Не поворачивай головы. Просто поверь мне…

Опубликовано в журнале: «Знамя» 2016, №3 - №4

Владимир Кравченко  Не поворачивай головы. Просто поверь мне…

Роман

Проходил по опушке мимо сосны, под которую когда-то (2004) рухнул обессиленный, спиной к теплой шершавой коре, и вспомнил, как все во мне было сжато в пружину и напряжено, как в приемнике под током, настроенном на происходящее в сотне километров отсюда, и чем ярче слепило солнце и кружилась голова от запаха хвои, трав и речной свежести, тем отчетливей болело сердце и путались мысли, подкашивались и слабели ноги, каждый шаг давался через силу, я словно находился в вязком клею, каждое движение иррадиировало боль, черное солнце горело на небе, черные травы стелились под ветром, черная бежала по камням река. Недомогание было всеобщим и подавляющим, я набирал в грудь воздух и чувствовал, как сипят пробитые легкие, как отравленная интоксикацией кровь разносит яды во все уголки тела вместе с переродившимися клетками, пожирающими ее изнутри. По утрам первой пробуждалась во мне мысль о ней, еще не проснувшись как следует, я уже надевал на себя, как рубашку, то главное, что происходило с ней, со всеми нами. Память об этом была, как тяжелый посох, с которым встают, ходят и живут, посох тяжкий, налитый нездешним свинцом, но отбросить нельзя: сразу упадешь, земля в тот же миг уйдет из-под ног, и края ее сомкнутся. Помнить об этом надо было, как совершать работу, как есть, пить и дышать. Казалось, отвлечешься, забудешь обо всем на минуту — и что-то вокруг и в тебе (а значит, и в ней) непоправимо изменится, покатится ко всем чертям. Это было похоже на хождение по узкому бревну с давящим на плечи грузом, на секунду потеряешь равновесие — и всему конец. Изнуряющий еже­дневный труд, в котором, наверное, таились своя психофизика и свой смысл — снять часть боли, помочь на расстоянии, спасти, поддержать, настроившись на волну ее страдания, медленного убывания сил перед лицом черной вечности…

Она-то ростовчанка, а я — львовянин. А это что-нибудь да значит. Это значит, что, приехав даже в Москву, на все вокруг смотришь свысока. Подростком возил игрушечный грузовичок по пятисотлетнему подоконнику ренессансного дома Бандинелли (жили недолго в нем), внука того самого Бачо Бандинелли, свернувшего в кабацкой драке нос своему учителю и другу Микеланджело. Эклектика, пускай даже в стиле историзма, меня убивает. Недавно по ТВ показали мужчину, построившего копию шехтелевского особняка Рябушинских. Один в один. Конечно, на Рублевке. Можно представить себе этот ужас. По секрету скажу вам то, о чем вы, наверное, и сами догадывались: Москва наша любимая — варварский город. В этом плане. Моя мать приехала к отцу в Вену, а спустя девять месяцев полк вывели во Львов, где я и родился. С тех пор тепло отношусь к австрийской мебели, особенно к спальным гарнитурам (смайл).

Хрупкость и нежность простого цветка повергали ее в изнеможение, смерт­ная тоска по жизни стискивала сердце, когда она странным взглядом следила за облаками. Пьешь-пьешь, и все мало, и все не напьешься, все не знаешь, как подступиться, чтобы вдоволь напиться, надышаться, и ясный день уходит, и иного бытия не отпущено... Возможно, именно таков был ход ее мыслей. Иногда она брала нас с дочерью в Ботанический сад, имеющий черную чугунную ограду, замкнувшую на себе нашу память, кабы не розы — розы с именами, такими же прекрасными, как имена звезд, нам нравилось пробовать их на звук. Папа Меайян, пурпурная, бархатная, с круто заваренными лепестками, с огромной температурой в самой сердцевине, раскаленный до черноты вихрь. Кусты Татьяны приподымали жгучие, багровые, с запыленными, как у бабочек, крыльями цветы, растущие на почтительном расстоянии друг от друга, чтобы краса каждого в отдельности была неоспорима, чтобы между цветками было много воздуха. Рыхлый, вызывающе крупный барон Э. де Ротшильд, нарядный, как с бисквитного торта; желтый в красных брызгах Пер Гюнт; роковая червонная дама Лили Марлен на низком кустарнике; нежизнерадостные бледно-лиловые цветы Майзера Фасонахта, монстры среди роз, похожие на припудренную Жизель из второго акта; буйный розовый Саспенс и, наконец, небесная, классическая до полной немоты Дольче Вита... И снова голодный взгляд с теневой стороны сада, чтобы видеть розы все разом, скопом, прекрасной толпой, царством расточительной красоты, райской спелости мира. В ушах ее, должно быть, звучала музыка.

Это был последний наш по телефону — заплетающимся от слабости языком она призналась, что ей плохо. «Как-то так вдруг резко…» Конечно, вовсе не вдруг и не так уж резко — пожираемая болезнью, она истаивала от месяца к месяцу. Силы вместе с жизнью утекали с каждым днем. В больницу, куда ее направил районный онколог, не приняли. Сказали: нужна поддерживающая терапия, они уже ничем помочь не могут. 29-го ее увезли в хоспис № 3. Расположенный в Бутово на улице, так жутко рифмующейся с ее фамилией. Когда вошел к ней в палату, она лежала, разметавшись на кровати, левая грудь открыта для проветривания, чернела громадной, во всю грудь, язвой. Впервые показала свою раковую опухоль — она черна, как смерть, по краям подтаявшая корка сукровицы, последнюю неделю открытая рана сочилась кровью, взбесившиеся черные клетки пожирали окружающие живые ткани, отравляя организм интоксикацией, разносившиеся с кровью яды причиняли добавочные муки, их надо было выводить капельницами, а боль с понедельника снимали промедолом, который дочь получила под личную уголовно наказуемую ответственность. Что ей пришлось пережить! Но она будущий врач — и поэтому ей вместе с ее сестрой Ларисой позволили остаться в палате на ночь. Мои слова: «Прости меня!». Ее порыв ответный, мотнув головой по подушке: «Это ты меня прости!..». Часа полтора пробыл возле нее. Страшную черную розу на груди прикрыли простыней. Две соседки по палате — какие-то шустрые невзрачные старушки, вышмыгнувшие за дверь. Такие, почти вечные старушки, даже заболев смертельным недугом, могут жить десятилетиями. В старости канцер растет медленно, с остановками. Разговор об удобстве палаты — как ребенок, показала, хвастаясь, пульт с удобной кнопочкой — у левой руки, нажимая истончившимися пальцами на которую, можно было получить от живых и здоровых то, чего не хватало ей как послед­ней милости — укол наркотика, помощь в оправке. Под глазом расплывался синяк — ударилась дома, когда упала в обморок, пытаясь самостоятельно дойти до туалета…

Мы познакомились в Москве в студенческой компании, где все пили вино и рассыпались перед нею в комплиментах, пьяными голосами наперебой читали свои стихи, пытались гадать ей по руке. Я сидел в углу и молчал — больше от застенчивости, чем от скуки. Время от времени ловил на себе ее беспомощный взгляд. В один из моментов, вдруг что-то решив про себя, поднялся и, отставив стакан с недопитым вином, вышел из комнаты. Она нагнала меня на лестнице и заговорила первой. Ей это всегда легко давалось — такая импульсивная безо­глядность, непосредственность, порою ставящая других в тупик. Днем она встречалась с женихом-актером, приехавшим вслед за нею в Москву, чтоб пасти ее во время вступительных экзаменов, высокий юноша с приятно изможденным лицом трагикомика, с латунным значком на лацкане (спаренная театральная маска: смех-скорбь), днем она встречалась с ним, а вечером сбегала ко мне.

Вдвоем мы посетили музей знаменитого поэта, которого оба тогда любили, и на пороге этой роковой комнаты, отгороженной от посетителей бархатным барьером, за которым поэт покончил с собой, уронив пистолет, в агонии рухнув с дивана на пол во весь свой громадный рост, разбросав слабо и длинно ноги в тяжелых американских башмаках, я вдруг увидел ее так ясно и близко, как не видел еще никогда и никого, единственный в своем роде миг, когда мы вдруг догадываемся, что знаем о своем будущем гораздо больше, чем можем выразить словами...

Потом поехали в зоопарк — посмотреть на зверей. Но зверей так и не увидели, настолько были увлечены друг другом. Мы долго кружили вокруг пруда, я рассказывал ей, что на этом пруду, превращенном в незамерзающий птичий питомник для водоплавающих, еще до революции был городской каток. Толстой описал его в «Анне Карениной». Кити каталась по нему на коньках и завлекала Левина в сладкие сети своими буквенными шарадами.

— Ничего подобного, — сказала она. — Это Левин ее завлекал, и случилось это много позже, чем катание на коньках, сначала Кити ему отказала.

— Надо же, — восхитился я. — Ты так хорошо помнишь роман?

— Да, писала о нем курсовую. Кроме того, выстраивала алгоритм их отношений. Полноценный любовный роман должен уткнуться в линию сопротивления, потом пойти на спад, прежде чем разгореться с новой силой.

— Ты специалист по алгоритмам любовных романов?

— Нет, скорее систематизатор и коллекционер.

— И что там с алгоритмами? — спросил я. — Удалось прийти к каким-то обнадеживающим выводам?

— Алгоритмов особых и нет — есть цепочка спонтанных поступков, деталей, образов, свойственных только этому человеку, и вытекающих из этого следствий. Например, если мужчина приезжает к вам на дачу на велосипеде, а одна штанина у него схвачена бельевой прищепкой, чтобы ткань не попала в цепь, этот человек — не герой романа.

— А что, он должен приехать на автомобиле?

— Необязательно. Обязательно исполнение некоторых правил. Никогда не знаешь, как в тебе отзовется та или иная подробность. А ведь все дело в них, в деталях проговаривается будущее, вот почему мы так внимательны при встрече, так придирчивы к человеку. Человека надо увидеть раз-другой, рассмотреть его хорошенько, чтоб потом уже не смотреть на него никогда, даже если выйдешь за него замуж. Чем меньше рассматриваешь партнера по совместной жизни, тем спокойней живешь.

А МЫ, КАК ЛЕТЧИКИ, КАК ЛЕТЧИКИ, КРЫЛАТЫ,

ТОЛЬКО НЕ ЛЕТАЕМ В ОБЛАКАХ

Полгода назад я набрал в Гугле номер части, и меня вдруг вынесло на этот форум, где сразу нашлось несколько однополчан, на сотни веток, постов бывших солдат, офицеров, специалистов-испытателей, чьи жизни так или иначе оказались связаны с Тюра-Тамом, более известным как Байконур, с этим куском безводной степи, превращенной в имперский полигон.

Владимир спрашивал: Не могу найти в Гугле-map позиции 5-го дивизиона, помогите.

Doctor отвечал: Владимир, добрый день! Зайди на ветку 61-й площадки, она находилась рядышком с «семеркой», т.е. с вашим 5-м зрдн. В Гугле «семерку» достаточно хорошо видно — ее развалины:

wikimapia.org/#lat=46.0250683&lon=63.9337134&z=16&l=1&m=b

Словно опустив раскрытый глаз в блюдце с водой, чтоб, проморгавшись, вымыть из-под века режущую нежную ткань памяти ресницу, долго висел над расположением 5-го зрдн на сев-восточной окраине полигона, в котором провел два соленых года в начале 70-х. Рассматривал с орбиты через мощную оптику кучи мусора на месте ракетного комплекса, казармы, офицерского общежития, оспины шести профильных окопов на месте пусковых — все, что осталось от дивизиона, скрытого посреди раскаленной степи в рощице из растрепанного десятка полувыживших без полива тополей. Все постройки были разобраны по кирпичику и снесены под корешок налетевшими на грузовиках степняками после того, как часть была свернута, а техника вывезена, даже солдатский сортир. Самая окраина Байконура, можно было шуровать без свидетелей. Учебка баллистиков в трех километрах от нас, в прошлом целый городок 61-й площадки с десятками зданий, тоже прилипла к прокатившемуся пластилиновому шару верблюжьего жира и укатилась неведомо куда, оставив одни пеньки. Пустыня, свищущая ветром степь опять заповедник для сусликов, фаланг и скорпионов.

Вдруг нахлынуло и вспомнилось все: азиатская жара, солдатчина, бигус из кислой капусты на обед, клейстер из брикетов сухой картохи на ужин, ночные тревоги, мерцающая «пачка» воздушной цели в зеленом аквариуме экрана, ракетные пуски с площадок космических на орбиту и из шахт баллистиков на Камчатку, яростная строевая песня «А мы, как летчики, как летчики, крылаты, только не летаем в облаках, а мы ракетчики, ракетчики-солдаты!..» на вечерней прогулке перед вечерней поверкой, с разворотом плеча и молодецкой отмашкой, с дружным клацаньем «левой!» полусотни ослиных подков по бетонному плацу (такая была байконурская мода — подбивать левый каблук ослиной подковой), запах лизола, мастики, кирзы, голод по духанке, тоска, отчаяние, пробивающиеся вместе с усами из губы первые зачатки мужества… Самый большой в мире ракетный полигон, кузница кадров-вооружений, воронка для народных средств, усилий, сотен тысяч жизней, через которую утекало будущее страны, но оно же и прибывало, такой вот возникал эффект, солнечное сплетение империи, нервный центр оборонной мощи СССР, новых видов ракет от Р-7 до Р36М, более известной как Сатана, десятки шахт и стартовых столов на площадках, полета инженерной мысли и рабского труда бесчисленных ВСО...

Как быстро, в несколько дней, выбить пафос из гордого студента, завалившего сессию и запутавшегося в любви и стихописании? Вчера еще гулявшего по проспекту Мицкевича в модных штанах цвета индиго, посиживавшего под парусиновым тентом уличных кавярен за филижанкой кавы по-венски? Читавшего по-польски и по-английски под музыку ливерпульских «жуков», отправившегося служить в Советскую армию, вооружившись томиком неумирающего «Швейка» против ужасов неведомой казармы? Надо всего лишь сон ограничить четырьмя часами, утреннюю пробежку четырьмя километрами, а плечо нагрузить четырьмя килограммами освященного присягой самозарядного КС, и спустя четыре месяца получите готового на все солдата, вчерашнего рекрута, с календариком под сердцем с проколотыми иглой днями, мечтающего о сне и дембеле, до которого как медному котелку.

Эта заснятая из космоса и выложенная в Вики-мапию натовская разведкарта полигона показывала, как дно аквариума, всё-всё без утайки — топовые секреты советского прошлого, площадки, дороги, производственные корпуса МИКов, казармы, шахты ответного ракетного удара на случай атомной войны в сухой ковыльной степи, замаскированные под стройучастки и кошары, восьми шахт хватит, чтоб стереть Америку в пыль, а тут десятки и десятки…

Наши умельцы центр карты взломали и переписали по-русски всю топонимику — от казарм до ракетных шахт, но по окраинам кое-где осталась натов­ская разметка. И как хорошо они всё знали — с точным указанием площадок и их назначений: Site 60: ex R-16 silo site (en) и Site 80: ex R-16 silo site (en). Это рядом с нами, площадка 60 и площадка 80, бывшие стартовые площадки Р-16. Той самой межконтинент баллистич ракеты Р-16, рванувшей прямо на столе на несанкционированный запуск двигателей второй ступени в октябре 60-го, когда сразу погибло 78 человек и маршал Неделин (ролик в YouTube — бегущие люди с пламенем на плечах, продирающиеся сквозь два ряда нелепой колючки, унесшей жизни многих (youtube.com/watch?v=xfFMm_HFPQ4). Интересна надпись над 41-й площадкой: Site 41 — Nedelin Disaster? Это означает: «Катастрофа Неделина?» Все-таки сомневались — в конце знак вопроса, что еще раз доказывает, что карта НАТО. Наши бы не сомневались — все ее знают.

Салихзяныч, оригинальный куплетист с ОбьГЭСа, сообщал: Китай нас сожрет, а не НАТО. Китайский солдат окапывается в скале за тридцать минут, а вы в песке за десять не можете окопаться...

Geramak (66-69г) сообщал: Я служил на должности начальника КПП. В 1966 году приезжал ваш главком ПВО Батицкий. Я лично проверял у него пропуск. Но через вертушку на КПП он не смог пройти из-за полноты. Командир нашей части завез его на машине. Иногда нам делали проверки на бдительность. В пропуск вклеивали фото женщины или чужое фото. В этом случае мы пропускали «нарушителя» и между двумя постами задерживали. Бдительный контролер получал поощрение, даже отпуск. Основными объектами у нас были хранилище атомных головных частей и корпус для проведения регламента. Это на 37-й площадке. На 1-й головным частям делали регламентные работы по электронике. Тех, кто служил там, называли — ГОЛОВАСТИКИ. А ваш полк ПВО называли — ЗЕНИТЧИКИ. За время службы видел очень много пусков. Удачных и неудачных. Практически раз в неделю с какой-нибудь площадки был пуск. При мне горела ракета на открытом старте 32-й площадки. В нашу обязанность также входило проводить замеры уровня радиации на территории три раза в день. Превышения уровня за мою службу не было. Часы со светящимся циферблатом фонили больше.

Москвич (90–92г) сообщал: В день приезда министра обороны СССР маршала Язова у нашего караула из караульного помещения по приказу командира ча­сти забрали оружие. Оставили караульным только штык-ножи, а начкару только ключи от ящика с боеприпасами. Язов должен был проехать мимо 37-й площадки на 32-ю или 43-ю. Боялись, что какой-нибудь воин может пальнуть по машине. Но он не проехал, а пролетел на вертолете. Расскажите, как выглядела в то время 37-я площадка? Сколько было казарм, зданий, какие части были на площадке? При вас, наверное, строилась 38-я площадка, за железнодорожным полотном и рампой для погрузки техники. В мое время там уже были одни развалины...

Ночью мне приснился старый знакомый сон. Как будто меня, теперешнего, с сединой в бороде, опять призвали на воинскую службу — рядовым новобранцем. Во сне я долго и настойчиво объяснял, утомляя всех, что у ж е отслужил, случилось это много лет назад. Мол, отпустите домой. Но меня слушали впол­уха, вели в ту самую казарму, в которой я уже провел два года, указывали на кровать, — она снова, как и тридцать с лишним лет назад, моя. За эти годы в казарме ничего не изменилось: все те же панцирные койки, заправленные «одеяльно» (старшина Чмырь) темно-синими казенными одеялами, табуретки перед ними, за окнами тополя, тополя, тополя… всего тридцать четыре, что ли, тополя, каждый из которых в этом степном безводном дивизионе мне знаком и лично симпатичен. Сон, посещавший меня с частотой один-два раза в год, иногда чаще. И все это из года в год, в разных вариациях, хотя основа одна: от меня требуют еще два года казармы. И объяснений никто не слушает. На этот раз новым было — стеклянная стенка, отгораживавшая спальные половины казармы с койками от ее центра, шершавые доски которого до сих пор помнили мою швабру, а швабра — руки. Дремлющий мозг, моделируя во сне знакомую ситуацию и интерьер, домысливал новые подробности, все-таки делая поправку на время, проявляя в этом творчестве изобретательность, всякий раз удивлявшую своей неожиданностью. Эти перемены и дополнительные краски, вживляемые в знакомую картину, были любопытны сами по себе, потому что всегда произрастали, как из весенней почки, из каких-то незначительных подробностей и деталей прошлого, сохранившихся в моем мозгу (даже не в памяти), о которых я и думать забыл, а тут вот вдруг вспомнил и удивился: вот оно как было и как вдруг стало!.. Меня тянуло выйти на позиции дивизиона, побродить вокруг казармы — ведь столько лет прошло. Никого не спросясь, тихо вышел и увидел, что позиций нет: вместо задранных в небо ракет в ковыльной казахстанской степи стояли жилые дома, рядом какая-то промзона с заборами… И все это в такырном захолустье, на северо-восточной окраине полигона Тюра-Там (Байконур). Ни позиций, ни кабин с локаторами и ракетами на пусковых — ничего. Лишь одна караульная вышка неприкаянно торчала посреди степи, на которой я встретил свой 73-й дембельский год, охраняя склад ракет с ядерными боеголовками. Ракеты (или «изделия») покоились на полуприцепах в дюралевом ангаре, огромные сигары в наполненной серебристым сиянием коробке. На припорошенных пылью холках обтекателей БЧ я как-то пальцем вывел: «Нью-Йорк!», «Лондон!», «Токио!», — мечтая не о ядерном ударе, а о путешествиях в эти и многие другие части света с помощью единственного, бывшего в нашем распоряжении скорого и эффективного средства передвижения. Мои надписи продержались всю осень, пока какой-то нагрянувший с проверкой чин не обратил на них внимание и не взгрел дежурного офицера (не за надписи — за пыль).

Компьютер тренькнул — сообщение из Будапешта от Тибора Уйвари. От человека, едва меня не прострелившего. Армейский приятель дурачился с карабином, случайный выстрел, пуля ушла в кафель умывальника и рикошетом в дверь канцелярии, за которой мы с замполитом размалевывали очередной стенд для Ленинской комнаты, прошила дверь над моей головой и впилась в стену.

Спросил меня: «Помнишь, как мы смотрели старт лунника?».

Еще бы. Тибора разжаловали из сержантов, зато после ареста и губы назначили начальником банно-прачечного отдела. Когда бывал в полку, заходил к нему в баню, даже нарисовал табличку на дверь его кабинета: «Начальник БПО ефр. Тибор Уйвари». Он сфотографировался на фоне и послал домой фото с надписью: «Меня назначили Начальником Батареи Противотанковых Орудий». Юморной был венгр, антисоветчик, как они все — закарпатские мадьяры, намыливавшие пятки для прыжка через границу, но военкомат стоял, как скала: сначала отслужи. В тот день лежали на тюках постиранного белья, слушали музыку и смотрели в окно чердака на стоящий на соседней площадке лунник с Луноходом-2 на борту. Старый катушечник тарахтел на полу, крутилась бобина с «Imagine». Навострив карандаши, мы следили за текстом песни «How Do You Sleep?», стараясь не пропустить фехтовальный выпад Джона («The only thing you done was Yesterday…» — «Единственное, что сделал ты, — это Yesterday»), — склока двух титанов с выворачиванием белья, разделившая фанов на два лагеря. Тибор был на стороне Пола, я же — Джона. Ну и учудили наши «Битлы» — объявили о разводе, рассорились и передрались. На коробке бобины наклеена черно-белая фотография с обложки альбома «Imagine»: Леннон держит за уши свинью, тем самым отвечая на обложку альбома Пола Маккартни «Ram», где тот держит за рога барана, — то есть обзывает друга свинтусом в ответ на барана.

Перед этим я принял ванну в барабане стиральной машины солдатской прачечной, согнувшись в улитку и вытягивая шею, чтоб не залило водой выше нозд­рей. Всех загнали в укрытие, а мы с Тибором спрятались на чердаке, чтоб насладиться запуском. Самые большие ракеты были лунные...

Это происходило всегда одинаково: земля вокруг нас вдруг начинала дрожать: дрожали деревья, стены и стекла казармы, солдатские миски в столовой, ложки-кружки… Заслышав этот гул, мы отрывались от своих дел и высыпали на плац, глядя в сторону ничем не примечательного холма в четырех километрах, на котором стояла скромная сараюшка, маскирующая подземные укрытия соседнего дивизиона стратегов, — и больше ничего, никакая оптика с орбиты не возьмет (оказалось, брала — и еще как!). Через эту сараюшку они и попадали в свое подземное царство — по одному и повзводно. Большая железная плита с высаженными на ней кустами полыни отъезжала в сторону, обнаруживая жерло шахты, из которой медленно выползало в клубах дыма и огня туловище циклопической ракеты… С каждой секундой набирая скорость, она поднималась над выжженной степью, на высоте нескольких километров отстреливала отработанную ступень и уносилась в голубую дыру космоса. Этот гул, шедший от самой земли, казалось, вмещал в себя всю сложность и красоту жизни и каким-то образом оказывался связан с твоей молодостью, дембелем, судьбой, с гибельным и счастливым сокращением мио­карда, несущий угрозу кому-то далекому, хитроумному и вездесущему, о котором напоминали нам расходившиеся по полигону ежедневные команды «Фаланга!», «Скорпион!» с запретом выхода на высокие частоты, что всякий раз означало проплывающий над нами спутник-шпион. Прячась от командиров на хоздворе за поленницей дров, я следил за ракетой, мысленно сливаясь с ее боеголовкой, и представлял, что будет дальше: достигнув стратосферы, ракета ложилась на курс и по пологой траектории прожигала тоннель над всей Средней Азией и Сибирью, достигала своей тихоокеанской точки и (в этом месте я, невидимый и свободный, проделав головокружительное путешествие над страной, торопливо покидал боеголовку, как подножку трамвая) падала в назначенную камчатскую цель...

Я хорошо помнил свой первый ракетный старт — каждый солдат помнит его. Мы проходили курс молодого бойца. Молодое пополнение разместили в спортзале «Корейки», приспособленном под казарму и одновременно под учебные классы. В одном углу спали на двухъярусных кроватях, в другом — учились, сидя на табуретках вокруг стола, в третьем — читали прессу, там был развернут вариант Ленинской комнаты, столы с газетными подшивками, бюст вождя на фанерном постаменте, покрытом красной материей, — этот бюст успокаивающе действовал на нервы салаг, локус порядка и надежды: хоть один знакомый в новой будоражащей обстановке узаконенных издевательств, освященных присягой, гипсовый друг, есть к кому апеллировать, если обидят. Из-за меня схлест­нулись три офицера — мы сдавали отборочные тесты, я быстро выполнил задание, решил несколько графических головоломок, оставив далеко позади всех остальных, и судьба моя была решена — в операторы. Солдатская аристократия, белая армейская кость. Ночью подняли по тревоге. Сирена выла над штабом площадки, разрывая души зачморенных дневной муштрой новобранцев, улегшихся в кровати с десятой попытки, нам выдали противогазы и загнали в окопы. Вскоре на горизонте небо осветилось, огромная ракета поднялась с открытого старта, зависла в небе… и вдруг на глазах рванула, буро-красное облако гептила вспухло на месте взрыва, картина была апокалиптическая, глаз не оторвать, так что сердце заходилось от священного ужаса и красоты. «Приготовить противогазы!» — скомандовало вразнобой сразу несколько взволнованных голосов. Кипящие, словно в адском котле, клубы горючки полыхали над головами, двигаясь на нас. Вот так это и будет происходить, подумалось мне, — атомная атака! Это было одно из сильнейших ощущений молодости — угроза атомной войны, казавшейся нам почти неминуемой. Ядовитейший гептил грозил накрыть «Корейку» облаком, выпасть на наши головы росным дождем. Но ветер стих, и облако вскоре рассеялось, не дойдя до площадки.

На третий день нашего знакомства она потянула меня в постель. Собственно, ничего и не происходило: мы молча лежали на ее кровати, укрывшись с головой одеялом, в компании двух спящих соседок по комнате общежития, оба полностью одетые, слегка касаясь руки друг друга. У нее был больной позвоночник, к вечеру спина разламывалась от боли. Причина в этом — только и всего. Но я-то не знал этого — про спину. Про ее болезнь — мучительную, долгую. Где-то после полуночи бесшумно растворилась незапертая дверь комнаты и вошел этот малый с пятого этажа. Уже мелькавший ранее студент-старшекурсник — мужлан, трепло, образина с сизым подбородком и запущенными волосами, всегда попадавшийся нам навстречу с какой-то косой, недопроявленной улыбкой на лице. В темноте он потоптался у кровати и, увидев, что место занято, развернулся и бесшумно вышел, плотно затворив за собою дверь. Все происходило в темноте, прорезаемой огнями уличных фонарей, при абсолютном молчании сторон. Я лежал уничтоженный, не зная, что и думать. Значило ли это, что днем она встречается с женихом-актером, вечерами бегает ко мне, а ночами принимает этого малого? Именно в таком порядке? Или, что вернее, поскольку для женщины день начинается с ночи: сначала она принимает этого типа, потом встречается с женихом, а уже завершает свой цикл романтическими прогулками под аркадами музеев со мною, наивным?

Днем она в ответ на мои упреки (наша первая сцена!), конечно, все отрицала. Дескать, тот сам приперся, никто его не ждал. Может быть, пьяный. Наутро зачем-то сбегала наверх и потом рассказывала, в каком полнейшем отчании нашла того типа — округляя глаза, в притворном ужасе поводя плечами. И все это с оглядкой на себя, как если б перед ней стояло зеркало, отражающее ее, такую фатальную достоевскую оторву. А я смотрел и видел, что у нее все задатки к тому, чтоб стать порядочной дрянью. Опыт у нее был, конечно, это-то уж я чувствовал, с сожалением понимал. Но была и детскость, открытая порывистая доброта жестов, чистота реакции на зло, на чужое несчастье. Могла быть серьезной, вдумчивой, благодарной мне — и одновременно распахнутой навстречу знакам внимания, исходящим от других людей, посторонних, навязчивых, жадно-доверчивой к успеху, торжествующей в такие минуты надо мною, над всеми нами... Я не был уверен, чувствует ли она эту грань, за которую, как бы далеко ни заходила игра, нельзя заступать — иначе гроб. Она любила загадывать на все, истово верила в фатум, в вовремя выглянувшее солнце и бесповоротно вверяла себя какому-нибудь пустяку: подвернувшемуся такси с зеленым огоньком, едва созревало решение куда-нибудь съездить, отвалившейся подошве туфельки как грозному предостережению, но не верила в приметы и карты. Она сама себе казалась картой, на которую кто-то поставил, проходной пешкой, которая обязательно выйдет в ферзи, стоит только угадать ведущую ее, творящую волю.

В отличие от нее, недобравшей баллы, я в тот год в Литинститут поступил (ей повезет на следующий). Ей помешал троечный аттестат. Она оказалась закоренелой троечницой, и это меня поразило, я все возвращался к этому открытию, все прикидывал так и эдак, пытаясь понять, какую тень эти неизбежные школьные комплексы могут отбрасывать на ее характер, на будущее. Правда, учиться ей помешала болезнь, настигшая ее в средних классах.

Тогда я поступил — она нет. Спустя месяц я приехал в ее город, и мы прожили сумасбродную сказочную неделю. Жених-актер был в отъезде. Взявшись за руки, мы гуляли по осенним бульварам и набережной казацкой реки, целовались, просиживали в кафе, поглощая в больших количествах кофе, сигареты, виноград, груши и игристое местное вино. И все это время образ отсутствующего жениха мучил меня своею неопределенностью, как тень, сопровождал каждый мой шаг, нависал надо мною, как шекспировский призрак.

Я снял мансарду в старом деревянном доме у одинокой хозяйки, предоставлявшей комнаты студентам-заочникам на время сессии. И ничего между нами не случилось, хотя все располагало к тому. Я деликатничал, боялся что-то испортить. Был страх, было ощущение неверности, хрупкости всего этого счастья, похожего на сон, убиваемый одним неверным движением руки. Каждое утро я встречал ее в назначенном месте, и, как удар по глазам, — ее лицо, всякий раз новое, омытое сном, возродившееся из речной свежести, осенней прозрачной сини, шороха опавших за ночь листьев. Листьев на деревьях, дней, денег в карманах становилось все меньше — и все больше росла тоска. Я исполнял ее дет­ские причуды — вручал сахарную вату, шоколадные батончики за пятьдесят пять копеек. Мы шли гулять куда глаза глядят, пока солнце, пока сентябрь. Пока не приехал жених.

Пройдет два года. Я вновь приеду в этот южнорусский город и однажды приду на это место, но уже не найду этого старого дома с уютной скрипучей лестницей наверх, маленькой мансадрой и застеленной грубым одеялом кроватью, на которой я, оставаясь один после ее ухода, что-то еще долго писал до утра в записную книжку, какие-то глупости, чушь несусветную. Я не найду целой улицы, еще недавно застроенной такими же старыми деревянными домами, — все, буквально все уйдет под нож бульдозера, потому что городу надо расти, на этом месте я обнаружу сквер с свежепосеянной травкой и молодыми саженцами лип, и это что-то о чем-то мне скажет, что-то объяснит мне в моем несчастье, так я по крайней мере решу про себя...

СНЕЖНЫЕ БАРСЫ ПОД ДОЖДЕМ

Случайное интернет-знакомство, одно из многих, в надежде на то, что встреча не разочарует, одиночество в сети, прерываемое журчанием модема и треньканьем почтового ящика, куда залетают одно за другим письма определенного содержания. Подрядился написать статью для модного глянцевого журнала и не заметил, как втянулся, шагнул на этот конвейер и поплыл на волнах виртуального, параллельного существующему мира...

Побыстрей хочу сделать работу для журнала и, если повезет, найти, иначе попадаю в зависимость от сайта, от встреч, встреча за встречей, серия похожих интервью, перемежаемых похожим флиртом, и постепенно приходит понимание, что мы все здесь не сможем найти главного — потому что вереница лиц не сможет остановиться, и мы сами в такой же веренице, а быть на этом конвейере и оставаться человеком очень тяжело, к тому же человеческая натура не в состоянии справиться с таким количеством вариантов — голова идет кругом, и всегда есть мыслишка о том, что за углом, буквально завтра нас ждет сказочная встреча с более... чем сегодня и вчера! и это губит многих... А мы все ждем, ведь это наркотик, который дает надежду и делает каждого человека на нашем пути фактически ничем, когда человек становится всего лишь еще одной картинкой в бесконечном пасьянсе, это напоминает азарт карточного игрока, не замечающего саму жизнь и тех, кто в ней есть... именно так создается искусственное одиночество... искусственное одиночество, а здесь общение — это игра такая: кто красивее друг друга обаяет шопированными фото и эпистолярными способностями в стремительном потоке виртуального обольщения, и вообще это какая-то подлая «замануха» для людей с несложившейся личной жизнью (из письма)...

…Интерновости Ру (1 час назад). Все чаще основной причиной разводов становятся новомодные социальные сети, сообщает The Daily Mail. В двадцати процентах семейных разводов виноваты сети интернет-знакомств. Примерно пятая часть всех супругов, подающих на развод в Великобритании, находит новую спутницу(ка) жизни через сеть Facebook. Легкость коммуникаций через интернет, превратившийся в ярмарку невест и женихов, помогает отыскивать новых партнеров. Интернет-флирт конфиденциален и не требует больших за­трат времени, люди после непродолжительного поиска и обмена письмами встречаются и расходятся, легко меняя партнера, легкомысленность и быстротечность контактов привлекает все большее число пользователей, не желающих обременять себя серьезными и продолжительными отношениями…

Хочешь я расскажу тебе, дружок, как рождается чувство?

Это таинство, напоминающее процесс создания твоего любимого аромата.

Вначале смешиваются основные компоненты — любопытство и немного легкой заинтересованности с добавлением флирта.

Эта смесь через некоторое время насыщается общими интересами. Добавляются сходные пристрастия и увлечения. Немного позже она переливается в емкость доверия и обоюдной симпатии.

Но это еще не все, самый важный момент — полученную смесь необходимо нагреть на обжигающем огне страсти и желания. Добавить пару капель ревности и жизнелюбия. Тогда испарится недоверие, и чувство становится более гармоничным и выразительным. Проявляются сочные ноты динамизма и энергично­сти. Чувство становится максимально насыщенным, многоцветным, как радуга, и ярким, как тропическое солнце. Вот почему даже одна его капля способна вызвать непреодолимое, бесконечно сильное и нежное влечение. Это одна из самых сильных субстанций на земле…

Ну вот, писал-переписывал, а компьютер чертов возьми и зависни — и вся концовка смылась.

Попробую еще раз: никто меня не ждет, отца с мамой похоронил несколько лет назад, дочка выскочила замуж и так стремительно отдалилась, что я ахнул. Все вы, дочки, оказывается, такие. В декабре их дом сдадут и молодые съедут. Я останусь совсем один. Совсем один.

Дочь у меня ответственная и умненькая. Единственная на пять школ округа окончила школу с золотой медалью. После медуниверситета сейчас в ординатуре, но как поработала-походила в наши больницы, так сразу затосковала и взяла тайм-аут. Их там, молодых студенточек, сразу бросают, как щенят, вести больных детей — по две палаты на каждую. Плюс ночные дежурства, когда на тебе одной весь этаж. Муж такой же ординатор, но тоже взял отпуск и устроился в фармфирму — развозит по аптекам и поликлиникам образцы лекарств. Получает вдвое больше, чем в больнице. Но все это без гарантий и перспектив, ведь это не профессия. Может быть, я слишком старомоден, но мне хочется, чтоб они работали по специальности…

Вчера видел в метро пару — он и она, лет по двадцати. Сидели обнявшись, как одно целое, как раковина двустворчатая, оберегая свое от мира, от ледяного дыхания, в одинаковых серых свитерах ручной вязки, с одинаковым рисунком на груди и по рукаву. Девочка научилась вязать крючком и связала для себя и любимого, связала одной нитью себя с другом (что там приходит в голову из мифологии? что-то из греков, не помню — одна Парка вспоминается). Сердце дрогнуло — такая маска отчаяния лежала на ее лице. Что-то у них произошло — в их крохотном мире на двоих. Молодым сегодня трудно, молодым всегда трудно.

Я живу на двенадцатом этаже — выше меня только Господь. Мы с ним соседи, через стенку (крышу) живем. Иногда он вмешивается в мои дела, я же в его, заметьте — никогда!!! Слышали песню «Крыша дома моего»?.. Это крыша моего дома. Юрко Антонов, другой мой сосед, нежная душа, кончил тем, что выстроил за городом дом и поселился в нем совсем один в обществе сорока кошек, девятнадцати собак и четырех гусей. Число кошек постоянно меняется в сторону увеличения, а гусей — уменьшения, так что могу ошибиться.

Два слова о себе. Я переводчик с трех языков. В настоящее время переводческую деятельность приходится совмещать с бизнесом. Занимаюсь инвестициями, биржевым трейдингом, ваша анкета привлекла меня своей интеллигент­ностью и близостью интересов. Интел люди сегодня — такая редкость.

Мимо, мимо, опять мимо…

Заплатив грошик, попадаешь на конвейер, неостановимо ползущий через экран, на так называемую мордоленту, эскалатор мужских и женских лиц. Щелк­нув по понравившемуся фото, получаешь доступ к персональной странице. Это занятие такое, сродни увлечению — рассматривать чужие фоты и читать анкеты. Особо выразительные я копировал и сохранял для моей журнальной статьи. Люди выкладывают о себе главное в стремлении если уж не оказаться, то показаться лучше, чем они есть, их так видно — и мужчин, и женщин. Стишки с сантиментом, анкета с претензией или показной кротостью и фоты, фоты. Мужчин даже больше видно в их прямолинейности, потому что женщину не понять — она сама себя не понимает и движима импульсом: как бы выгадать, но после сорока пяти думают о том, как бы не упустить, а не о том, как бы выгадать. Встречаясь с женщиной с портала, первым делом думаешь: как вы подурнели, милая, по сравнению с вашей фотографией. Женщина физически не может не убавить себе лет, цепляясь за старые снимки, настроения, мечты, как сползающий по пологому склону альпинист не может не цепляться ногтями за малейшую ледяную выемку. Это свойство женской психики, ее особенность — не впускать в себя последнее знание о себе, не брать его в целокупности. Женщины делятся на молодых и не очень — на до ребенка и после. Каждая молодая женщина нацелена на то, чтоб броском накрыть мужчину и обеспечить плоду любви кормовую базу, максимальные выгоды выживания. Ей надо родить и выкормить, торгуя половой железой, сделать все, чтоб привлечь мужчину к осеменению, чтоб удержать, пока ребенок мал и нуждается в помощи, — в этом ее природная биологическая программа, говорят нам биологи, жестокие люди, сообщающие главное и горестное знание о нас самих, все остальное вторично, включая весеннюю лихорадку. Самка человека — единственная из млекопитающих, готовая к совокуплению круглый год, и все для того, чтоб удержать самца подле своей юбки. Женщина всегда означает — ребенок, скрывающийся за ее спиной, будущий или действительный, ввести женщину в дом — значит ввести ее ребенка. Взрослые женщины без детей пугают взрослых мужчин. Хотя с возрастом приходит понимание: взрослых людей нет — просто не существует, есть взрослые полудети, год за годом ожидающие, когда же к ним придет настоящая взрослость, о которой они догадывались, наблюдая ее на примере своих родителей и учителей. Рано или поздно все подходят к этой ускользающей загадке возраста, его текучей природы, эластичного многообразия форм...

Недавно познакомился с учительницей английского языка. Она рассказала, что у нее роман в письмах с английским джентльменом по е-мэйлу, который она хочет издать, как роман, книгой. Мне стало интересно — что там они писали друг другу. Специально пошел на встречу, чтоб прочесть этот роман. Оказывается, ничего интересного. Ду ю лав спорт? Ез ай ду! Энд ю? Ай эм лав спорт туу!.. Полная нескладуха — твоя моя не понимай, разность ментальностей, культур и т.д. уплощает все и разводит сразу. Четыре тысячи таких писем, одуреть! Она мне объяснила, что те юзерши, кто набирает свое имя латиницей, — охотницы до иностранных мальчиков, рвущиеся за рубеж.

Еще не зная об этом, пошел на встречу с Natasheй с Профсоюзной. На фото томная брюнетка с лицом без морщинки, кожа белее снега, родинки в разумном и симпатичном порядке усеивают плечи, шею, щеки с ямочкой. Сказала по телефону, что может только в обеденный перерыв, посидим в кафе. Сейчас-то я про женщин знаю немножко больше, а тогда не знал — что для некоторых Natash это выше их сил: назвать свой точный возраст и выложить адекватные моменту фотографии. Из дверей офиса вышла серая мышь лет на десять старше, с лицом лежалой тыквы, привет фотомастеру, воистину — не имей сто рублей, имей в друзьях хорошего фотошопера. Пришлось уплатить за ее обед в кафе (чертово воспитание), самому ограничиться чашкой кофе. Из отдельных проговорок Natashы понял, что уже съездила по приглашению в Италию, слетала в Австралию. Русские невесты пользуются большим спросом у зарубежных интернет-женихов. Можно представить вытянутые лица синьоров и мистеров в зале прилета, оплативших тыкве-Natashe дорогу и проживание. Очень распространенная история, между прочим, в которую попадаются новички всем списочным составом. Мужское самолюбие не позволяет признать промашку, на это и делается ставка.

Еще одна Natashа написала: Познакомимся? Назначил свидание на Баррикадной. Из подземелья поднялась на эскалаторе пигалица с розовым личиком, дубленка, затейливая прическа, речь простой провинциалки откуда-то с Валдая, пообтесавшейся в столице за десяток лет. Личико понравилось, распахнутые глаза, улыбка карамелькой, наивная жажда новизны, открытость неминуемо-счастливому во взгляде, надежда на сказку, которая обязательно случится, доверчивая и себе на уме, простодушная и по-женски хитренькая, жена офицера, променявшего ее на секретаршу, слоеная полумосквичка, как слоеный пирог с вязигой (что такое вязига? забыл, у нее в гостях впервые попробовал, что-то рыбное). Это было ясно: женщина, легко вступающая в игру сразу на нескольких досках и так же легко выходящая из нее, профессионалка сайта, сидящая на нем сутками, годами, число посетителей ее странички исчислялось двумя сотнями. Посидели в «Кофемании» на площади Восстания в доме Чайковского, в правом зале для некурящих, модное место артистической публики, заказали венский напиток — призер осени, нам повезло: в этот день мастер-класс давала Надя Мотылькова — чемпион России, чемпион мира по приготовлению кофе в турке, ассистировал ей Дима Ткаленко — чемпион России по приготовлению латте-арт, они разливали приготовленный кофе по молекуле всем желающим, делили на всех жаждущих одну порцию кофе, как Христос рыбу, напоить одной порцией большой зал — чем не сверхзадача, люди тянулись чашками за причащением — к бренду, мастерству; за соседним столиком жена кинорежиссера Андрона Кончаловского листала сценарий, двое молодых сценаристов, затаив дыхание, считали секунды аудиенции, к которой готовились месяцами, августейший палец полз по странице, августейшие чужих сценариев домой не берут — с ходу определяют. Сенильные мемуары ее мужа рассказали о тайнах ее карьеры без утайки — провинциальная актриса, первое свидание со знаменитым режиссером, молодящимся из последних сил, окончившееся секисом в лифте, мажоры плохо переносят старение, гримасы возраста, всё стараются что-то кому-то доказать, играют в голливудских героев — даже не звезд, «дрянная девчонка» журналистка Асламова натянула на себя актера Абдулова и разбила звездную пару, секис для кого-то ничего не значит, для кого-то значит все.

Новый год встречали у Natashы в Новогиреево. Новый год — проверка партнера на вшивость, есть у него кто-нибудь еще или нет, Новый год встречают с самым близким человеком, на это и ставка, и никакие отмазки про неурочные дежурства и болезни не помогают. Мы проверили друг друга и остались довольны. Было несколько жемчужных минут — за окном синий снег, месяц пробирался сквозь волнистые туманы-облака, журчала музыка, француженка пела песенку, красивая женщина напротив в вечернем платье с выразительными плечами и вырезом зажигала свечу, первое свидание обязательно под французов и француженок, грубые англосаксы не годятся, на столе пирог с вязигой и еще много чего, но запомнился один пирог, на секунду показалось, что я тут давным-давно, позади полжизни и впереди тоже, свеча горела на столе, потом ее унесли в спальню, толстый новомодный огарок в дюралевом полустакане, которого хватило на полночи.

Через месяц что-то мне не понравилось — что переносит свидания, начались недомогания, неурочные дежурства, что висит на сайте днями, как ни зайдешь на мамбу — зеленый негаснущий огонек под ее фотоулыбкой, такси свободно, словно и не было ничего — ни пирога с вязигой, ни месяца за синим новогодним окном, ни свечи, ни стихов про свечу на столе, которых она не знала, простая совсем девушка. Вступил с ней в нашу вечернюю переписку, потом перешел в другую комнату, сел за дочкин ноутбук, вошел на мамбу со странички своего младшего брата. Написал Natashе от его имени: Вы очень милы!, она готовно ответила, и так мы общались до глубокого вечера, только я — переходя из комнаты в комнату, со странички на страничку, параллельно в четыре руки вел с нею диалог, два диалога, — простейшая проверка на вшивость. Подозреваю, что ты с кем-то сейчас занята, сказал я, когда паузы между ее ответами стали затягиваться. Небось, с каким-нибудь молодым красивым шатеном кокетничаешь, в чисто выглаженной сорочке и галстуке, привел я словесный портрет брата — один в один. Чуткая и умная заподозрила бы подвох, эта же ослепленно повелась на мое параллельное красноречие и забыла про осторожность. Перестань, ответила Natashа. Отходила к плите — обед готовлю. Соврала. Если б призналась, что — да, мол, заглянул тут один — все бы простил (ведь это она на мое красноречие повелась, на мой юмор и мою страсть) и не устроил бы ей это же­стокое испытание. Сама виновата.

От имени брата назначил ей свидание тоже на Баррикадной. В назначенное время расположился в «Кофемании» и послал SMSку с приглашением зайти в кафе в левый зал для курящих, где я за пальмой заказал столик. Сел спиной к двери, нахлобучил шляпу, поднял воротник. Вскоре послышались легкие шаги, на мое плечо легла рука Natashы — пружина ловушки захлопнулась.

— Здравствуй, дорогая! — сказал я, разворачиваясь. — Твой кофе совсем остыл...

Трех месяцев на роман хватило; что ж, спасибо за мелкий жемчуг и — прощай.

Тренькнул звоночек: ко мне в компьютер заглянула Хрупкая фарфоровая кукла, в которую очень хочется играть, но очень страшно разбить и обидеть, поэтому играют с ней во все игры нежно и заботливо…. И она всегда будет послушно принадлежать только Вам (из анкеты).

Ей прикольно, и ее улыбнуло, два самых ненавистных с точки зрения моей идиосинкразии слова умудрилась вместить в одну фразу. Камилла, сорок пять, со следами многочисленных разочарований на лице, сообщала, что ищет того, кто нужен мне, из тех, кому нужна я, профессия менеджер, дети живут отдельно, спонсоров не ищет и не хочет им быть, машина «шевроле», интересы кулинария и путешествия, художник шилов, писатель донцова, кошка пуська и кобель джони, ненавидит передачу «Поле чудес» и джинсы «антиформ». Состояние духа в настоящий момент: Живет в ней сразу все в одной: и стерва с ангель­ской душой, и неприступность в море страсти, и тонкий ум с нежаждой власти, и вредность в ней, как неизбежность! Она — безудержная нежность... Теперь понятно мне и вам... Она не всяким по зубам...

Вступил в обмен посланиями, настраиваясь на волну кошки пуськи и писательницы донцовой; после двух-трех фраз Камилла замолчала, переваривая мои витиеватости. Не получается у меня с камиллами. Как ни стараюсь мимикрировать, вычисляют сразу, то ли выбор слов, то ли приветливость отпугивает… Взаимоотношения полов — странная замкнутая система, настроенная на сигналы вербальные и цветовые, где все так важно и значимо, какие слова в каком порядке, призвуки, паузы, полутона, голосовые гармоники, цветы, стихи, фотоснимки, кино-вино, природа-погода… Этот механизм отбора свой — чужой встроен в каждого, и коды впечатаны в матрицу. Юная женщина сотворена наполовину из будущего ребенка, наполовину из облаков, неба и грез о будущем этого ребенка, а зрелая и пере — из ошметков всего, что осталось. Женский поиск непредсказуем и обращен на объекты, вызывающие недоумение: ну вот что такого в слащавом Томе Крузе или безликом Бекхэме? Кто мне объяснит — ну?

Не думал, что это случайное интернет-знакомство выльется в продолжительный роман. В ползущей через экран так называемой мордоленте девушка на качелях — зовут Алина, соломенный сноп волос, взгляд по-детски открытый, ясный, губы яркие, четко очерченные, крупный сексапил, зовущие и одновременно удерживающие на расстоянии, такая в них заключена классическая правильность, очень взрослые губы, тонкие пальцы на веревках качелей.

Тут что-то случилось со мной...

Смотрю и не могу оторваться.

Глухая ночь, дождь за окном, осенняя промозглая хмурь и слякоть, и эта летняя девушка на качелях с пегой собакой на опушке, волосы соломенные, блондинка, она крашеная блондинка… Или от природы такая? Вот бы узнать.

Пишу: Алина, чем вы занимаетесь, если не секрет? Что любите делать в свободное время?..

Отвечает:

— Я закончила Институт культуры. Долго работала библиографом…Что касается свободного времени — тут по-разному. Люблю сайт стихи.ру, как развелась (в мае), увлеклась не на шутку — даже страничку свою сделала, люблю природу, люблю нашу русскую деревню (у меня домик в Тверской области), родители пожилые, так что стараюсь уделять им побольше времени, недавно вот решила не экономить на театре — очень приподнимает настроение, хотя тут не всегда угадаешь с репертуаром...

Сижу над полученным посланием и очаровываюсь — все так ясно и хорошо, так прекрасно видно во все четыре стороны. Читаю и греюсь у неправильных словооборотов, ошибок, лишних запятых… Женщина, тридцать пять. По сути — девушка, восторженная, ребячливая, открытая, ясная. Чего только не напридумаешь глухой осенней ночью, когда дождь за окном, одиночество в сети, прерываемое журчанием модема и треньканьем почтового ящика, куда одно за другим залетают письма Алины.

— Посмотрел вашу страничку, чудные фотографии, чудный домик в твер­ской деревне... Как называется ваша деревня?

— Деревня называется Сосновка. До Волги пять км пешком, ближайший городок — Селижарово. Десять лет назад мои подруги, ошалев от просторов местных и тишины, купили в нескольких близлежащих деревнях домики, подтянули и других подруг, восстановили собственными силами церковь в деревне Степаново, брали благословение, находили спонсоров. Сейчас там идут службы, свой приход, батюшка постоянный, но сколько было битв! Приход — пять человек местных и пятнадцать москвичей-дачников, так что ежемесячно батюшке на зарплату сдаем деньги. Геологи, учителя, физики, художники, почти все с университетским образованием, творческие, глубокие, интереснейшие личности — это место принимает не всех, а именно таких. Поскольку все в этом мире неслучайно, я подумала, а вдруг Вы нашли из огромного числа женщин меня, чтобы узнать об этом нашем чудном месте…

Ну как отнестись вот к этому:

…Поскольку все в этом мире неслучайно, я подумала, а вдруг Вы нашли из огромного числа женщин меня…

Да, я тоже верил в неслучайность, тоже ждал и надеялся, что меня какая-нибудь купринская Олеся поманит и поведет за собою, поведет без оглядки на прошлое, настоящее, все вперед и вперед в тверские дремучие леса, чтоб только трава ложилась под ногами и пятки босые девичьи сверкали в сумерках, платье полотняное простое, косы вразброс, одуваны с ромашками в волосах, венок на Ивана Купалу, прыгай через огонь, чтоб очиститься от грехов и начать все с новой страницы, с волшебной ундиной взявшись за руки…

— Как вы смотрите, Алина, если я приглашу вас в зоопарк? Вы давно были в зоопарке?

— Тысячу лет не была. С удовольствием приму ваше приглашение…

Когда я увидел Алину, сходящую с лестницы эскалатора, вдруг установилась тишина, как перед грозой или началом концерта, когда палочка дирижера, постучав о пюпитр, взмыла в воздух и застыла, дожидаясь тишины абсолютной… Материализация виртуального образа — всегда волнующий момент, может быть, самый главный, самый мною любимый. Последний звук погас где-то в глубине зала, как свеча на сквозняке, невидимая рука отвела подернутый рябью воздух. Мне показалось, рядом с ней все какие-то тусклые, грубоватые. Увидев и узнав меня, она заулыбалась так, что у меня внутри что-то дрогнуло. И зачем ей понадобился немолодой неврастеник с бронхитом и двумя плохо прижившимися зубными имплантами...

Заготовленная фраза завязла в имплантах:

— Блондинка впервые в жизни спустилась по эскалатору в метро и воскликнула: «Так вот ты какое, Подмосковье!..». Это не про вас?..

Вежливо посмеялась. Зубы хорошие, и волосы свои, хотя кто их знает, этих современных блондинок из метро, с перегруженных эскалаторов, из натурального, похожего на ад в часы пик Подмосковья. Двигалась она легко, точно, красиво. Неловкость сковывала нас в первые минуты, на каждом шагу мы должны были осторожно напоминать себе и друг другу, почему мы встретились, почему здесь и почему именно мы.