Три века Яна Амоса Коменского

Оксеншёрна утомлен, встреча близится к концу, и Ян Амос спешит сказать самое главное. Переговоры в Мюнстере и Оснабрюке идут полным ходом. Отныне в руках его светлости будущее Чехии. Неужто, принеся такие неслыханные жертвы, чешский народ не выстрадал столь естественного права, принадлежащего ему искони, как государственная самостоятельность, великодушно обещанная его светлостью, равно как и свобода вероисповедания? Дарование этих прав было бы величайшей исторической справедливостью, христианнейшим актом, снова возвращающим многострадальный народ чешский как равного собрата в семью европейских народов. Имя же государственного мужа, осуществившего это великое деяние, будет сиять в веках, с благоговением произноситься потомками. Оксеншёрна слушает с непроницаемым лицом. На прощание он слегка наклоняет голову, как бы подтверждая свои прежние обещания. Со смешанным чувством надежды и смутной тревоги покидает Коменский покои канцлера. Впереди аудиенция у королевы.

В отличие от Оксеншёрны, королева по-прежнему любезна и расположена к Яну Амосу. Снова с живейшим интересом расспрашивает она о пансофических работах и просит поспешить с их завершением, а затем предлагает переехать в Швецию. Присутствовавший при этом де Геер говорит, что готов выплачивать Коменскому стипендию.

— Хочешь? — спрашивает королева.

— Сейчас это невозможно, — отвечает Ян Амос.

Королева не настаивает. Благосклонно выслушивает она напоминание и просьбу одновременно о решении чешского вопроса, которую с волнением произносит Коменский.

В ее глазах он прочитывает сочувствие, но сумеет ли она в случае необходимости проявить твердость?

Двухчасовая аудиенция закончена. Королева, как и в первый раз, милостиво протягивает руку для поцелуя. Выйдя из дворца, Коменский уже думает о возвращении в Эльблонг. Теперь Яна Амоса тяготит каждый лишний день, проведенный в Стокгольме, но не так-то просто освободиться от захлестнувших его забот и дел. И все же в конце октября он отплывает из Швеции.

Эльблонг встречает Коменского нескончаемым дождем. Зябко, мутно, беспросветно. Увидя родные лица, он чувствует облегчение: как трудна была разлука! И вдруг острая тоска по Моравии охватывает Яна Амоса. Неужто он никогда больше не увидит ее? Неужто после стольких мук Чехия не станет свободной? Мысли о ведущихся переговорах в Мюнстере и Оснабрюке ни на минуту не оставляют его. В Эльблонг доходят разноречивые слухи, а сведения, которым можно доверять, чрезвычайно скупы и неутешительны. И все же ничего другого не остается, как ждать и надеяться. Ян Амос не в силах повлиять на ход переговоров. Все, что он мог, сделал. Ради этого он живет здесь, вдали от братьев, ради этого много лет, не зная ни отдыха, ни срока, трудится, как на галере, понукаемый окриками из Швеции, терпит нужду, обиды. И лишь надежда увидеть родину свободной да горячая, заставляющая учащенно биться сердце мысль, что, завершив «Всеобщий совет», он укажет человечеству путь к миру, ко всеобщему благоденствию, дают ему силы жить.

Тянутся дни, похожие один на другой, нескончаемые, как серый шелестящий дождь. Коменский лихорадочно работает. Он спешит окончательно завершить «Новейший метод преподавания языков». С этим сочинением в первую очередь связано выполнение обязательств перед шведами, освобождение от рабских оков, которое даст ему возможность целиком отдаться «Всеобщему совету».

Однако продолжаются наветы на Коменского некоторых шведских и немецких епископов, обвиняющих его в кальвинизме. К тому же Ян Амос получает из Швеции письма, как он заметил, «содержащие громы и молнии», де Геер теряет к нему доверие и отказывает в материальной поддержке...

Нужда хватает за горло. Пребывание в Эльблонге с каждым днем становится тягостней. Но Ян Амос продолжает упорно трудиться: что бы ни происходило, он обязан как можно скорей рассчитаться со шведами. Снова зима приносит с собой тусклые холодные рассветы в выстуженном за ночь доме, долгие ночи, когда за окном беснуются северные ветры и на столе колеблется пламя светильника. Ухудшается состояние Доротеи. Она не жалуется, но Ян Амос чувствует, каких усилий стоит ей каждый шаг. От холода и сырости — ибо не всегда удается в доме поддерживать тепло — у Яна Амоса обостряются боли в суставах. Доротея втихомолку отмечает каждый прожитый день — он как небольшое выигранное сражение, еще один шаг на пути к теплу, к новой жизни...

Проходит, наконец, и эта мучительная зима. И когда в один прекрасный день дерево под окном Яна Амоса покрывается нежно-зелеными клейкими листочками, а легкий утренний ветер несет с собой запахи оживающей земли, Ян Амос чувствует, что самое трудное позади. Зиму они пережили. Теперь он может и оглянуться назад: многолетние труды почти завершены, в начале лета учебники будут отданы в печать. Теперь он может и решить, куда переезжать, так как жизнь в Эльблонге лишается всякого смысла.

Коменский раздумывает, советуется с Доротеей. Почитатели и друзья давно зовут его в Голландию, обещая обеспеченное существование, возможность спокойной работы. Предложение более чем заманчиво: наконец-то без спешки и заботы о куске хлеба он сможет сосредоточиться на «Всеобщем совете», на пансофических трудах. Но все настойчивее звучат просьбы братьев из Польши вернуться, чтобы в это трудное время быть рядом с ними. Ведь епископы братьев Юрий Эрастус и Лаврентий Юстинус умерли, а третий — близкий друг Коменского Павел Фабриций тяжело болен.

Итак, на одну чашу весов как бы ложится спокойная жизнь, любимый труд, а на другую — долг перед братьями, чувство общей исторической и человеческой судьбы. И, как всегда, долг побеждает все другие доводы, усталость, болезнь. Ян Амос выбирает Лешно.

Глава десятая. И ВСЕ-ТАКИ — ЖИТЬ И БОРОТЬСЯ!

Лешно, 24 августа 1648 года. Скорбный этот день навсегда останется в памяти Коменского. Умирает Доротея. С заострившимся лицом, с закрытыми глазами лежит она на кровати, с которой так и не встала с тех пор, как они приехали из Эльблонга. Ян Амос держит ее холодную руку, вслушивается в ее дыхание — оно почти неразличимо, — вглядывается в лицо, такое родное и уже изменившееся, на которое близкая смерть уже наложила свою печать. А он помнит это лицо молодым, полным жизни, с сияющими глазами, каким оно было в ту далекую весну, когда с поручениями от общины она приходила к нему в лесную избушку у клопотского леса и, бывало, смеясь рассказывала, как ей удалось скрыться от пьяных солдат. Помнит прогулку в лесу, когда он спросил, не хотела ли бы она связать свою судьбу с его горестной судьбой. Ни секунды не раздумывая, она ответила «да» и добавила, глядя ему в глаза, что сделает все, чтобы и он нашел свое счастье.

— Тогда обопрись на мою руку, — сказал он, — эта рука никогда не оставит тебя, так мы и будем идти, поддерживая друг друга, пока живы...

И вот Дорота уходит... Ян Амос смотрит на ее лицо: какие тяжкие годы она прожила — изгнание, бедность, опасности, одиночество, бесконечные зимние вечера, холодные тревожные ночи... Но ни разу он не слышал от нее ни единой жалобы, ни единого упрека. Она растила детей, вела дом, стараясь сводить концы с концами, и еще помогала другим, находила для нуждающихся и кусок хлеба, и доброе слово. У нее было великое мужество и великое терпение. Она умела ждать и никогда не теряла надежды, что увидит Чехию свободной, а вот не дождалась...

— Ну, жизнь моя, силы мои, перейдите в нее, перейдите, — говорил Ян Амос, держа холодную руку Доротеи, и так было сильно это желание, что ему показалось: рука еще шевельнулась, а веки дрогнули.

Из ее горла вместе с дыханием вырвался хрип, и он услышал, даже не услышал — почувствовал, как ее губы произнесли:

— Ян...

Его имя было последним прощанием Доротеи с этой жизнью, ее последним приветом...

Когда тело покойной было предано земле и Ян Амос в сопровождении трех дочерей и маленького сына Даниила вернулся в опустевший дом и сел за стол в свое кресло, дети не узнали отца — так изменился он за те страшные сутки, которые прошли со смерти матери. Волосы его поседели, взгляд потух, как бы ушел в себя, лицо и вся фигура словно окаменели. Несколько часов просидел он неподвижно, подперев голову руками, и ни дочери, ни даже Даниил не решились потревожить отца в этом его молчаливом отчаянии...

Но прошел этот день. Прошел и следующий за ним. Спешит время, увлекает людей за собой. Время приносит перемены, оно требует действия и решений, и тот, кто не отзывается на его голос, рискует остаться в одиночестве. Коменский погружен в дела общины. Он спокоен, неторопливо беседует с молодыми людьми, которые готовятся в различные университеты, с женщинами и мужчинами, приходящими к нему за советом. Никто не знает, какого внутреннего напряжения стоит ему это спокойствие. Только глаза, ставшие сухими, выдают его горе.

Спешит время. Ощущение близящихся перемен словно витает в воздухе. Солнечный сентябрь в Лешно сменяется хмурыми октябрьскими дождями. Обыватели сидят по своим углам, но лешновские братья, как никогда прежде, ищут встреч друг с другом, чтобы обсудить новые известия с полей сражений. Шведы упорно осаждают Прагу, она вот-вот падет. Французские войска повсюду одерживают победы. Наступили решающие дни — это ясно всем. И хотя война проиграна Габсбургами и могущество их основательно подорвано, все же силы империи окончательно не исчерпаны, поэтому там, в Вестфалии, — Мюнстере и Оснабрюке, — на переговорах о заключении мира вот уже три года идет самый настоящий торг. Что дадут европейским странам эти переговоры? Как решится судьба Чехии?

Слухи ходят разные. Из уст в уста передаются в Лешно слова могущественного Оксеншёрны, будто протестанты, в том числе братья, повсюду в Европе станут после заключения мира полноправными гражданами своих стран. А затем приходит другая новость: якобы послы Фердинанда III решительно отклонили попытки шведов начать разговор о Чехии. К этому добавляют, что император по чешскому вопросу твердо придерживается политики своего отца и на все предложения отвечает категорическим отказом. Достанет ли у шведов твердости и упорства, чтобы выполнить обещания, данные Чехии?

Размышляя над этим, Коменский вспоминает свои беседы с канцлером. Оксеншёрна давал многократно обещания настоять на справедливом решении чешского вопроса и никогда не отказывался от них. Но Ян Амос уже знает, как может меняться настроение этого циничного политика, готового без особого разбора поверить инсинуациям и ложным слухам, когда это отвечает каким-то его расчетам. И Ян Амос хорошо помнил, каким ледяным блеском вспыхивали его глаза, когда Оксеншёрна говорил о могуществе Швеции и ее притязании на роль великой державы. Этой цели канцлер будет добиваться всеми силами и ради нее поступится чем угодно, даже своим словом. Мысль эта, всегда тревожившая Яна Амоса, сейчас возникает с новой силой, словно, затаившись, она ждала момента, когда придет ее время. Но ведь речь идет о судьбе целого народа, отвечал на свои сомнения Ян Амос, неужели одно это сознание не преисполняет Оксеншёрну чувством исторической ответственности?

Ночами Коменский ходит по своей комнате. Его мучает бессонница. Работа валится из рук. Со смертью Дороты дом опустел, из него словно вынули живую душу, и теперь он разрушается: то где-то тихонько треснет, то раздастся звук, похожий не то на вздох, не то на стон.

Каким-то непостижимым глубинным образом мысли о Доротее переплетаются в сознании Яна Амоса с раздумьями о будущем родины. Ведь Дорота была ее живой частицей. В ее судьбе борца, изгнанницы, матери и жены, в ее мужестве и терпении, в ее любящей, самоотверженной душе отразилась судьба и душа родины. И не оторвать их друг от друга. И вот Дороты нет. Но есть ли это горестный знак того, что вместе с Доротой погибла и последняя надежда и уже не восстать, не подняться из пепла его несчастной родине?

Ян Амос ходит из угла в угол, останавливается и снова шагает, шагает — иногда до самого рассвета. Те, что видели Коменского днем, сейчас с трудом бы его узнали: отрешенный, как бы углубленный в себя взгляд, обострившиеся черты лица. Тени от колеблющегося огонька светильника подчеркивают худобу щек, морщины на лбу. Яну Амосу необходимы эти часы одиноких раздумий, когда обнажается душа и он предъявляет себе суровый счет, ибо свое горе мешает ему видеть страдания других. Ему необходима эта суровая и горькая самоисповедь, чтобы одержать победу над собой, над своей скорбью и снова обрести силы для борьбы...

В первые дни ноября приходит радостная весть: война окончена, мир заключен! Долгожданный мир! Лешновские братья ликуют. Им еще не известны доподлинные статьи Вестфальского мира, подписанного 24 октября — благословенный день! — но как бы то ни было, а Габсбурги повержены, и, значит, императорские солдаты больше не будут хозяйничать в Чехии, издеваться над людьми, вытаптывать поля, сжигать жилища, грабить, значит, близок час, когда все они смогут вернуться на родину, чтобы заново отстраивать свой общий дом. Всеобщая радость кружит головы, рождает новые планы. Люди собираются, делятся мечтами — все, все кажется им достижимым в эти первые счастливые минуты!

Проходит несколько дней, проходит хмель всеобщего ликования, и все настойчивее возникает вопрос: что же именно в условиях заключенного мира сказано о Чехии? И вот начинают просачиваться слухи, но странным образом в них ничего не говорится о Чехии. Что это должно означать? Какой это признак — хороший, дурной?

Коменский узнает правду одним из первых. Да, Габсбурги повержены, и произошел новый дележ Европы, соответствующий изменившейся в ходе войны расстановке сил. Планы Оксеншёрны осуществились. Действительно, Балтийское море шведы превратили в шведское озеро, а устья почти всех судоходных рек Северной Германии оказались под их контролем. Получила свое и Франция. Увеличили свои владения немецкие князья — курфюрст Бранденбурга, властители Мекленбурга, Гессен-Касселя, Саксонии. За баварским герцогом был признан титул курфюрста. Протестанты повсюду получили свободу вероисповедания и равные гражданские права. Разумеется, это относилось лишь к государям и властителям: чья страна, того и вера.

А Чехия? Ее просто предали. Забыты все обещания, которые давали восставшим чехам Швеция, Франция, Англия, забыты все жертвы, понесенные чехами в борьбе с Габсбургами, все усилия народа, его муки и страдания. Уничтожение десятков городов, сотен сел, уменьшение населения более чем на четверть! Вытоптанные поля, одичание людей, вынужденных скрываться в лесах, эпидемии. Все, все было забыто! Страна по-прежнему осталась под властью Габсбургов. Вестфальский мир сохранил их права в чешских землях в том же виде, какими они были установлены после белогорского поражения. Даруя свободу исповедания протестантам — кальвинистам и лютеранам, — о чешских братьях не вспомнили, даже не позаботились о том, чтобы дать возможность изгнанникам вернуться на родину. «Чья страна, того и вера», — и, значит, Чехия, снова оставшаяся под властью чужеземных Габсбургов, рьяных фанатичных католиков, должна исповедовать католицизм, с которым в живой памяти народа были связаны кровавые расправы Тридцатилетней войны, угнетение и бесправие в годы относительного мира.

Снова и снова, не веря своим глазам, перечитывает Коменский кратко изложенные условия Вестфальского мира, которые передал ему правитель Лешно, прибавив, желая смягчить удар, что будут еще добавления, что окончательное утверждение мирного договора еще предстоит и состоится, как поговаривают, в Нюрнберге.

Ян Амос потрясен. Так обмануть, так предать! Есть ли предел человеческой подлости, цинизму и коварству политиков! Обречь на духовное одичание и вымирание целый народ, понесший такие неслыханные потери во имя победы над габсбургской тиранией! Нарушить собственные обещания, предстать перед историей лжецами и предателями! Неужто погибнет народ чешский, его язык, песни, культура — все, что веками создавалось, копилось, береглось и передавалось из поколения в поколение! Неужто изгнанники, живущие на чужбине одной надеждой, не увидят больше своей милой родины — ни они, ни их дети и внуки?

Коменский не находит себе места. Трагедия народа — это и его трагедия, крах всей жизни. Под свежим впечатлением прочитанного он теряет способность спокойно размышлять. Возмущение и скорбь переполняют его. И он должен их высказать — во имя правды и справедливости, во имя достоинства народа чешского! В этом состоянии Ян Амос садится за письмо к Оксеншёрне. Он пишет не останавливаясь, как это бывает с ним в часы творческого озарения. В начале письма он напоминает Оксеншёрне его многочисленные обещания, и вот — все забыто, народ чешский брошен на произвол судьбы! Справедливо ли, что чехи, которые жертвовали собой, чтобы предостеречь и спасти всех других, пали и никто не протянет им руку помощи? Двадцать лет со дня изгнания, терпя бедствия, с горячей надеждой следили они за далекой звездой вольности, и теперь, едва замерцал ее бледный свет, она закатилась! Земля чешская остается в габсбургском рабстве, а ее лучшие сыновья обречены и дальше на скитания в чужих землях... Европа презрела справедливость. Погнавшись за покоем, она забыла о своих обещаниях, о чести, о долге...

Письмо написано и наутро отправлено. Вряд ли оно что-либо изменит. Надежда, что в Оксеншёрне может заговорить совесть, слишком слаба, но в любом случае он, Ян Амос Коменский, должен был сказать правду в лицо. Этого требовало его сердце, его честь.

Проходит время, и условия Вестфальского мира в главном для них, в том что касается Чехии, становятся известными братьям в Лешно. Глубокое уныние охватывает всю общину. У многих опускаются руки. Находятся и слабодушные — они готовы отступиться от установлений, которые строго соблюдались поколениями братьев, даже разорвать свою связь с общиной. Они устали жить без надежды, без будущего, в вечном изгнании.

В эти тяжелые дни многие люди приходят к Коменскому. И как это уже бывало, поддерживая их словом и делом, вселяя в них надежду и мужество, Ян Амос обретает силы, необходимые ему самому, чтобы преодолеть свои страдания и выстоять, — ведь на них всех лежит общая ответственность за жизнь будущих поколений. Ян Амос знает, какие могучие духовные силы заложены в человеке, и верит, что братья победят отчаяние. Он продолжает заботиться о школе, занимается с юношами, которые готовятся в университеты, посещает семьи нуждающихся. Он живет так, словно надежда на будущее не потеряна. На школьных советах и собраниях синода Ян Амос настойчиво выступает за укрепление дисциплины, пошатнувшейся от разочарования и сомнений, охвативших братьев. В это трудное время, говорит он, дисциплина особенно необходима, чтобы сохранить общину, которая в течение веков в дни горя и несчастий, преследовавших многострадальный народ чешский, была прибежищем, спасением, несла свет истины, защищала честь и достоинство людей, готовила детей к будущей жизни. Голос Коменского звучит твердо, но сильнее слова действует пример его поведения, обаяние и нравственная сила его личности, вызывающая стремление стать лучше, чище, мужественнее. Как важно, когда рядом живет человек, к которому тянется сердце, человек, уже одним тем, что он есть, не дающий угаснуть вере в людей, в жизнь, в лучшее будущее!

Бывает, что Коменский возвращается домой к вечеру. Усталость как бы углубляет морщины на лице, сгибает спину, когда он тяжело опускается в свое кресло, но в глазах словно еще живет прошедший день со всем его шумом, хлопотами, встречами. И дочери уже знают: лишь потом, после ужина, после беседы за столом погаснут его глаза и, оставшись один, отец долго будет сидеть неподвижно, устремив остановившийся взгляд в пространство...

В эти месяцы, отдав в печать дидактические сочинения и, таким образом, окончательно выполнив обязательства перед шведами, Коменский спешно готовит для издания рукопись польского священника Яна Ласицкого «История братьев». Книга должна как можно скорее выйти в свет, чтобы те, кого одолели сомнения, смогли бы почерпнуть из нее силы для борьбы. Пусть узнают, что бывали периоды, когда преследования братьев доходили до крайней степени ожесточения, но каждый раз община находила в себе силы, чтобы противостоять мраку, сохранить себя и передать грядущим поколениям надежду и свет.

Ян Амос размышляет о пути света — пути истины, справедливости. Наперекор всему, наперекор обстоятельствам — он верит в это — свет развеет мрак. Люди познают истину. Его «Всеобщий совет об исправлении дел человеческих» должен открыть всем глаза. Как могучее ветвистое дерево, разрастается вверх и вширь это огромное, всеобъемлющее сочинение, призванное спасти человечество. Коменский не оставляет эту рукопись ни на один день. Каждая страница радует его сердце. С волнением Ян Амос видит, как его замысел, и самому порой казавшийся фантастическим ввиду его громадности, обретает плоть, становится реальностью.

Условия Вестфальского мира, позорное предательство Чехии снова подтвердили его глубокое убеждение, которому он следует всю жизнь: исправление мира возможно лишь через исправление человека. Да, лишь человек, с помощью знаний и опыта овладевший действительностью, может преобразовать полный зла и насилия мир. и само преобразование должно быть делом всех и каждого в отдельности — лишь тогда оно может осуществиться.

Эту мысль обо всех, участвующих в совете об исправлении дел человеческих (а не только лиц выдающихся), он вынесет в Панегерсии — всеобщем пробуждении — в заголовок III главы в виде вопроса, а главу начнет так: «К вам обращаюсь, все причастные вместе со мной человеческой природе и гнетущим ее бедам! Давайте вместе рассмотрим состояние мира, повсюду тонущего во зле, вместе ужаснемся, вместе восплачем о неизменно повторяющихся, а вернее, постоянных и страшных разорениях мира — или лучше посоветуемся о том, как помочь делу, если только можно ему помочь!» И, как бы отвечая на сомнения читателя, Ян Амос продолжает: «Никто не думай о себе так дурно и низко, чтобы не считать себя достойным войти в совет о всеобщем спасении; никто не предавайся гордому отчаянию и не гнушайся выслушивать чужие советы и прибавлять к ним свои». Он выразил то, что хотел. И так, проникая в сердце каждым словом, должен разворачиваться весь труд. Ведь его цель не только учить, советовать, но и ободрять, привлечь к совету других, давать надежду.

Переделывая, добиваясь ясности, простоты, Ян Амос как бы беседует с читателем, убеждает, внушает ему веру в себя, выслушивает возражения и силой своих доводов опровергает их: «Сперва все кажется несбыточной мечтой, но нет! Ведь, если мы не можем собраться все в одно место телесно (да и не надо), нас соединят духовная общность, обмен взаимными посланиями и само это солнце, ежедневно пробегающее по всему кругу земель от одних к другим и всем равно дающее возможность совершения полезных дел».

Да, солнце, перед которым все равны, ибо оно одинаково светит всем, соединяет всех, — ведь природа у людей одна! Впечатления последних месяцев в Лешно, заполненных общением с братьями, как бы концентрируются, отливаются в точные слова, яркие образы. Коменский пишет новые главы, расширяет прежние. Решительно, без колебаний, зачеркивает он посвящение «Всеобщего совета», которое в первом варианте было обращено к «могущественной тройке североевропейских государств, Польше, Швеции и Великобритании, а через их руки — ко всем королевствам и королям, государям и государствам христианских земель». Эти руки — и Швеция, и Англия — предали Чехию! Он должен обращаться прямо к «роду человеческому, и прежде всего ученым, верующим и власть имущим Европы», как у него и сказано, а вместо зачеркнутой «могущественной тройки» написать другое: «Светочи Европы, ученые, благочестивые, высокие мужи, приветствую вас!» Так будет справедливо — приветствовать тех, кому он передает свой факел, чтобы они несли его дальше.

Этот факел должен светить всем. Снова Коменский обращается к Пампедии — всеобщему обучению и воспитанию людей. Пампедия — его любимое детище, ядро «Всеобщего совета», ибо без исправления человека через обучение и воспитание нельзя исправить мир. Пампедия охватит всю жизнь человека, дабы, постоянно обучаясь и нравственно совершенствуясь, он постиг «все необходимое для достойной жизни и достойной смерти».

«...Первое наше желание в том, чтобы до полноты человечности были развиты не отдельные, или немногие, или многие люди, а все и каждый, молодые и старики, богатые и бедные, знатные и незнатные, мужчины и женщины — словом, каждый, кому было суждено родиться человеком, чтобы в конце концов весь род человеческий пришел к культуре независимо от возраста, сословия, пола и народности». И если каждый человек осознает себя составной частью человечества (а для этого он должен изучить, понять, полюбить, уметь делать то же самое, что и любой другой человек в любом месте земли), тогда не будет войн, междоусобиц и люди сумеют создать новый мир, новое общество, основанное на отношениях равноправия и дружбы между народами и между людьми.

И как всегда бывает, растет сочинение, меняется и автор, ведь в процессе работы автор открывает новое, ранее ему неведомое, творит новую действительность, и она как бы в благодарность обогащает его. И порой Яну Амосу кажется, что, идя по той дороге, которую он прокладывает человечеству, и сам становится мудрее, дальше видит и с каждым шагом силы не убывают, а, наоборот, прибавляются.

Январь 1650 года. В Нюрнберге окончательно утверждается Вестфальский мир. В него внесены подробные уточнения и дополнения, касающиеся изменения границ государств и прав стран-победительниц на отдельные города, но относительно Чехии все остается неизменным. Она отдана под власть Габсбургов, следовательно, ей отказано и в свободе вероисповедания. Развеялись последние надежды. Предательство, подтвержденное и при зрелом размышлении, почти полтора года спустя после первого подписания мирного договора, становится вдвойне тягостнее, вдвойне отвратительнее.

Беспросветная ночь опустилась над чешской землей на многие годы, может быть, на века. Ян Амос физически ощущает эту тьму. Мрак в душе. Мрак вокруг — ведь и предательство черного цвета. Уныние охватывает братьев. Что им делать дальше? Может ли существовать община без надежды на будущее?

Теперь эти вопросы прочитываются в глазах каждого, с кем встречается Коменский. И он испытывает глубокую потребность найти ответы на них — ведь иначе нельзя жить. А ответив для себя, поделиться ими со всеми. Но как их найти? Доводы разума молчат. Еще раньше, размышляя о будущем, он обращался к общине, как к хранительнице духа народа, называя ее мысленно матерью. Это было привычно. Но когда умерла Дорота, образ матери в его сознании как бы ожил, обрел конкретные дорогие черты. Ведь и Дорота была матерью, и не только своих детей — она страдала, видя, какие беды терпят изгнанники, и, покуда хватало сил, помогала нуждающимся. Сердце ее было полно любви и горя — сердце страдающей матери.

Ян Амос не мог забыть прощальные слова, сказанные До- ротой детям в свой смертный час: «Любите друг друга, помогайте бедствующим, будьте добрыми и терпеливыми, не забывайте о нашей родине. Я верю, вы еще увидите ее...» И для Коменского эти слова умирающей жены и друга стали ответом на мучительные вопросы, которые поставила перед всеми братьями жизнь. Первые недели после ее смерти горе словно парализовало волю Яна Амоса, но память и сердце сохранили эти слова. Теперь они возвратились, наполненные новым, значительным смыслом. И сама Дорота как бы слилась с образом Матери-общины.

Воображение уже рисовало Яну Амосу картину: умирает Мать-община и зовет к себе детей, чтобы проститься с ними и передать свое завещание. Она утешает одних, ободряет других, наставляет сомневающихся, убеждает опомниться отступников. Она завещает единство, скромность, дисциплину, терпение. Народу своему она оставляет драгоценное наследие, которое просит беречь как зеницу ока, — любовь к правде, заботу о родном языке и о воспитании молодежи, ее будущем...

Необыкновенно быстро, словно на одном дыхании, рождается это сочинение. Мысли и чувства Коменского свободно изливаются на бумагу. Личное справляется с общим, глубокое лирическое самовыражение — со страстью проповедника. Горестную повесть поведал Ян Амос, так и назвавший ее «Завещание умирающей Матери-общины братской», — но смириться с ее смертью он не может. Надежда в его душе побеждает печаль и уныние, и Ян Амос находит заключительные слова, которые вскоре будут передаваться из уст в уста и станут заповедью грядущих поколений: «...Верю, что после урагана гнева власть над делами твоими вернется в твои руки, о народ чешский!»

Сочинение завершено. Оно помогло Коменскому преодолеть душевный кризис и стало, как это уже было не раз, событием в духовной жизни братьев.

В Лешно между тем идут совещания. Что сказать, что предложить братьям? Большинство считает (это мнение высказывается и в письмах из других мест), что необходимо созвать представителей общин братства, существующих в Польше, Пруссии, Силезии, Венгрии, чтобы сообща принять решение, как же им быть. Лешновский синод так и поступает — рассылает послания, и вот на исходе зимы отовсюду, где живут изгнанники, съезжаются в Лешно видные люди общин. Лишь братья из Венгрии никого не прислали, ссылаясь на старость и болезни своих руководителей, которым трудно преодолеть некороткий зимний путь. Они просили посетить их, сообщить, какое будет принято решение, выслушать их мнение.

Посланцы братьев сообщают новые сведения о закулисной стороне политических событий, которые привели к новой расстановке сил в Европе. Предательство имперских князей и Оксеншёрны предстает во всей гнусности. Оказывается, после смерти шведского короля Густава Адольфа и «зимнего короля» Фридриха Пфальцского имперские протестантские князья с целью совместных действий создали особый совет во Франкфурте-на-Майне и сделали председателем канцлера Оксеншёрну. Чешские государственные деятели, живущие в большинстве своем в изгнании в Мейсене, послали к этому совету торжественное посольство, дабы заручиться его защитой (восемь магнатов, восемь рыцарей и столько же из мещанского сословия). Князья и Оксеншёрна дали им обещания — и не только устные, но и подтвержденные грамотой, заверенной имперской печатью, — что Чехии, как видному члену империи, должны быть в любом случае возвращены ее свободы, независимо от того, окончится ли война победой оружия или мирными переговорами. И вот итог: забыты обещания, забыта грамота. Что же стоит слово, подпись, печать сильных мира сего?

Что должны в этом случае предпринять братья? Отказаться от надежд на будущее и слиться с другими народами и церквями? А священникам, следовательно, распустить консисторию, предоставив каждого собственной совести и собственной судьбе? Или оставить все по-старому? Но это значит — обречь людей на новые испытания, без срока, без надежды. Посланцы общин совещаются. Говорят с болью — иного на таком совете, где решается судьба братьев, быть не может. Все понимают: сказанное здесь слово отзовется на будущих поколениях. Многие видные люди, бывшие на родине покровителями общины, связанные с нею из рода в род, горячо возражают тем, кто высказывает сомнение в необходимости сохранения общины. Разрушить то, что в самые трудные времена свято берег народ чешский? Нет, наоборот! Надо укрепить слабеющую дисциплину, вместо почивших епископов поставить других, могущих поднять дух братьев, и так поступать впредь, завещая общее дело потомкам нашим.

Мысли эти на разные лады повторяются во многих речах, и становится ясно, что они отвечают настроению большинства. Сохранение общины с ее демократическим духом особенно важно — и об этом здесь не забывают — и для простых людей, ремесленников, крестьян. Если они лишатся моральной и материальной поддержки общины, то окажутся в положении еще более тяжелом — в тисках нужды, без духовной опоры, без надежды на обучение детей...

Решение принято. Община остается. Как молитву, повторяют, запоминают, записывают, чтобы передать другим, слова Коменского: «...Верю и я богу, верю, что после урагана гнева власть над делами твоими вернется в твои руки, о народ чешский!» Слова эти согревают душу, они необходимы, как глоток воды истомленному жаждой путнику, как соприкосновение с вечно живой родиной. Бывает, важные исторические решения в слове поэта обретают второе дыхание, вторую жизнь.

Коменский становится епископом чешских братьев, и синод поручает ему поехать к братьям в Венгрию, объявить о решении сохранить общину, а затем по своему усмотрению выбрать (если будет в этом необходимость) новых старейшин, укрепить дисциплину и порядок, вдохнуть в растерявшихся людей новую жизнь. Да и сами братья в Венгрии, среди которых у Коменского было много друзей и знакомых, бежавших из Моравии, настойчиво звали именно его. К этому прибавилось еще одно обстоятельство: он получил приглашение приехать в Венгрию для консультаций по вопросам школьного дела и пансофических изысканий от семиградского князя Сигизмунда Ракоци,[113] младшего брата государя Трансильвании. К княжескому приглашению было приложено соответствующее письмо ректора школы в Шарош-Патаке Яна Толная, друга Гартлиба.

В марте Коменский отправился в путь. Но прежде он позаботился, чтобы оставить семью под присмотром верного человека. Ян Амос вступает в третий брак с Яной Гаюсовой, дочерью чешского священника из Тына, нашедшего приют в Голландии. Яна Гаюсова самоотверженно берет на себя заботы о семье. В трудной жизни Коменского, человека необыкновенного — Яна это понимает, — она хочет стать его верным другом и надежной опорой. (Вскоре обе старшие дочери Яна Амоса выходят замуж: Альжбета за молодого друга Коменского Пьера Фигула. Дорота Христина — за Яна Молитора, сына священника в Пухове.)

Во время поездки в Венгрию Коменский снова со всей полнотой ощущает, какая великая сила заложена в духовном единении. В Скалице — первом венгерском городе возле моравской границы, где издавна существует община моравских изгнанников, — Коменского торжественно встречают. Имя знаменитого земляка здесь произносят с любовью. Среди простых людей, среди священников, вельмож и шляхтичей он находит знакомых и друзей молодости по Пшерову, по Фульнеку... Всматриваясь в их лица, которые каждое на свой манер обточило время, оставив неизгладимые меты пережитого, Ян Амос с грустью, но и с гордостью думает о том, как сурово обошлась с ними жизнь, как трудна была дорога. Но они сумели пройти ее, не отступаясь от заветов отцов, потому что чувствовали силу и помощь рядом идущих. Ян Амос не может наговориться с друзьями.

Воспоминания, когда один перебивает другого, сменяются молчанием. Тяжкие мысли, от которых никуда не уйти, как бы сами собой врываются и в прошлое, в молодость...

Но вот собирается совет старейшин, на котором присутствуют многие съехавшиеся в Скалице влиятельные члены общины. Ян Амос рассказывает о положении дела, излагает решение лешненского синода и спрашивает мнение старейшин. Оно единодушно и полностью совпадает с лешненским решением. Коменский беседует со священниками, именем синода утверждает епископом в Скалице Яна Ходниция, избранного еще раньше голосованием. Миссия его не окончена. Вместе с Яном Ходницием, взявшимся сопровождать Яна Амоса, ему предстоит посетить в разных городах Венгрии братьев, живущих в изгнании, повсюду словом своим и авторитетом общины укрепляя единство и дисциплину.

Поездка была плодотворной, но очень утомительной, и в конце ее Коменский усомнился, не отложить ли ему свидание с Сигизмундом Ракоци? В Лешно его ожидали неоконченные труды... Однако братья, с которыми он встречался на своем пути, настойчиво просили его не менять прежнего намерения: ведь они жили во владениях князей Ракоци и пользовались их покровительством. Отказ Коменского посетить Сигизмунда, возвращение с половины пути может обидеть его. А расположив к себе князя, Ян Амос сумеет помогать изгнанникам. На посещении Шарош-Патака настаивает и Ян Ходниций. Снова его миссия священника братства и педагога сливается с миссией политика. Да, он не принадлежит себе. Но не это ли чувство общности судьбы с братьями наполняет его жизнь особым смыслом, дает ему силы для борьбы?

До Шарош-Патака остается примерно девять дней пути. Коменский крайне устал. Весенние ветры пронизывают до костей. Особенно тягостны ночи на постоялых дворах. Комнаты попадаются сырые. К утру, когда уходит тепло, Яна Амоса начинает лихорадить, ноют суставы. А солнце с каждым днем светит ярче, вокруг все зеленеет, и чем ближе они к Шарош-Патаку, тем живее окрестные долины с силуэтами лесистых холмов, синеющих на горизонте, со вспаханными полями, над которыми поднимается беловатый парок, напоминают цветущую Моравию... Городок они увидели неожиданно. Когда дорога поднялась вверх, горы как бы расступились — и открылись дома в окружении деревьев, а чуть в стороне над ними показался красивый замок из желтого камня, окаймленный синеющей рекой.

Коменский был принят Сигизмундом Ракоци в первый же день приезда. Молодой князь, увлекающийся физикой и астрономией, производит на Коменского хорошее впечатление. Он любезен, образован, полон желания способствовать просвещению и просит Яна Амоса, учебники которого приняты во всем мире, по своей системе преобразовать обучение в шарош-патакской гимназии. Беседа их продолжается от обеда до ужина, Сигизмунд покорен широтой ума и глубокими познаниями Коменского во всех областях знания, каких они касались в своем разговоре. В заключение он настоятельно просит Яна Амоса остаться в Венгрии навсегда.

От Сигизмунда Яна Амоса провожают в покои княгини-матери Сузаны, вдовы князя Георга, участвовавшего в Тридцатилетней войне на стороне антигабсбургской коалиции. Мечтающая о просвещении венгерского народа, обескровленного в беспрерывных войнах с турецкими завоевателями, о приобщении его к передовой европейской культуре, она встречает Коменского, как знаменитого педагога, способного осуществить ее планы. Эта просвещенная женщина проникается к Коменскому глубочайшим доверием, восхищается его личностью. Это доверие не смогут поколебать противники Коменского, в которых здесь, как, впрочем, и в других местах, не будет недостатка.

Пока же он окружен всеобщим почтительным вниманием. Самые знатные люди из окружения княгини и князя ищут с ним встреч. Княгиня ласкова и щедра, не забывает и о людях, сопровождавших Коменского. Просьбу сына она подкрепляет новыми доводами, рисуя богатые перспективы для педагогической и просветительской деятельности Коменского, которому будет предоставлено все, чего он пожелает. Целые дни Ян Амос проводит в увлекательных беседах с княгиней и Сигизмундом. В конце концов, склоняясь к тому, чтобы принять их предложение, он говорит, что не волен распоряжаться собой — все должна решить община, а кроме того, есть у него и обязательства (также по желанию братьев) перед де Геером. Княгиня Сузана уверена, что эти препятствия можно преодолеть. Она обратится к общине в Польше с просьбой разрешить Коменскому поселиться в Шарош-Патаке, а князь Сигизмунд — к де Гееру, чтобы договориться об освобождении от обязательств.

Что оставалось делать? Отворачиваться от людей, всегда оказывавших братьям покровительство, от тех, кто стремился к просвещению и на этом пути видел в нем своего наставника? Коменский соглашается, с тем, однако, что его отпустит община и освободит де Геер. Перед отъездом Коменскому вручается пригласительный лист, заверенный княжескими печатями, в котором оговариваются условия его пребывания. Ракоци щедры. Ему назначается хорошее жалованье. Столь же щедро оделив Коменского деньгами на дорогу, княгиня и ее сын дают ему верхового провожатого до самого Лешно, чтобы в случае нужды узнать к нему дорогу и охранять его в пути.

В Лешно Коменский отчитывается перед общиной. Он передает послания от многих церквей, проповедников и от княгини. Главный итог его поездки — община существует, живет, борется. Снова, как и прежде, братья едины перед лицом несчастий и готовы стойко перенести новые испытания. Успех его миссии превосходит все ожидания. Он необыкновенно важен и для поддержания духа братьев. Что же касается отъезда в Венгрию, было решено подождать ответа де Геера, который, скорее всего, освободит его: во-первых, ему трудно будет отказать князю Сигизмунду Ракоци; во-вторых, он пойдет навстречу и самому Коменскому, которому не только покровительствует, но и считает его своим другом.

Уехать... Опять оставить близких, оставить в Лешно братство, давно уже ставшее его второй семьей? А что его ждет в Венгрии? Одиночество? Да, это так. Но кто знает, возможно, именно там ему удастся осуществить свою давнюю мечту — построить новую пансофическую школу, которая станет прообразом школ будущего. Понимая, что удача может прийти лишь в том случае, если она будет хорошо подготовлена, Коменский ставит перед Ракоци условия. Прежде всего высокая по тем временам плата учителям, затем стипендия для бедных способных студентов (несколько мест, в том числе и для юношей, из лешненского братства). Со временем Ян Амос надеется получить и типографию для печатания учебников. Княгиня и молодой князь согласны на все.

Проходит месяц, другой. Покровитель Коменского молчит. Дважды в течение лета Ракоци посылает верхового в Лешно за Коменским. С нетерпением ждут они его приезда. Отказывать уже невозможно без риска лишиться благосклонности Сигизмунда к братьям, живущим в Венгрии, и община отпускает Яна Амоса — пока временно, надеясь, что за зиму он сумеет поставить учебное дело в Шарош-Патаке. Таков и наказ: ехать одному, без семьи, вернуться к весне.

Ян Амос пишет де Гееру еще одно письмо, в котором уверяет, что все происходит не по его воле. Де Геер не должен гневаться, ведь и в Венгрии Коменский будет делать то, что отвечает достойным уважения стремлениям де Геера. Простившись с семьей и братьями, Ян Амос в сопровождении своего верного друга и ученика Пьера Фигула поздней осенью вместе с проводником, присланным княгиней и князем, отправляется в путь.

Впереди была неизвестность. Как солдат долга и совести, Коменский снова вступал в бой, чтобы на деле доказать справедливость истин, которые он утверждал.

Глава одиннадцатая. БУДЬ СЛАВЕН ШАРОШ-ПАТАК!

В первые же дни приезда в Шарош-Патак Коменский почувствовал, как ему будет трудно. Вокруг него создалась атмосфера настороженного любопытства. Разговоры о его фантастических педагогических возможностях будоражили воображение обывателей. Видимо, многие всерьез полагали: стоит ему только приняться за дело, как дворянские недоросли в мгновение ока превратятся в образованных молодых людей, перед которыми откроются разнообразные пути к блестящей карьере. Знатные господа, не стесняясь, торопят Коменского: им кажется, что каждый прошедший день — это упущенная возможность. Нетерпение Ян Амос читает даже в глазах коллег — учителей и кураторов школы. Их шестеро, в числе кураторов личный советник княгини ведущий проповедник шарош-патакской церкви Андрей из Клобусиц и сам ректор Ян Толнай, горячо ратовавший за приезд Коменского.

Однако Ян Амос не спешит с открытием школ, ведь успех будет во многом зависеть от степени подготовленности; он требует, чтобы все латинские учебники имели венгерские тексты, и следит за их печатанием в типографии; ему удается настоять, чтобы были названы наблюдатели и каждое его действие фиксировалось в протоколах. Он как бы ставил небывалый эксперимент, который должен был доказать жизненность его педагогической системы.

Осторожность и неторопливость Коменского вызывают раздражение, пересуды: если он действительно способен творить чудеса наподобие волшебника, как о том твердит молва, то чего же медлить? Может быть, таким образом он поднимает себе цену? Нетерпение растет, а вместе с ним и ожидание чуда. Ян Амос отдает себе отчет, в какой сложной психологической ситуации он оказался. Виною тому не только нелепые слухи и легенды, которыми окружено его имя, но прежде всего необразованность самих дворян. Вот им-то, вместе с тем и всем другим, либо искренно заблуждающимся, либо упорствующим, он должен объяснить, что же такое воспитание человека, каковы его цели, средства достижения этих целей, каких следует ждать результатов и почему воспитание должно быть делом не одного педагога, будь он хоть семи пядей во лбу, но и семьи, и всего общества.

Случай для этого представляется — на открытии школы, согласно традиции, он произнесет речь. Заранее Ян Амос начинает работать над этой речью, которая постепенно вырастает в целый философско-педагогический трактат, ведь по существу он должен кратко и ясно изложить свои педагогические воззрения и внушить всем присутствующим веру не в чудеса — нет! — а в способности человека путем воспитания и образования достигнуть идеала, ибо все необходимые для этого качества заложены в нем самой природой, и цель образования заключается в том, чтобы бережно, умело взрастить их и довести до степени совершенства. Именно эту мысль как основополагающую следует прежде всего развернуть в речи, которую он так и назовет: «О развитии природных дарований».

Но у присутствующих может возникнуть вопрос: каков же этот идеал человека, личности? Какие именно дарованные ему природой свойства следует культивировать и развивать? «Образованные люди, — записывает Коменский, — суть истинные люди, т. е. человечные по своим нравам...» Это главное, пункт первый. Но что это за нравы, что считать человечным? Сравнивая для наглядности людей образованных с варварами, то есть людьми необразованными, он нарисует широкую картину нравов и взаимоотношений людей в образованном народе, «где все служат друг другу, каждый на своем месте выполняет то, что полезно ему и другим». Это будет картина нового идеального общества, основанного на равенстве и справедливости, разумном распределении труда, на законах, обязательных для всех, и личной свободе. Общества, где процветают искусство, наука и ремесла, где каждый являет собой гуманную, духовно богатую личность, а все вместе — счастливый, единый в своих устремлениях народ. Путь к нему — воспитание и образование человека.

Показав, что дает каждому народу образование, поднимающее его на высшие ступени процветания духовной и материальной культуры, он укажет средства, ведущие к достижению цели образования, и раскроет его содержание, отвечающее потребностям жизни. В заключение он произнесет слова, ободряющие венгров в их благом начинании, и повторит, что образование нужно для всех и заниматься им должно все общество. Он обратится ко всем присутствующим — к власть имущим, к профессорам и учителям, к ученикам.

24 ноября 1650 года на торжественном открытии в шарош-патакской гимназии новых двух классов в присутствии многочисленной публики, знати, уважаемых граждан, должностных лиц и общественности Коменский произносит эту речь. Ее гуманистический и демократический пафос, смелость и новизна педагогических взглядов, искренность тона и необычная эмоциональность производят на слушателей большое впечатление.

Однако далеко не всем она приходится по душе. Кое-кто из высокопоставленных дворян раздосадован, возмущен. Так вот к чему призывает этот новоявленный педагогический мессия — ко всеобщему образованию! Он не делает различия между благородными отпрысками знатных семей и детьми простонародья! Он осмеливается утверждать, что, независимо от происхождения, все, будь то высокородные дворяне или мужики, в равной мере наделены природой качествами, которые делают людей «маленькими богами». Сыновья наших кучеров, лакеев, смердов — «маленькие боги»? Да, к тому же он и не обещает быстрого результата. Похоже на то, что и не стремится к тому, чтобы в краткие сроки обучить юных дворян латыни и всему прочему необходимому для почетной службы при дворах государей. А вместо этого рассказывает сказки об обществе, которого никогда не существовало и не может существовать, ибо не было и не будет сплошь образованного народа. В противном случае кто же будет делать черную работу?

Речь, вдохновившая сторонников широкого просвещения, вызвала раздражение других и дала пищу для новых кривотолков и пересудов. Четырьмя днями позже, 28 ноября, перед началом занятий Коменский произносит вторую речь — «Об искусном пользовании книгами — первейшим инструментом развития природных дарований». С воодушевлением, которое передается ученикам, Ян Амос говорит о книгах: «Словно задушевные друзья, они охотно беседуют с нами и, искренне, без обмана рассказывая по нашему желанию о чем угодно, учат нас, наставляют, ободряют, утешают и как бы зримо являют нам самые далекие от наших глаз вещи. О дивное могущество книг, их величие и чуть ли не божественная сила!»

Ян Амос не только передает свою любовь к книгам, стремясь воспламенить ею своих учеников, он призывает учителей учить, как надо работать с книгами, делится своим опытом, дает советы и рекомендации. Он учит и различать книги, говоря, что надо читать прежде книги реальные, нежели наполненные пустыми словами, то есть те, что толкуют о вещах, нужных для жизни. Гимн Коменского книгам — это гимн человеческой мудрости, культуре, знаниям, постоянному стремлению к совершенствованию. Тем, кому не понравилась первая речь, вторая добавила масла в огонь. Коменский старается не замечать ни разговоров за спиной, ни косых взглядов. Он целиком отдается школьной работе. Пока он пользуется благосклонностью князя и княгини-матери, никто из недоброжелателей и прямых завистников не смеет открыто поднять против него голос.

Занимаясь школьными делами, Коменский одновременно работает над новым сочинением, которому суждено занять видное место среди его трудов. Уже из одного названия, если привести его полностью, очевидно, с какой целью пишется этот педагогический трактат: «Пансофическая школа, то есть школа всеобщей мудрости, — и затем более мелким шрифтом, — учреждение которой было желательно уже многие годы у всех народов и которая теперь под покровительством сиятельного господина Сигизмунда Ракоци счастливо призвана к жизни у Венгров в Шарош-Патаке в 1651 году спасения нашего». Чтобы построить такую школу на практике, Коменский в своем трактате создает проект этой новой пансофической школы второй ступени, дающей полное среднее образование. Он подробно разрабатывает все вопросы организации и работы школы, обосновывает ее цели и задачи, последовательно раскрывает содержание, методы и формы обучения, выдвигает требования к учителям и ученикам. Он предусматривает все, каждую мелочь, могущую иметь практическое значение. Коменский хочет, чтобы не осталось никаких сомнений, чтобы с полной верой в реальность проекта все принялись за дело.

Однако явные и скрытые противодействия Коменскому возрастают. Его противниками становятся даже кое-кто из кураторов школы, в ком он видел своих единомышленников, и среди них ректор школы сам Ян Толнай! И все-таки Ян Амос не сдается, хотя каждый следующий шаг дается со все большим напряжением. Открытую оппозицию среди некоторых влиятельных лиц родовитого дворянства вызывает, например, его требование предоставить равные права на обучение в школе мальчикам и девочкам, всем детям, независимо от происхождения. Совсем другого ждали они от Коменского! Невиданная раньше школа отпугивает демократизмом, новым духом обучения и воспитания, побуждающим учеников — и в их числе детей простонародья! — самостоятельно мыслить, ощущать свое человеческое достоинство! Во всем этом мерещится крамола, даже некая скрытая угроза.

Атмосфера недоброжелательства, сопротивление ректора школы Яна Толная и некоторых учителей заставляют Коменского думать об отъезде. К тому же прошел почти год пребывания в Шарош-Патаке, и Ян Амос получил напоминание из Лешно о возвращении. Он решает уехать и обращается с этой просьбой к Сигизмунду Ракоци. Но молодой князь не хочет об этом и слышать. Предстоит его свадьба с Генриеттой Пфальцской, дочерью последнего чешского короля, и он желает, чтобы венчал их только Коменский.

Бракосочетание состоялось в июне 1651 года. Глядя на Генриетту, стоящую перед ним рядом с Сигизмундом, Коменский вспоминает такой же солнечный летний день тридцать два года назад, когда ее отец Фридрих Пфальцский короновался в Праге, а он сам, молодой, полный сил и надежд, шел в рядах торжественной процессии, со всех сторон несся колокольный звон и толпа пражан приветствовала их радостными криками... Кто мог тогда предположить, что чехи вскоре потерпят это ужасное поражение под Белой Горой, которое ввергнет народ в пучину страданий и бедствий на целые десятилетия, а Фридрих, спасаясь паническим бегством, трусливо примет все условия победителей? Процарствовав лишь одну зиму, он и остался в народной памяти «зимним королем». Может быть, молодой Сигизмунд Ракоци, беря в жены дочь последнего чешского короля, так и не сумевшего вернуть себе власть, осуществит его миссию и явится спасителем чешского народа? С этой мыслью Ян Амос соединяет руки жениха и невесты.

Но надеждам Коменского не дано осуществиться: Сигизмунд не склонен бороться за чешскую корону. Молодому князю, влюбленному в свою жену, довольно богатств и власти, принадлежащим ему по праву рождения, он упивается своим счастьем и ни о чем ином не помышляет. Увы, счастье его кратковременно: через три месяца супружеской жизни от болезни Генриетта умирает. Сигизмунд неутешен. Об освободительном походе в Чехию он не желает и думать, а еще через несколько месяцев от эпидемии оспы, охватившей все княжество, погибает и он сам. А вместе с ним хоть и слабая, но все-таки реальная надежда на близкое освобождение Чехии.