподвижно стоят часовые с автоматами. Бешеный ветер гуляет по стене, раздувает плащи часовых. Большой Себастьян видит над своей головой ноги и край плаща.

— Часовой, — бормочет за его спиной Гарсиа.

Часовой тоже заметил беглецов. Но вместо того чтобы поднять тревогу, он вдруг распахивает свой плащ, как ширму. Плащ широкий, плащ надежно укрывает людей от взоров соседних часовых. И вот беглецы по одному проскальзывают под защитой плаща к той части стены, где они уже не видны солдатам. Один, второй, третий… десятый…

У часового молодое, бледное лицо. Бранко, идущий последним, хватает его за руку.

— Пулидо, ты с нами!

И часовой послушно идет вместе с беглецами. Теперь он тоже беглец и разделит их судьбу. Иначе его ждет расстрел.

За выступом стены, где их не могут увидеть солдаты, Кастро и Сеабра надежно закрепляют канат. Он скользит вниз, как большая белая змея. Стена отвесная, вросшая в скалу. Там, внизу, уже сгустились тени, и в этой тени снуют какие-то фигуры. А может, это только кажется беглецам? Быстро темнеет. Низкое небо как будто опускается еще ниже. Скорее, скорее! Нельзя терять ни секунды!

— Кто пойдет первый? — шепчет часовой. — Вы, сеньор?

Он с благоговением смотрит на Большого Себастьяна. Он узнал его.

— Первым спущусь я. — Бранко решительно оттесняет Себастьяна. — Тобой рисковать нельзя.

Тот собирается что-то возразить, но Бранко уже схватился за канат и исчез за выступом стены. Перегнувшись, остальные смотрят ему вслед.

Однако тень сразу закрывает Бранко. Бесконечными кажутся секунды. Что с ним? Удалось ли ему спуститься? Кто встретил его внизу — свои или стража? Но вот канат несколько раз дергают: это Бранко сигнализирует — все в порядке. Он уже внизу.

— Следующим пойдет Сеабра, — говорит Большой Себастьян. — А за ним — часовой Пулидо.

— Афонзо благодарно смотрит на него, шепчет:

— А может, вы спуститесь за мной, сеньор? Я сильный, я могу вас страховать в случае чего.

— Ну, мальчик, я тоже не из слабых, — чуть усмехается Большой Себастьян.

Еще один беглец спустился. Еще… Внезапно дрогнул канат. Что случилось? Внизу, в скалах, какое-то волнение. Кучка людей сгрудилась у стены. Кто спускался сейчас? Это Матозо. Руки старика не выдержали напряжения, и, когда до земли оставалось только несколько метров, он сорвался. Матозо лежит без сознания, но товарищи уже подымают его, подхватывают на руки.

Спускается десятый. Это Гарсиа — тот, у которого перебита нога. Он с трудом достигает земли.

— А Себастьян? Почему ты не заставил его спуститься раньше? — подскакивает к нему Бранко.

— Он не захотел. Сказал, что спустится последним, — еле выговаривает весь взмокший Гарсиа. — Ты же знаешь: если он что-нибудь решил…

Там, наверху, у края стены, маячит еле различимая фигура. Белеет канат, свитый из тюремных простыней. Он уже выдержал стольких беглецов, этот канат. Лишь бы не оборвался сейчас, когда спускается последний, самый дорогой — Большой Себастьян! Те, кто уже спустился, стоят кучкой. У всех пересохло в горле.

Вот когда пригодилась Большому Себастьяну его сила, его ежедневная гимнастика! Руки его уверенно перебирают канат.

Ага, последний узел…

Высокая гибкая фигура спрыгивает на землю. Товарищи окружают Себастьяна. Кроме узников, он видит еще и других. Его обнимают. Это друзья. Они пришли за беглецами. Позади темнеет берег. Молнии режут небо на части, точно коленкор.

Истекают шестьдесят минут.

9. ПОД ОХРАНОЙ НАРОДА

— Эй, в лодке! Отвечайте: кто там с вами? — рычит рупор.

С маленького суденышка что-то отвечают.

— Рыбаки? Ловите сардину? Знаем мы эту сардинку! Знаем, кого вы там ловите! Подходи ближе! Цепляй его! — ревет рупор.

Шторм нарастает. В лицо хлещут колючие брызги. Волны перекатываются с борта на борт, обдают людей с головы до ног. В океане без устали рыщут катера береговой охраны и таможенники. Все суда из ближней гавани брошены в погоню за рыбачьими мотоботами. Неспроста эти проклятые рыбаки в восьмибалльный шторм вышли на лов! Ясно, у них на борту беглецы, и там, в океане, они переправят их на какое-нибудь заранее подготовленное судно. А тогда — поминай как звали!

Уже час, как известно о побеге. Мощные прожекторы шарят по океану. Белые столбы света, похожие на гигантские бледные пальцы, роются в воде, ощупывают каждый вал, каждую выемку в волнах. А юркие мотоботы рассыпались по изрытому бурей океану, исчезли в тумане, брызгах, мраке наступившего вечера. Но вот, наконец, пальцы прожекторов нащупали жалкие маленькие суденышки, схватили их и крепко зажали: держим, теперь уж не упустим! Подходите сторожевые катера!

Пойманные в эту беспощадную полосу света, рыбаки чувствуют себя беспомощными.

— Швартуйтесь! — гремит команда.

Огни катеров то появляются, то исчезают, но держат мотоботы на прицеле. Пришвартоваться никак не удается. Едва мотобот приближается к катеру, как тотчас же волна отшвыривает его. Рвутся швартовые канаты, ломаются дубовые багры, которыми подтягивают мотобот к катеру. А с катеров несутся в рупор проклятия и угрозы:

— Прыгай! Прыгай сюда, черт возьми! Разобьешь голову — тоже не жалко.

Подымается горой огромная волна, и вместе с волной рыбаки прыгают на борт катеров. Мотоботы кое-как подцепляют и берут на буксир. Пока катера двигаются к гавани, пойманных обыскивают, допрашивают.

— Это местные рыбаки, сеньор, — докладывают начальству береговые охранники. — Мы их всех знаем.

— А вы ручаетесь, что это действительно рыбаки, а не переодетые беглецы или их пособники? — добивается начальство.

За рыбаков берется политическая полиция.

— Теперь мы с тобой пропали, — говорит Франсиско Лопес Карвальо. — Если ребята скажут, что это мы с тобой уговорили их выйти в такую ночь на лов, нам отсюда уже не выбраться. Поймут, что мы в заговоре.

Однако проходит несколько часов — и Карвальо понимает: ни один рыбак не проговорился. Ни один не выдал.

Страна поднята на ноги. В аэропортах, на вокзалах, на всех шоссе дежурят переодетые сыщики и полицейские. Описания примет беглецов, их фотографии в кармане у каждого шпика. Приказано найти во что бы то ни стало всех бежавших, а в особенности одного, самого главного — Большого Себастьяна. Радио, телефон, телеграф загружены приказами и распоряжениями о погоне и розысках. Сам правитель вызвал к себе коменданта тюрьмы. Правитель в бешенстве:

— Прохлопали самого Большого Себастьяна! Знаете, какие теперь могут быть осложнения в стране?! Бежал Большой Себастьян!

В тюрьме привели в чувство сержанта Ламбрино и четверых его помощников. Добиться от них какого-нибудь связного рассказа невозможно. Да и что они могут сказать? Что их усыпили хлороформом? Это и без того ясно. Уже арестованы все часовые, стоявшие на посту в момент побега. Все они показали, что не видели со своих мест беглецов. Комендант тюрьмы сеньор Торральва допрашивает часового Каскао, который, по донесениям, дружил с бежавшим часовым Афонзо Пулидо.

— Рассказывал он тебе, что сговорился с бежавшими коммунистами или что сам он коммунист? — добивается начальство.

— Ничего и никогда он мне не говорил, — упорно твердит молодой солдат. — Хоть на куски меня режьте, сеньор…

— Резать тебя мы не будем, а на войну пошлем, — обещает комендант. — Поклянись святой мадонной, что ничего не знал о побеге: — требует он.

По лицу солдата пробегает усмешка: Каскао вовсе не набожен.

— Клянусь, — говорит он.

На всякий случай его все-таки решают подержать в одиночке. Так Каскао, только что охранявший заключенных, сам становится узником Форталезы. Но, несмотря на это, у солдата отличное настроение. Он улыбается.

По очереди вызывают на допрос политических из внутренней тюрьмы. Все они согласно показывают: беглецы заперли их в камерах. Им ничего не было известно, они ничего не слышали и не видели.

И все-таки комендант отправляет их в карцер на разные сроки.

— Пускай поголодают, — говорит он мстительно.

Коменданту очень не по себе: этот побег отразится на его карьере. Как бы его не перевели из этой дыры в другую, еще худшую.

В радиусе четырехсот километров перекрыты все дороги. На шоссе останавливают все проходящие машины. Некоторые, не стесняясь, обыскивают. Уже найдена одна из машин с французским номером, которая стояла на закате у кофейни тетки Марии. Увы, в машине оказалась пара самых почтенных туристов с вполне исправными документами. Зато вторая машина так и не нашлась. Скрылась в неизвестном направлении и «Прилежная кошка». Куда мог укрыться так ярко размалеванный фургон? Где находится его владелец? Полиция до сих пор не может обнаружить.

На всякий случай отправлены инструкции послам в иностранных государствах: может, за границей станет известно о месте нахождения беглецов? И в особенности Большого Себастьяна! На родине Пулидо арестовали всех его близких — мать, сестер, братьев, а заодно переворошили и всю деревню.

Начальство затребовало жандарма Ромеро. Старый идиот, не мог уследить даже за тем, что делалось у него под самым носом! Однако Ромеро глубоко оскорбился: оказывается, он, жандарм, знал о побеге с первых же минут и тотчас же пустился преследовать беглецов. Ему совершенно точно известно: беглецы, разбившись на группы, вооруженные и переодетые, пробрались в столицу. Некоторые из них отправились туда автобусами.

Немедленно были допрошены все шоферы местной линии. Кто-то из шоферов припомнил двух незнакомцев, которые вышли на центральной площади столицы.

В столице начались обыски и аресты. Правитель обрушил на город новую волну террора. Проверяли жителей всех центральных площадей. Дома демократов и тех, кого подозревали в красных симпатиях, были под неусыпным надзором.

«Большой Себастьян», «Большой Себастьян», — без конца повторялось в секретных бумагах, инструкциях и донесениях.

«Большой Себастьян», «Большой Себастьян», — гудели телеграфные провода.

10. КАМАРАДА