Царевна из города Тьмы

И Безбородый заговорил:

— Если верно то, что я, вчера еще пировавший в ханском дворце, стал теперь ничтожным вьюком твоего коня, если верно то, что Гор-оглы, родившийся всего лишь три года назад, оказался таким джигитом, как ты, если верно то, что моя жизнь на острие твоей стрелы, то я тебе отвечу. Асад и Шадмаи — узники хана Рейхана. Если верно то, что они живы, то мы найдем их недалеко отсюда, в маленьком пограничном городке. Этот городок прилепился к горе. У подножия горы — яма глубиной в шестьдесят аршин, и на дно ее бросил Рейхан обоих узников. Вход в яму завален камнем такой величины, такой тяжести, что тысяча воинов но сдвинет его с места. Он так знаменит, этот камень, что ему дали имя, как живому существу, его назвали Акваном. Когда Рейхан разгневался на наших стрелков, он приказал всему своему войску притащить камень Акван, и войско выбилось из сил, пока тащило его. Никакой стражи нет у подземелья, да она и не нужна: не станет же хан Шах дар посылать целое войско ради освобождения двух безвестных слуг! Узников стережет камень Акван, и это так же верно, как верно то, что я, вчерашний сотрапезник хана, владелец домов и денег, сегодня, как безжизненный вьюк, качаюсь на седле твоего коня!

— Был ты моим вьюком, попробуй стать моим спутником, садись на одного из коней, мы поедем в город Рейхана, — приказал Гор-оглы.

— А ты не боишься, что я убегу на коне назад, к хану Шахдару?

— Я уничтожу и тебя, и твоего хана. Посмотри мне в глаза: разве ты не видишь, что я — твоя судьба?

Хотел Безбородый посмотреть в глаза Гор-оглы — и не мог, хотел захихикать, но губы его задрожали, и весь он затрясся, и с той поры уже никогда не избавился от своего страха, если не считать того дня, когда Безбородый умер.

Так доехали они до пограничного города. Солнце, пылая, заходило за гору, и казалось, что из белого лба горы струится кровь. Наступило время третьей стражи.

Начальник стражи, стоявший у ворот, спросил:

— Кто вы, так поздно возвращающиеся в город?

Гор-оглы хотел было проехать, не отвечая, но Безбородый, искусный во лжи, произнес вкрадчивым голосом:

— Господин, посмотри на нас, мы слуги богатого купца, его караван прибудет утром, чтобы порадовать ваших горожан заморскими товарами, а нас он послал вперед, приказал нам вручить правителю города двух коней арабской породы.

Начальник стражи увидел, что кони взаправду хороши, и пропустил всадников. А пока они едут по городу, приближаясь к горе, мы узнаем, что стало с Асадом и Шадманом.

Семь лет назад отправились они на разведку в страну хана Рейхана… Вспомним, что говорят узбеки: «Прежде чем выбрать место для постройки дома, выбери себе соседа».

Каждый из ханов, Рейхан и Шахдар, выбрали себе по плохому соседу, и эти соседи воевали и мирились, воевали и мирились, и опять воевали.

Когда разведчики пересекли рубеж, проходивший через нагорный лес, перед ними возникла широкая поляна, окруженная густыми деревьями. За этими деревьями вынуждены были притаиться Асад и Шадман, ибо на поляне появились паланкины из сандалового дерева, крытые шелком и парчой. Их несли богато наряженные слуги. Внезапно из лесной чащи выбежала газель. Увидев людей, она испуганно заметалась. Тогда, с луком в руке, сошел с паланкина мальчик. Он пустил в газель стрелу, и стрела вонзилась ей в ногу. Раненая газель пробежала мимо притаившихся лазутчиков так близко, что брызги крови, как капли красного дождя, упали на панцири воинов. Газель вместе со стрелой скрылась в лесу. Юный стрелок из лука пустился ей вдогонку, а слуги последовали за господином. Увидели Асад и Шадман, что стрелок бежит прямо к ним, и ринулись в глубину леса, спрыгнули в лощину. Не успели они отдышаться, как услышали нежный голос, подобный звону лютни.

— Махмуд! — звал этот голос. — Махмуд! — И показалось, что ветерок пробегает по струнам.

Лазутчики подняли глаза и увидели, что над лощиной парит девушка, прекрасная, как волшебное сновидение. Глаза ее сияли так, что почудилось, будто само небо смотрит двумя блестящими звездами на землю, смотрит, удивляясь и обольщая. Вскоре на тропинке, вьющейся у самого края лощины, появился разгоряченный стрелок. Он оглянулся, ища газель, — и увидел красавицу. Потрясенный, он выронил свой лук. А красавица плавно опустилась на землю, подняла лук и подала его двенадцатилетиему стрелку.

— Госпожа моя, кто ты, восхитительная, как пери? — спросил он ломающимся мальчишеским голосом.

— Я и есть пери. Меня зовут Юнус, — сказала красавица. — Здравствуй, ханский сын Махмуд! Все мои подруги пери славословят твою красоту. Хочешь отправиться к нам, в государство пери, играть с нами, веселиться с нами?

— Я пойду за тобой хоть на край света! — воскликнул Махмуд. — Я уже не помню, вправду ли я сын хана Рейхана, я уже не помню, зачем я оказался здесь, в глубине леса, я ничего не помню, я ничего не вижу, я ничего не люблю, — я вижу только тебя, я люблю только тебя, я помню себя только с того мгновения, как твоя красота засверкала перед моими глазами!

Пери, улыбаясь улыбкой, подобной утренней заре, протянула Махмуду руки, нежные, как цветы лотоса, и поднялась вместе с ним. Паря, как чудесная птица, над густыми деревьями, она исчезла, растаяла в голубизне спокойного небосвода.

— Махмуд! Царевич Махмуд! — раздались мужские голоса.

Слуги рыскали по лесу. Они заметили в лощине Асада и Шадмана.

— Эй вы, в лощине, царевича Махмуда не видели? Пропал сын великого хана Рейхана! — крикнули они сверху.

— Да, пропал ваш Махмуд, не ищите — напрасный труд, унесли его руки девичьи, забудьте о царевиче! — ответил им снизу Асад.

Такое было обыкновение у него и у Шадмана — говорить в рифму, писать письма в рифму, даже плакать и причитать в рифму! У толстого отца бывают худые дети, у косноязыкой матери — сыновья-краснобаи. Но этого не знали слуги хана Рейхана, они решили, что глупцы издеваются над их горем. Спрыгнули они в лощину, и один из них увидел кровь на панцирях воинов и сказал:

— Вы — убийцы нашего царевича!

Три дня и три ночи стонал хан Рей хан, узнав об исчезновении единственного сына, три дня и три ночи били ханские палачи Асада и Шадмана. Окровавленные пленники кричали под палками, что царевича унесла прекрасная пери, но им не верили.

Рейхан приказал:

— Бросьте их в подземелье. Приведите войско, чтобы оно завалило вход камнем Акваном. Держите этих собак в яме до тех пор, пока нe вернется ко мне мой сын, мой наследник, свет моих глаз!

И стали Асад и Шадман узниками чужой земли. Семь лет они томились в подземелье, семь лет не видели дневного света. Каждое утро (и только поэтому они знали, что на земле утро) ханский слуга спускал им на веревке, через узкое отверстие, кувшин с водой и ячменную лепешку, а иногда вместо лепешки сырое тесто. Дошло до того, что уже мечтали узники о смерти, ибо жизнь их была хуже смерти.

Однажды через узкое отверстие к ним проникла картавая речь:

— Здравствуйте, страдальцы, живы ли вы, здоровы ли вы?

— Кто бы ты ни был, добрый человек, таджик или узбек, спасибо тебе за то, что нас о здоровье спросил. А мы выбились из последних сил. Остались на нас кожа да кости, смерть мы зовем к себе в гости, — послышался из подземелья слабый голос.

— Я не человек, я индийский скворец, я прилетел, чтобы вам помочь.

— Не вызволит нас и могучий боец, как же нам поможет маленький скворец?

А скворец прокартавил:

— Прислала меня к вам пери Юнус, узнала она о вашей беде. Сброшу я вам перо и бумагу, а вы напишите вашему хану Шахдару просьбу-письмо.

Кое-как, в темноте подземелья, слабыми руками написали Асад и Шадман письмо, привязали его к веревке, которая всегда висела у них над головой.

Скворец схватил клювиком веревку, стал ее тащить, долго вытаскивал, и наконец показалась бумага. Спрятал ее скворец между крылышками и улетел, оставив узникам надежду, и не знали они, что надежда тщетная, что письмо попало к Безбородому.

А теперь Безбородый вместе с Гор-оглы стоял у подземелья. Сумерки сгустились над городом, края неба были чернее, чем его середина, а черный исполин, камень Акван, был чернее, чем сумерки. Умные кони молча и грустно смотрели на Гор-оглы. И вот пролетела мимо Гор-оглы маленькая горлинка и тотчас же скрылась в темном небе. Или в пери она превратилась, прежде чем исчезнуть? На краткий миг показалось Гор-оглы, что у горлинки человеческие глаза, что она взглянула на него, удивляясь и обольщая. И сразу же Гор-оглы о ней забыл.

— Этот камень не сдвинет с места целое войско, — сказал Безбородый. — Как быть, Гор-оглы?

Гор-оглы, не удостоив Безбородого ответом, подошел к камню, прислонился к нему могучей спиной, и сила пустыни, вскормившая Гор-оглы, оказалась сильней исполинского камня, сила человека сдвинула камень. Безбородый вздрогнул, — да что Безбородый; сама земля вздрогнула гулко, потрясенная и раздавленная этим неслыханным подвигом.

Гор-оглы закинул в подземелье аркан и стал его тянуть вверх. Он крикнул:

— Эй, братья, чего вы медлите? Или на свет выходить вам неохота?

Аркан был так легок, что Гор-оглы подумал, будто веревка поднимается без узников. Но вот появились они на земле, встали, глубоко вбирая в себя свежий ночной воздух, посмотрели на Гор-оглы глазами, лишенными смысла, и тут же упали без чувств, ибо от истощения стали они легче ночного воздуха.

Гор-оглы крепко привязал всадников к седлам ханских коней, посадил в свое седло Безбородого, сел на Гырата и, держа в поводу двух коней с потерявшими сознание всадниками, поскакал к городским воротам. Ворота были заперты, стража дремала.

— Горе, горе! — крикнул Безбородый. — Земля сотрясается под камнем Акваеом! Люди гибнут, мы еле спаслись!

Стража, поспешно стряхнув с себя дремоту, сели па коней, и, не заподозрив беглецов в обмане, помчались к подножию горы, к камню Аквану, надеясь еще помочь своим близким. А три коня перелетели через высокие ворота и помчались по направлению к чамбильским горам.

Семь суток продолжалась езда. Конечно, Гырат покрыл бы этот путь за одни сутки, но должен был он приноравливаться к двум коням хана Шахдара, хотя и сильноногим, но не крылатым. Всадники семь раз останавливались на отдых в караван-сараях, и Гор-оглы впервые увидел, как за ночлег и еду платят деньгами, а деньги доставал Безбородый из кошеля, полученного от Сакибульбуля. Была куплена и одежда для Асада и Шадмана, ибо рваные лохмотья едва прикрывали их наготу. А Гор-оглы от одежды отказался. Он сказал:

— Базар одежды не для меня. Придет время, и оденет меня Чамбиль.

Асад и Шадман, которые стали в подземелье тоньше собственной тени, постепенно возвращались к жизни. Они благословляли Гор-оглы, своего избавителя, и гордились тем, что стали друзьями человека, равного которому нет на земле: он один сделал то, с чем с трудом справлялось целое войско, — он сдвинул с места камень Акван!

Они узнали от Гор-оглы, что скоро встретятся со своей старой матерью, и радовались, как малые дети, ибо они чувствовали, что для матери они оставались детьми. Радовались они всему на дороге: и солнцу, и ручейкам, и людям в селеньях, и отдыху на постоялых дворах, и быстрому бегу коней в степи, ибо все это говорило с ними на языке свободы.

Сначала, увидев ханского соглядатая, они обрадовались и ему, сказали:

— Оказывается, не напрасно мы ждали свободы: к нам на помощь от хана пришел Безбородый!

Но потом, когда Гор-оглы рассказал им о черных делах соглядатая, Асад и Шадман пришли в ярость:

— Не понимаем, почему ты его не прикончишь разом? Или мы в заточении утратили разум? Или не он, Безбородый, на погибель послал нашу Каракуз, твою Биби-Хилал?

Безбородый, сидевший в седле Гор-оглы, заплакал. Всю жизнь он притворно хихикал, а теперь непритворно заплакал: хотя длилась его жизнь двести лет, он хотел жить еще.

Гор-оглы сказал:

— Его будут судить две матери: Каракуз и Биби-Хилал. Как они скажут, так и будет.

Асад и Шадман согласились со своим избавителем, согласились, потому что подчинялись ему во всем, да еще потому, что их нынешняя радость, радость свободы, была сильней их минувшего горя. Так, говорят узбеки, устроен мир: рыбе, чтобы жить, нужна вода, птице, чтобы жить, нужно небо, а человеку, чтобы жить, нужна свобода.

Город справедливости

Это городу, где отрадны цветники. Это город, где прохладны родники, Это город, где не знают богачей, Потому что здесь богаты бедняки.

У подножия чамбильских гор, лицом к пустыне, стоял человек, одетый, как странствующий монах. От бритоголовых правоверных его отличали седые, мягкие кудри, доходящие до плеч. На голове — островерхая шапка, на боку — сума, в руке — зеленый посох.

Услышав топот, он оглянулся и увидел четырех всадников на трех сильных конях. Одного из всадников он знал в лицо. Когда люди спешились, старик сказал:

— Оказывается, Безбородый, город хана Шахдара сделался мал для твоей мерзости, ты собираешься теперь злодействовать в дикой глуши. Берегитесь предателя, храбрые джигиты!

— Я не знаю тебя, добрый человек, вижу тебя впервые, напрасно ты меня обижаешь, — дрожа, ответил Безбородый.

— Зато я тебя хорошо знаю, — сказал старик. — Я попросил у тебя однажды подаяния, а ты меня прогнал.

— Отец, что значит — просить подаяния? — спросил Гор-оглы.

Старик внимательно посмотрел на всадника. Нет, не прочел он насмешки в его ясных и умных глазах. Только молодые спутнки всадника рассмеялись, а Безбородый отвернулся.

— Немало испытал я на земле, немало книг изучил, я сам — одно из чудес этого мира, — проговорил старик, — а такое чудо вижу в первый раз. Неужели ты, одетый в лохмотья нищего, не знаешь, что такое подаяние?

— Я многого не знаю, отец, — с грустью отвечал Гор-ог-лы. — Вот вы произнесли слово «книга», а я и этого слова не знаю. Я вырос в пустыне. Отец, скажите мне, кто вы, чья седина подобна снегу чамбильских вершин?

— Люди зовут меня так: Царь-Нищий.

— Экий пустомеля, — не выдержав, рассердился Безбородый. — Царь не может быть нищим, а нищий — царем!

— Ты иначе и не мог сказать, Безбородый, — возразил старик. — Для тебя богатство — в деньгах, в золоте, в парче, в стадах. А я богат другим богатством. Я нищий, потому что брожу по земле, из края в край, и прошу у добрых людей подаяния. Но я богат, потому что владею знанием и мудростью. Я царь, потому что никому не подчиняюсь, потому что я отказался и от разочарований мира, и от его надежд.

— Как же можно отказаться от надежды? — удивился Гор-оглы. — Жить — это значит надеяться. Так, по крайнем мере, думаю я, Гор-оглы, выросший в безводной пустыне. А теперь в пустыне есть вода, и я построю город для всех бездомных и нищих, для таких, как ты, я построю город справедливости, город без ханов, город без денег, город без насилия и зла!

Пронзительные, огненные глаза Царя-Нищего слова посмотрели внимательно на Гор-оглы. Видно было, что старик растерялся. Он, отказавшийся от разочарований и надежд, увидел на краю мира, в лохмотьях бедняка, человека с великой надеждой, и подумал старик, что не он, Царь-Нищий, а этот джигит — одно из чудес мира. Старик погрузился в раздумье, из которого его вывели возгласы Асада и Шадмана. Странно было слышать их слова, в которых мера и лад соединялись с испугом:

— Беда! Беда! Мы сюда прибыли ради быстрой погибели! Смотрите, облако рукой обхватив, сюда летит огромный див! Убежим из этих мест, а не то нас чудовище съест!

И сыновья Каракуз побежали, чтобы спрятаться за ближайшей скалой. За ними, задыхаясь, едва-едва поспевая, устремился в страхе Безбородый. Только Царь-Нищий оставался спокойным и равнодушным: его нельзя было удивить дивами.

— Здравствуй, Гор-оглы, человеческий детеныш, — сказал Афсар, ступая волосатыми ногами на землю. Показалось, что вырос в предгорьях полый мохнатый утес. — Твоя мать беспокоится о тебе, волнуется и старуха с коротким языком, вот и посылают они меня каждый день к чамбильским горам, чтобы я тебя встретил. Совершил ли ты свой первый подвиг, малыш? Где же сыновья Каракуз? Уж не этот ли старик — один из них?

Царя-Нищего нельзя было удивить дивами, но удивился он дружбе дива с человеком. А Гор-оглы приблизился к Афсару, пожал его длинную, покрытую шерстью руку и сказал:

— Здравствуй и ты, Афсар. Я радуюсь тому, что снова вижу тебя. А сыновья Каракуз — вот за той скалой, они убежали, увидев тебя, испугались.

— А чего меня бояться? Я теперь не ем людей, я теперь работник земли, я теперь ем то, что растет из земли.

Голос Афсара гремел в горах, ему откликались утесы и скалы. Асад и Шадман высунули свои головы из-за каменного прибежища. Между ними показалась и похожая на тыкву голова Безбородого.

Шадман, который был похрабрее брата, озираясь все время назад, подошел к Гор-оглы и сказал:

— Эй, Гор-оглы, мы должны быть всегда правдивыми. Если бы ты нас предупредил, что связался с дивами, не пошли бы мы за тобой на мучение, лучше погибли бы в заточении.

— Не бойся, Шадман, — успокоил его Гор-оглы. — Див Афсар — мой друг. Он перенесет вас обоих через пустыню на своей спине, да еще Царя-Нищего прихватит, если почтенный старец пожелает отправиться с нами.

— Я отправлюсь с вами, — сказал Царь-Нищий. — Я посмотрю иа то место, где люди не отказались от надежды. Только не пристало мне сидеть верхом на диве. Я пойду пешком.

Гор-оглы, хотя и почитал старших, не удержался от улыбки:

— Отец, да знаете ли вы, что пешеход и за шесть месяцев не доберется до того места, что вы погибнете в безводной пустыне! Видно, постигли вы все тайны мира, кроме тайны сухой земли. Без дива Афсара, без крылатого коня Гырата и я бы туда не добрался!

Пришла очередь улыбнуться Царю-Нищему:

— Твоя опора — крылатый конь, а моя опора — посох нищего.

Закрыв глаза от страха, сели Асад и Шадман вместе с конями верхом на дива, вскочил и Гор-оглы на крылатого скакуна, взяв к себе в седло Безбородого, и двинулись они в глубь красных песков. А Царь-Нищий побрел пешком. Быстрее вихря мчались Гырат и Афсар, а никак не могли догнать седовласого пешехода. Только в мареве, в пыли видно было, как мелькал его зеленый посох и развевались белые кудри. А пустыня горела и, как в пустыне, сухо стало у Асада п Шадмана во рту. Задело Афсара за живое, что он, парящий над пустыней, оказался слабей безлошадного путника, утешал он себя только тем, что ноша его чересчур велика. Шерсть его стала мокрой. Посмотрел он на Гырата, — крылья копя тоже были в поту. Посмотрел вниз, на пешего старца, и крикнул:

— Гор-оглы, остановился Царь-Нищий, спустимся и мы па землю, передохнем!

Афсар с облегчением вздохнул, сбросив на песок с волосатых плеч обоих всадников л коней. Спешился и Гор-оглы.

Царь-Нищий, не глядя на них, ударил посохом но земле, испепеленной зноем, и произнес слова, похожие па заклинание:

— Открой, земля, потрескавшиеся губы! Поднимись, вода, из чрева земли!

И вот из земли забила несмелая, мутно-красная струя. Потом превратилась она в серо-зеленую, а потом стала прозрачной и широкой. Ее брызги падали на раскаленный песок, как на жаровню, и тут же высыхали. Кони, отталкивая друг друга, подбежали к воде, стали пить. Ожесточившееся сердце пустыни внезапно почуяло в себе доброту. Казалось, тонкие нити прохлады затрепетали на тяжелом пологе душного, вечного зноя.

Афсар, потрясенный и пристыженный, спросил: