Возможно, их зовут иначе…

И все-таки ему жаль, мучительно жаль отдавать учебники. Он с ними сроднился. Особенно вот с этим потрепанным от долгого употребления, помятым учебником русского языка. Русский язык! Язык Ленина! Язык товарищей по партии.

Давно, еще в самой ранней юности, Себастьян задумал читать Ленина в подлиннике. И была у него еще мечта: побывать в Советском Союзе и поговорить с русскими по-русски. Вот когда он расскажет им о своей жизни и о жизни товарищей в подполье. Русские узнают, какой ценой дается здесь, на родине Себастьяна, звание члена партии.

На смуглых щеках напрягаются скулы. Узник обводит глазами камеру. Спрятать учебник? Переправить его товарищам? Спустить в канализационную трубу? Нет, невозможно. Комендатуре известно, сколько у него книг. Здесь все наперечет! Будут допытываться, сделают в тюрьме обыск. А этого сейчас нельзя допускать. Осторожность. Выдержка. Терпение.

Чтобы хоть немного успокоиться, Себастьян шагает по камере. Три шага. Поворот. Снова три шага.

…Миновала юность. Он стал опытным, прозорливым, зрелым бойцом. Его уже хорошо знали в народе, ему доверяли самые сложные партийные поручения. И вот народ избрал его руководителем партии.

Большой Себастьян понял: это — знак высшего доверия. Он и его товарищи должны вернуть народу его свободу, его историю, его гордость. И песни должны вернуть. И деревенские праздники. И дать землю. И дать справедливые законы.

Только тогда они оправдают доверие народа.

А фашистские правители, узнав, кто избран вожаком партии, приказали:

— И его и его помощников по Центральному Комитету арестовать. Во что бы то ни стало!

Где это случилось? На улице, в театре? В одном из тайных убежищ? Когда? Утром, днем, ночью? Не все ли равно, когда и где врагам удалось их схватить. Им надели наручники, их заперли в самые совершенные тюрьмы.

— С коммунистами покончено. Конец их проклятой газете. Конец всей этой опасной болтовне и возне!

А назавтра, когда правитель торжествовал победу, ему принесли очередной номер газеты «Вперед» и сообщили, что в городах начались студенческие и рабочие забастовки.

Вызвали тех, кто арестовывал коммунистов.

— Вас обвели вокруг пальца! Вместо вожаков вы арестовали какую-то мелочь!

— Взгляните на фотографии! — защищались шпики. — Вот их вождь — Большой Себастьян. А это члены Центрального Комитета. Отвечаем головой, взята вся их верхушка.

Темные широкие крылья бровей, взгляд, проникающий в самое нутро. Сдержанное, решительное выражение лица. Да, этого ни с кем не спутаешь. Большой Себастьян!

Опознали и других арестованных, членов ЦК. И все-таки газета продолжала выходить, продолжались и забастовки. И по всем этим признакам правительство понимало: коммунистическая партия жива!

Арестованных коммунистов избивали ножками стульев, пытали ударами электрических разрядов. Их допрашивали по пяти суток подряд, днем и ночью, через каждые полчаса. А сколько издевательств, какие утонченные оскорбления! То общая камера с убийцами и ворами, то глухая одиночка. Себастьяну и его товарищам подсаживали в камеры провокаторов, шпионов. Однажды привели избитого, в синяках, малого с маленькими, точно подшибленными глазками. Лежа в углу камеры, он тихо стонал день, другой. На третий предложил Большому Себастьяну:

— Знаешь, мы с тобой как коммунисты можем даже в тюрьме наладить полезное для партии дело. Давай переписывать от руки и распространять листовки, а я все организую.

Себастьян сказал насмешливо:

— Увы, я никого не знаю, кто захотел бы распространять твои листовки.

«О, этот страшный фашистский режим! Режим, когда процветает низость и шпионство. Режим, который сделал из страны огромный концентрационный лагерь. И люди, которых этот режим постепенно убивает, — думает Большой Себастьян. — У людей конфискуют их творческие способности, их смех, их радость… Нет, нет! Надо скорее, как можно скорее кончать с этим…»

Внезапно Себастьян останавливается. Прислушивается.

Сначала взглянуть на глазок. Ура, глазок прикрыт! Шагов дежурного не слышно. Вероятно, ушел в караулку. Себастьян подкрадывается к внутренней стене. Приникает ухом.

Чуть слышный стук. Похоже, будто скребет мышь или точит жучок. И все-таки Себастьян различает то, что говорит ему стена:

«Про-сты-ни го-то-вы. Ждем сиг-на-ла».

Узник еще раз оглядывает дверь. Впереди долгая бессонная ночь. За ночь надо передать товарищам все распоряжения. Указать каждому его место. Сказать, что делать после сигнала. Все должны твердо знать свои обязанности. Большой Себастьян знает: на воле тоже не спят. На воле друзья готовятся так же, как и они здесь, в тюрьме. Еще совсем немного терпения. И, может статься, свобода… А может, смерть?

Нет, Себастьян не боится смерти. И никто из его товарищей не боится. Слишком часто смерть была совсем рядом.

Идет ночь. Технически совершенную, отлично построенную современную тюрьму пронизывают еле различимые звуки, звучки, шорохи. Узники разговаривают.

7. МНОГО ПРИЕЗЖИХ

— Отец, масло я залил. Бензина тоже полный бак, да еще две канистры в запасе. Хватит надолго.

— Ладно, сынок. Можешь теперь отправляться домой.

Как?! Разве я не поеду с тобой на лов?! Отец!

Педро потрясен и оскорблен до глубины души. Давно он уже ходит с отцом в море, давно привык считать себя взрослым. И вдруг его, как малыша, прогоняют домой, в то время как рыбаки готовят свои моторные боты к выходу в океан.

— Я сказал: ты пойдешь домой и будешь ждать Карлотту, — сурово повторяет Франсиско. Но, увидев поникшую голову сына, прибавляет чуть мягче: — Это важно. Это еще важнее, чем наша работа, сын.

Педро не верит. Он отирает ветошью замасленные руки и хмуро смотрит вокруг. На берегу идут обычные предотъездные сборы. Мотоботы лежат на береговых камнях, как большие темные рыбины, и возле каждого суденышка возятся рыбаки. На всякий случай, кроме снастей, грузят запасные весла, фонари, канаты — мало ли что может понадобиться в океане, если, например, откажет мотор. Пахнет смолой, бензином, водорослями, шумят кое-где уже запущенные моторы.

— Поторопись, Педро, — повторяет Франсиско. — Да, вот еще что… Если встретится тебе жандарм Ромеро и спросит, почему люди вышли на лов в такую погоду, скажи: по радио сообщили — идет сардинка.

Педро кивает: наконец-то хоть какое-нибудь поручение.

— А это правда передали по радио? — интересуется он.

Отец не отвечает — занят мотором.

— Ну-ка, парень, посмотри на катера. Что ты там видишь? — обращается к мальчику Карвальо. — Эх, мне бы сейчас мои молодые глаза! — вздыхает старый рыбак.

Педро вглядывается в тяжелую, мглистую даль океана. Там, далеко, гигантским белым карандашом воткнут в небо тридцатипятиметровый маяк, который рыбаки зовут бурунным. На запад от маяка глубоко вдается в океан скала Вороний Корабль. Чуть ближе, у соседней бухты, болтаются на якорях, беспрестанно кланяются волнам два сторожевых катера. Они всегда стоят там на случай появления контрабандистов в океане или происшествий на суше, то есть в крепости Форталеза. На катерах, кроме команды, находятся солдаты морской пехоты.

— Солдаты сейчас на палубе, — сообщает, вглядевшись, Педро. — Наверное, пообедали и дуются в карты. Что еще делать лежебокам?

— Ну, нынче им придется поработать, — бормочет старый рыбак. — Веселая будет у них ночка!

Педро настораживает уши.

— У них там пулеметы, — говорит Франсиско. — И потом, они могут вызвать из порта таможенников с катерами. Те вооружены как полагается.

— Э, всех не перестреляют! — машет рукой Карвальо и, заметив горящие любопытством глаза Педро, говорит грубо-добродушно: — Катись отсюда, парень. Ты что, не слышал, что сказал отец?!

Окончательно обиженный Педро подымается по крутой каменистой тропинке в селение. Он все еще посматривает вниз, туда, где остались рыбаки. День прошел без дождя, но зато ветер беспрестанно рвет с крупной, шумной волны брызги, налетает откуда попало, гонит по низкому небу клочья лиловых туч. Уж к ночи непременно разыграется непогода, Педро это хорошо знает. Недаром он, сын рыбака, всю свою маленькую жизнь прожил здесь, на берегу океана. Вот чуть проглянуло солнце, окунулось в воду, окрасило ее в тревожный цвет пожара и тотчас же потонуло в океане. Только чуть запламенела полоска на западе, но еще гуще кажутся тени, еще мрачнее крепость на скале, и силуэты часовых на стене точно вырезаны из черной бумаги.

На берегу Франсиско начинает потихоньку подталкивать свой бот «Святая Марта» к воде.

— Я думаю, пора спускать, Карвальо? — шепчет он. — Их десять?

— Одиннадцать. Ты забыл часового, — таким же шепотом отвечает Карвальо. Он смотрит на часы, которые ему подарил еще в прошлом году Антонио. — Еще пятьдесят четыре минуты. Но надо готовиться…

К ним по берегу идут несколько рыбаков.

— Послушай, Карвальо, надвигается здоровый шторм. Может, останемся? — спрашивает высокий парень с задорными усиками на чисто выбритом лице. — Какой же лов в такую непогодь?

Карвальо пожимает плечами:

— Кто не хочет, может оставаться. Я никого не уговариваю. Мы с Франсиско непременно выйдем.

Рыбаки смущенно топчутся, разглядывают бот Карвальо, слушают, как заводит мотор Франсиско. Наконец высокий говорит:

— Ну, раз Карвальо выходит, я тоже иду в море.

— И я.

— И я, — раздаются голоса.

Той же кучкой рыбаки возвращаются по берегу к своим суденышкам. Карвальо облегченно вздыхает:

— Я думал, все сорвется.

— А ведь, правда, штормяга начинается нешуточный, — отзывается Франсиско.

Оба они начинают двигать свои боты к воде, и скрежет килей о камни смешивается с шумом волн.

Между тем Педро, добежав до церковной площади, вдруг с удивлением видит знакомый автофургон. «Прилежная кошка» вяжет свой зеленый чулок и как будто лукаво косится на мальчика.

Подумайте, пожалуйста, не прошло и недели, а «Кошка» опять здесь! Ай да Карлотта! Ай да сестренка! Сумела привязать к себе такого парня, как Антонио! Видно, он теперь без нее и недели не может прожить! А Карлотта, как назло, дружит с солдатом из тюремной стражи по имени Каскао и в воскресенье даже ходила с ним танцевать в соседнее селение. «Все девчонки такие, — думает Педро. — Никогда не стал бы им верить».

Мальчик подходит к фургону, но хозяина нет. Отправился в кофейню к тетке Марии? Педро оборачивается и видит, что окна кофейни ярко освещены, а у входа стоят два автомобиля с французскими номерами. Туристы в такое время года? Вот удивительно! И тут ему бросается в глаза, что на улице оживленно и людно. Обыкновенно, когда рыбаки отправляются на промысел, селение, проводив их, замирает до их возвращения. Жены и дети спозаранку ложатся спать, всюду темные окна, всюду безлюдные дворы.

А сейчас настежь распахнута дверь парикмахерской, и сам Аррида стоит на пороге, курит и поглядывает вдоль улицы, как будто ожидает еще клиентов в этот час. А на окне аптеки ядовито сияют флаконы с красной и зеленой жидкостью, и видно, как аптекарь Гато что-то отпускает двум покупателям в плащах с капюшонами. Таких плащей Педро никогда не встречал в селении.

Какие-то парочки проходят по площади, незнакомые девушка и юноша сидят на ступенях церковной паперти и шепчутся. Педро готов поклясться, что и они приезжие из далеких мест.

Неясная догадка мелькает у Педро. Сердце его начинает биться где-то у самого горла.

Антонио — вот кто может сказать ему всю правду! Вот кто все на свете знает!

Мальчик бросается к окнам кофейни, заглядывает внутрь. Однако Антонио нет среди посетителей тетки Марии. За столиками сидят совершенно неизвестные Педро люди: четверо юношей в спортивных куртках, явно столичного происхождения, старый человек в шоферской фуражке, две женщины в темных шалях — тоже, видно, не здешние. Тетка Мария — за стойкой. Но она не моет, как обычно, посуду и не разливает вино, а удивительно неподвижно и настороженно смотрит на сидящих за столами. Если Педро войдет, она непременно станет гнать домой. «Здесь нечего делать мальчишкам», — скажет она.

— Кого это ты там выглядываешь, маленький бездельник? — раздается над головой Педро знакомый голос. Это жандарм Ромеро. Он тоже смотрит в окно. — Ба, сколько нынче народу у тетки Марии! — удивляется он. — А где твой отец? Его я там не вижу.

— Все наши ушли нынче в море, — послушно повторяет Педро наказ отца. — Они узнали по радио, что идет сардинка.

— Гм… гм… в такой шторм? — с сомнением говорит жандарм. Он уже берется за ручку двери и готовится переступить порог кофейни.

Почему-то вдруг Педро кажется, что Ромеро нужно во что бы то ни стало отвлечь от кофейни и вообще увести куда-нибудь подальше. С испуганным лицом он хватает жандарма за рукав.

— Хорошо, что я вас встретил, сеньор начальник! А то так боязно, так боязно…

— Почему тебе боязно? — рассеянно спрашивает жандарм. Он все еще держится за ручку двери.

— А вот эти парни в каскетках…

— Какие парни?

— Да там, на шоссе. У одного еще автомат висел на груди. Я так испугался! — вдохновенно врет Педро.

— Парни с автоматами? — переспрашивает Ромеро. — Ты видел их на шоссе?

— Ну да! Я думал, вы их тоже приметили, сеньор начальник. Тот, что с автоматом, подавал какие-то сигналы машинам.

— Говоришь, подавал сигналы? И куда же они подевались, эти парни?

Ромеро уже давно бросил ручку двери. Усы нервно двигаются на его жирном лице.

— Когда я прибежал сюда, они стояли на автобусной остановке, — невинно сообщает Педро. Уж он-то хорошо знает, что до автобусной остановки идти добрых два километра. Значит, туда и обратно — четыре.

— Надо было следить за ними, а не бежать сюда, — с досадой говорит Ромеро.

Жандарму до смерти не хочется выслеживать каких-то типов с автоматами, тащиться по шоссе в такой ветер, вместо того чтобы сидеть в тепле у тетки Марии и потягивать вино. Но мальчишка тогда наверняка станет трепаться по всему селению, что Ромеро струсил. А здешним людишкам чуть попадись на язык — пропадешь!

— Посмотрим, посмотрим, что это за типы с автоматами, — говорит он и идет через улицу в парикмахерскую Арриды. У Арриды есть телефон. Ромеро сейчас позвонит своим подручным в полицейский участок и вместе с ними отправится выслеживать неизвестных злоумышленников.

Педро глядит ему вслед. Мальчику и самому еще неясно, зачем он отправил жандарма в далекую прогулку. Но он так ненавидит Ромеро, что готов подстроить ему любую каверзу.

Внезапно Педро вспоминает отца, его строгий наказ: «Сейчас же возвращайся домой. Жди Карлотту. Ты нужен там». И снова сердце начинает прыгать в груди мальчика, и он что есть духу пускается к дому.

8. ШЕСТЬДЕСЯТ МИНУТ

В тюрьме Форталеза политические ждут звонка на ужин. Тихо в тюрьме. Так тихо, что даже сквозь бронированные двери слышны шаги тюремщиков.

Здесь, во внутренней тюрьме, их немного, всего пять человек. Все они будут дежурить в столовой во время ужина заключенных. Командует ими сержант Ламбрино. В мундире с начищенными пуговицами этот образцовый служака проходит по коридору, куда выходят камеры. Если бы сержант заглянул сейчас в глазки, он увидел бы, что большая часть узников быстрыми шагами меряет камеры или просто стоит на одном месте, устремив нетерпеливые глаза на дверь. Нет ни одного, кто сидел бы за чтением или занимался бы, как обычно, перед ужином гимнастикой.

Младший сержант Седас встречает начальника у дверей столовой.

— Во вверенном мне отделении все в порядке, — докладывает он, вытягиваясь перед Ламбрино.