Три века Яна Амоса Коменского

— Нет, нет, Ян Амос! Это я должна благодарить тебя!.. Иоанн, — поворачивается она к советнику, стоящему за ее спиной, — усади же, наконец, почтенного философа. Я хочу о многом расспросить его.

Маттие приглашает жестом Яна Амоса сесть на золоченую банкетку, стоящую у стены, тут же для королевы появляется кресло, и она, удобно устроившись, задает свой первый вопрос о планах будущих работ Коменского.

Ян Амос рассказывает о Пансофии, ее целях. Христина умеет внимательно слушать. Коменский чувствует, что она заинтересована, в ее высказываниях проявляется природный ум и начитанность, редкостная для столь юной девушки. Коменский испытывает к ней симпатию и доверие, это чувство усиливается и тем, что она дочь отважного короля Густава Адольфа, погибшего в сражении с войсками Фердинанда. Ян Амос делится с ней своими опасениями: как-то примут его, чешского протестанта, шведские священники и ученые?

— В Швеции никто не станет мешать твоей деятельности, — отвечает королева. — Учебник твой хорошо известен, и наши учителя и священники будут приветствовать твои усилия.

— Твоя деятельность, Ян Амос, — добавляет советник, — очень важна для нас... Однако, — Маттие делает небольшую паузу, — ее успех будет зависеть от канцлера Оксеншёрны. Мой добрый совет: постарайся расположить его к себе.

Опять Оксеншёрна! «Орел Севера», «душа Швеции», «человек, значащий для страны больше, чем ее короли». Со всех сторон Ян Амос слышит, как превозносят этого деятеля, стоящего у руля правления государства, одни с почтением, даже со страхом, другие с восхищением. Кто же он на самом деле: диктатор, просвещенный правитель, великий честолюбец?

Звонкий голос королевы Христины прерывает его мысль:

— Советую тебе, Ян Амос, прислушаться к Маттие, я неоднократно убеждалась в его предусмотрительности. — Королева улыбается. — Что же касается нас, то мы... — Она выпрямляется в кресле, принимая царственную осанку, хотя глаза ее по-прежнему озорно блестят. — То мы готовы всегда оказать тебе нашу королевскую милость. — Словно подтверждая свои слова, королева протягивает Коменскому руку для поцелуя.

Канцлер Оксеншёрна принимает Коменского не в своей официальной резиденции, а у себя дома, в библиотеке. Он без церемоний усаживает Коменского в глубокое кресло, сам же предпочитает прохаживаться по просторной, устланной ковром комнате.

Канцлеру за шестьдесят, но он подвижен, походка его легка, уверенна. На лице с глубокими морщинами вдоль щек, окаймленном седеющей бородой, кажутся неожиданными светлые, полные жизни глаза. Взгляд их необыкновенно изменчив: проницательный, пытающийся схватить невысказанные мысли собеседника, ироничный, вспыхивающий раздражением, победный, как бы ставящий точку в споре.

Оксеншёрна начинает разговор о книгах Коменского. Он читал не только «Открытую дверь языков», но и «Физику» («превосходный, единственный в своем роде учебник»), и затем «Предвестник Пансофии». Эта книга, заявляет канцлер, свидетельство благородного направления мыслей и всеобъемлющих знаний автора. Лично он, Аксель Оксеншёрна, прочитал ее с большим удовольствием. Ян Амос благодарит за столь щедрую похвалу его скромных трудов. Но, как и следует из названия, добавляет он, «Предвестник Пансофии» действительно всего лишь предвестник. А он мечтает о Пансофии полной. Какую великую роль она смогла бы сыграть в объединении народов, в утверждении разума и справедливости в отношениях между людьми и странами! С увлечением Коменский раскрывает свой замысел, говорит о том, что сделано, о накопленных материалах, о написанных главах. Эту работу необходимо продолжить. Если бы ему дали двух-трех толковых помощников, то, может быть, через три-четыре года он смог бы в первом приближении завершить начатое. Не следует забывать, что работа эта и после первого издания Пансофии будет продолжаться, привлекая к себе все новые силы, ибо бесконечно познание, открывающее все новые тайны природы. Успехи науки прибавляют блага, дарованные природой, несказанно приумножают всеобщее достояние человечества.

Канцлер кивает головой. Ему понятен благородный энтузиазм Коменского. Однако он политик, обязанный думать о близкой, конкретной пользе для государства.

— Война в Европе подходит к концу, — вещает Оксеншёрна, расхаживая по комнате. — После возобновления нашего союза с Францией ее войска начали активные военные действия. Франция сумела привлечь к войне против Фердинанда Голландию, Мантую, Савойю, Венецию. В Каталонии и Португалии, как вы знаете, произошло восстание против испанских Габсбургов. Но это еще не все. Продолжая политику своего предшественника Бетлена Габора, правитель Трансильвании Георгий Ракоци,[111] наш верный союзник, уже объявил войну Фердинанду. В Северной Германии и на Рейне наши шведские войска под командованием победоносных генералов Банера и Торстенсона наносят сокрушительные удары имперским армиям.

Да, война, по существу, проиграна Габсбургами, — продолжает канцлер, — недалек час, когда Швеция утвердится на Балтике, получит новые территории в Померании, новые города. Мы будем контролировать устья великих немецких рек Одера, Везера, Эльбы и, следовательно, распоряжаться всей торговлей севера и запада Европы. Но мы не собираемся, подобно Габсбургам, узурпировать власть, — спохватился Оксеншёрна. — Мы за свободное развитие государств! Могущественная Швеция станет оплотом мирного развития и равновесия в Европе. Чтобы нести свою миссию в мир, нам нужны не только крепости и корабли, но и образованные люди, совершенные школы, реформированные и построенные по твоим проектам, Ян Амос! Не Пансофия с ее безбрежными устремлениями, а школы с реальной программой. — Аксель Оксеншёрна остановился возле Коменского и устремил на него твердый взгляд.

— Господин канцлер, — ответил Ян Амос, выдержав этот взгляд, — обрисовав картину послевоенной Европы, вы ничего не сказали о моей несчастной родине. А она на грани полного уничтожения. Неужели, первой начав войну с Габсбургами, самоотверженно сражаясь вот уже двадцать третий год, понеся в этой войне неслыханные жертвы, народ чешский не заслужил свободы и справедливого решения своей судьбы?

— О, разумеется, заслужил! Коалиция держав, которая сбросит иго Габсбургов, вернет Чехии самостоятельность, свободу вероисповедания и все былые привилегии ее сословий. Народ чешский сам решит свою судьбу. Твою тревогу я понимаю и разделяю. Могу заявить со всей искренностью, что я, так же как и господин де Геер, сочувствую чехам, которые более всех других пострадали от тирании Габсбургов. Швеция знает и помнит о тяжелой участи изгнанников, близких нам по духу чешских братьев. Ныне мы намерены оказывать им помощь в больших, чем прежде, размерах.

Коменский молча слушает. Он прекрасно понимает, о чем здесь не говорится прямо, но что имеется в виду. Помощь общине будет не в малой степени зависеть и от его позиции, от его сговорчивости. Если он согласится на условия шведов, займется тем, что их интересует, то и Оксеншёрна, и де Геер будут добрее к чешским изгнанникам. Что ж, он потому и принял предложение шведов, что они воюют против Габсбургов и могут помочь чехам — сейчас и в будущем. И все-таки надо постараться убедить Оксеншёрну, что Пансофия — не пустая мечта, что работа над ней принесет и Швеции, и всему человечеству реальную пользу.

— Я убежден, — продолжает Оксеншёрна, — что существующие школы никуда не годятся. В методах обучения есть что-то насильственное, однако в чем причина и каким способом ее можно устранить, я не знаю. Всюду, где я бывал, я обсуждал с учеными этот вопрос, но никто не мог рассеять мои сомнения. В конце концов мне называют Вольфганга Ратке. — Канцлер останавливается возле Коменского и закладывает руки за спину. — Я разыскал этого ученого. И что же? Он предлагает мне прочитать том своих «Наблюдений». Я это сделал, и мне показалось, что пороки школ он вскрывает в общем хорошо, но средства, которые он предлагает для их устранения, меня не удовлетворили, твои совсем иного сорта — они соответствуют всем требованиям в этой области... — Канцлер прерывает себя, взглядывает на часы, спохватывается, приносит извинения: у него неотложные дела. Он провожает Коменского до дверей и назначает встречу на завтра.

Во вторую встречу канцлер начинает сразу о деле. Без обиняков предлагает он Коменскому возглавить переустройство школ в Шведском королевстве. Регенты королевства избрали для этой цели его, Яна Амоса Коменского, торжественно заявляет Оксеншёрна. Дал свое согласие и епископ.

— Но это так неожиданно, — отвечает Ян Амос.

— Твои дидактические правила прекрасно обоснованы, — продолжает Оксеншёрна, — а учебники твои выше всяких похвал.

— Но без разрешения общины я ничего не могу обещать.

— Разрешение мы получим, — парирует Оксеншёрна.

— Но я обещал свое сотрудничество в Англии, как только там обстановка станет спокойнее.

Канцлер чуть усмехается:

— Там еще лет десять не будет покоя.

Коменский раздумывает. Оксеншёрна, слегка подняв брови, ждет. Ян Амос говорит, что он должен откровенно высказать свои опасения.

— Конечно, — кивает головой канцлер, — конечно.

— Ясновельможный господин, взять на себя преобразование школ всего королевства для иностранца — дело опасное, чреватое завистью. Лучше вот что: пусть будет выбран из вашего народа один или несколько человек, которые несли бы это бремя на своих плечах. Я же обещаю, что буду делиться всем, что уже найдено и что будет дано найти в этой области в результате размышлений.

— Значит, все-таки ты к нам придешь, чтобы быть с нами! — восклицает Оксеншёрна. — Пожалуй, будет разумно, — добавляет он, — если ты сосредоточишь свои силы на дидактических сочинениях. Я говорю о новых учебниках. Без них мы не тронемся с места.

Разговор продолжался до обеда. Канцлер неохотно отпускает Коменского, уславливаясь с ним о продолжении беседы утром следующего дня.

Оставшись один, Коменский подводит первые итоги. Ясно, что идея Пансофии чужда этому политику. Улучшение нравов, объединение людей с помощью знания кажутся ему химерой. Убедить его в обратном, по-видимому, невозможно. А отказаться от сотрудничества со шведами Ян Амос не имеет права: на помощь шведов рассчитывает община, а после победы над Габсбургами они смогут оказать влияние на решение чешского вопроса. Да, согласившись на предложение Оксеншёрны, он поступил правильно.

Утром все повторяется: Аксель Оксеншёрна рассыпается в любезностях, хотя его проницательные глаза, как всегда, остаются холодноватыми.

— Итак, в главном мы договорились, — резюмирует канцлер. Он делает паузу и уже другим, доверительным тоном продолжает: — Меня просил де Геер уговорить тебя переехать к нам, он готов на свои средства содержать ученых мужей, которых ты привезешь с собой. И он заслуживает похвалы за то, что, как примерный гражданин (ибо получил у нас дворянство), жаждет для своей второй родины той славы, которую может принести новая деятельность. Пламя, которое ты зажжешь, должно разгореться. От нас пойдет свет, который охватит Европу. Но я, уважая твои обстоятельства, напишу де Гееру, чтобы он больше не настаивал. Но прошу тебя, поселись недалеко от нас, переезжай жить в Пруссию или Померанию, дабы мы могли призвать тебя всегда, когда это будет нужно.

К такому предложению Коменский готов. Он называет Торунь, Гданьск. Канцлер рекомендует Эльблонг: этот польский город, где живет и много немцев, пока принадлежит Швеции.

— Это очаровательное, спокойное, подходящее для твоих занятий место, — продолжает он, — в магистрате большинство мужи ученые, тебе не будет недоставать их благосклонности. В религии они беспристрастны.

Что ж, у Коменского нет возражений против Эльблонга. Оксеншёрна удовлетворен. И теперь, когда деловые вопросы решены, Оксеншёрна предлагает продолжить разговор о Пансофии. Вещь эта очень серьезная, говорит канцлер, ибо он, как и Коменский, полагает, что лишь в условиях мира возможно торжество добра и справедливости. Но наступит ли время, когда не будет борьбы и противоречий?

— Мне кажется, — говорит Оксеншёрна, стараясь по выражению лица Яна Амоса проникнуть в его мысли, — что ты веришь в какой-то просвещенный, благочестивый, миролюбивый и, как говорят, золотой век. Это так?

— Да, так, ясновельможный господин, — отвечает Коменский, — верую.

— Умоляю тебя, как человека ученого и богослова, скажи мне, ты говоришь серьезно или шутишь?

— Будь проклят тот, кто бы посмел в таком важном деле шутить. — Коменский произносит каждое слово спокойно и твердо.

— Мы, сидящие у кормила событий, — говорит Оксеншёрна,— наблюдаем ежедневно, как легко и по сколь ничтожным причинам возникают споры, а возникнув, как нелегко они улаживаются. Следовательно, ныне, когда все на свете находится в крайнем противоречии, откуда у тебя надежда на столь всеобъемлющее примирение? Власть имущие добровольно не откажутся от своих прав и борьбы. Поэтому Пансофия не может принести мир. Его возможно лишь завоевать, да и то весьма далекий от золотого века!

— И все-таки, — отвечает Ян Амос, — человечество, сколько себя помнит, искало и другой путь. Путь братства и единения. Во все времена находились люди, которые вступали на него и вели за собой других. Их призыв всегда находил отклик, ибо в человеческой душе живут идеи справедливости и милосердия, иначе как могли бы люди отличать добро от зла? И чем иначе объяснить, что, пройдя через многие войны, люди еще сохранили человеческий облик? Но семена добра в человеческой душе надо оберегать, взращивать. Этой способностью обладает знание, обогащающее душу и разум, так как приобщает человека к тайнам бытия, приближает к постижению смысла существования.

— Ты меня не убедил. — Канцлер слегка наклоняется к Коменскому, холодок в глазах его растаял. — Да, не убедил, но беседа с тобой была интересна. Ты прав, добро привлекательно, и хорошо, что есть такие мужи, как ты. Полагаю, что так на эти вещи никто другой до сих пор не смотрел; иди же дальше по этому пути. Тогда мы достигнем, наконец, соглашения либо будет ясно, что надежды нет... — Неожиданно он выпрямляется, как бы освобождаясь от минутной слабости и снова становясь твердым, как и полагается канцлеру: — Пока же будем реформировать школы. Здесь мы сходимся. Это прежде всего.

Коменский удивлен неожиданной метаморфозой, происшедшей на его глазах с Оксеншёрной. На мгновение человек заглушил в нем голос политика, но перемена была поистине мимолетна. По-прежнему он останется прежде всего канцлером, ибо, как никто другой, знает, что нужно для вящей пользы государства. А стоит ему усомниться в своем знании, как тотчас же сработает механизм власти и выбросит его из своей орбиты. Удивительна эта таинственная сила государства, создающая типы нужных ему людей!

— Итак, мы обо всем договорились, — завершает беседу Оксеншёрна.

Он еще раз повторяет, что ничем другим, кроме составления учебников и методик, в первую очередь для изучения латинского языка, Коменский не должен заниматься. Никаких поручений из Лешно, никакого научного обмена с английскими пансофистами. На прощанье Оксеншёрна вручает Коменскому собственноручно написанное рекомендательное письмо, адресованное де Гееру. Таким образом всесильный канцлер как бы берет знаменитого ученого под свое покровительство.

Проводив Яна Амоса до дверей, Оксеншёрна опускается в кресло. Что ж, он может быть собой доволен. А к тому же и сам философ с его глубокой верой в добро и правду ему симпатичен. От знаменитого педагога действительно исходит какая-то непонятная сила. Да, такие люди, как Ян Амос, нужны, но их деятельность нужно направлять. Мысль эта как бы поставила точку в размышлениях. С Коменским он поступил мудро и дальновидно. Прекрасный день. Прекрасный вечер. Есть от чего прийти в хорошее расположение духа.

***

Вернувшись в Норчёпинг, Ян Амос рассказывает де Гееру о своих беседах с королевой и канцлером и вручает ему рекомендательное письмо Оксеншёрны. Де Геер удивлен: канцлер дорожит каждой минутой, разговаривает с людьми в присутствии секретаря, которому немедля диктует распоряжения, а тут встречается с Коменским три дня подряд, пишет собственноручно длинное рекомендательное письмо, — поистине удивительно! С интересом читает де Геер это письмо, в котором Оксеншёрна воздает должное учености и личным качествам знаменитого философа. Однако, прося де Геера о всемерном содействии Коменскому, канцлер ясно говорит об обязательствах, взятых на себя философом. Оксеншёрна подчеркивает, что они должны неукоснительно выполняться.

Итак, Коменского ждет Эльблонг. Судно, которое отправляется туда, только что пришло из Ливонии, разгружается и должно простоять в Норчёпинге несколько дней. В ожидании его Ян Амос и де Геер совершают прогулки. Письмо канцлера сыграло свою роль: де Геер предлагает оплатить расходы, связанные с пребыванием в Эльблонге не только Коменского с семьей, но и его сотрудников. Он расспрашивает о судьбе братьев, рассеянных по Европе. Коменский представляет список проповедников, вдов и сирот, находящихся в Польше и в Венгрии; не соизволит ли де Геер распространить христианскую любовь и великодушную щедрость и на этих несчастных людей? Пусть часть того, продолжает Ян Амос, что предназначено его коллегам, идет в помощь просящим.

— Не будем смешивать это, — говорит де Геер, — пусть каждое дело будет отдельно! Тебе и твоим сотрудникам я дам то, что обещал, а тем каждый год буду посылать тысячу талеров до тех пор, пока тебя оставят при этом деле. Половина пусть достанется тем, которые живут в Польше, половина — тем, кто в Венгрии. Я напишу письмо, чтобы тебя отпустили, а ты передашь его с подарками.

Коменский, таким образом, оказывается как бы заложником. Но об этом он не думает. Ради помощи нуждающимся братьям он готов трудиться без отдыха от зари до зари. И поэтому Ян Амос преисполнен к де Гееру горячей благодарности. С присущей ему отзывчивостью на добро воздает он де Гееру должное. А его покровитель, прощаясь с ним, считает не лишним еще раз повторить условия, выдвинутые Оксеншёрной. Вероятно, тогда же, перед отъездом в Эльблонг, Коменский занес их в свой дневник: «1. Чтобы я, отложив на время общенаучные работы, посвятил себя целиком окончанию дидактических сочинений. 2 Чтобы я не изменял совету, который мне дали насчет Эльблонга. 3. Чтобы в компаньоны своих трудов я предпочитал брать старательных молодых людей, а не зрелых мужей с семьями, ибо молодых легче уволить, если бы вдруг какой-то из них не годился». Де Геер, как и свойственно деловым людям, оказывается предусмотрительным. Он хочет, чтобы его деньги тратились с максимальной пользой.

Собираясь в дорогу, Коменский с надеждой смотрит в будущее. С ним будет его семья, ассистенты, и, может быть, судьба подарит ему несколько лет спокойного труда в этом тихом городке, пока Чехия не станет свободной.

Глава девятая. МОЛНИЯ В НОЧИ

Эльблонг, издавна отстаивавший свою независимость в боях с немецкими рыцарями, не обманул ожиданий Коменского. Город был красив и живописно расположен. Там царила атмосфера терпимости. Священникам различных направлений запрещалось восстанавливать верующих друг против друга — этому научила их постоянная борьба с общим врагом.

Городской магистрат радушно встречает Коменского. Старейшины обещают всемерную поддержку. Член магистрата Кой, куратор школ в Эльблонге, — горячий сторонник дидактических методов Коменского. Ян Амос начинает верить, что в Эльблонге ему улыбнется удача. И к братьям здесь он близко. Не мешкая, Ян Амос снимает дом, который ему любезно предоставляет магистрат, и спешит в Лешно, чтобы передать общине дары де Геера, денежное пожертвование и его письмо.

В Лешно его принимают с радостью и почтением. За последний год как бы по-новому, в подлинном масштабе, открылась перед всей общиной самоотверженная деятельность Яна Амоса. Братья связывают с ним свое будущее, свои надежды: ведь имя Коменского открывает двери власть предержащих — королей, государственных деятелей, епископов. Видно, сама судьба в эти гибельные времена избрала его хранителем общины, ее полномочным представителем. Выполнив поручение де Геера, Коменский готовится к отъезду. Старейшины освобождают его от всех обязанностей и дают (как о том просит в письме де Геер) для работы в Эльблонге четырех семинаристов, среди которых любимый ученик и друг Коменского Пьер Фигул. Каждому ясно, какую роль в судьбе общины может сыграть Коменский, будучи связанным с де Геером и Оксеншёрной — канцлером Швеции, которая — все верят в это — в недалеком будущем продиктует условия мира поверженным Габсбургам. И вот наступает час прощания. Напутствуемый добрыми пожеланиями, Коменский со всей своей семьей, помощниками отправляется в путь. Многие люди провожают за город дорожную карету и возок и машут руками, пока они не исчезают вдали.

Едва устроившись в Эльблонге, Коменский принимается за работу. Он прекрасно осознает, какого напряжения потребует от него выполнение обязательств перед шведами, и прерывает переписку с друзьями, никого не принимает, отстраняется от всех дел. Ему дорог каждый час, ибо и час работы над учебниками для шведских школ приближает его освобождение от обязательств и, следовательно, возможность заняться Пансофией, о которой он не перестает помышлять. Но борьба Реформации с католицизмом, которая с ожесточением ведется и на полях сражений, и средствами тайной дипломатии, и в открытых теологических диспутах, не обходит и тихий Эльблонг. И Коменский не может оказаться в стороне. Обстоятельства так складываются, что он вынужден печатно, в большом сочинении, защищать духовные установления и традиции чешских братьев. Вместе с тем он утверждает право каждого человека следовать голосу своей совести и призывает противоборствующие стороны к миру и согласию...

Время идет, а работа над учебниками продвигается медленно. Коменский совершенствует в первую очередь «Открытую дверь языков» и пишет к ней третью часть — «Дворец». Его помощники оказываются малосведущими; кроме Пьера Фигула, никто не может самостоятельно и шагу ступить.

Ян Амос не теряет надежды, что, завершив для шведов дидактическое сочинение «Новейший метод преподавания языков», вернется к Пансофии. Но слишком медленно подвигается вперед работа! Да и к тому же Коменский вынужден давать частные уроки, иногда выступать с публичными чтениями. К этому побуждает его материальная нужда, так как содержание де Геера оказывается для большой семьи весьма и весьма скудным.

Многие обыватели Эльблонга удивлены, узнав, как нищенски живет прославленный философ, которого, едва он приехал, избрали почетным членом профессорского совета. На его чтения в городской школе собираются самые уважаемые в городе лица: члены магистрата, старейшины церковной общины, профессора. Говорят, с философом состоит в дружбе сам правитель сиятельный граф Герхард Денгоф! А в доме нечего есть! Лавочники, частенько поставлявшие провизию в дом Коменского в долг (а иной раз там довольствуются одним хлебом), не делают из этого секрета. Одни пожимают плечами, другие самодовольно улыбаются: у них-то полная чаша, хотя они и не ученые и не знаменитые...

Шведам становится известно, что время от времени Коменский выступает с публичными чтениями, дает частные уроки и что, выполняя свое обещание властям Эльблонга, уже приступил в городской школе к объяснению своей «Двери предметов». Считая, что время Коменского принадлежит только им, шведы шлют запрос за запросом. Их интересует, что сделано, сроки окончания намеченных работ. Они торопят, упреки становятся все более резкими. Английские друзья, напротив того, хотят лишь знать, насколько Коменский продвинулся вперед в пансофических трудах. Гартлиб, которому Ян Амос сообщил, что, выполняя договор со шведами, прервал занятия Пансофией, в ответном письме к Коменскому разражается филиппикой: «В какую пропасть ты катишься, занимаясь делом, не стоящим твоих сил?» Человек умный, искренне привязанный к Коменскому, Гартлиб все же не в состоянии понять глубины его патриотического самопожертвования; ведь он работает для шведов, потому что они помогают братьям.

Ян Амос посылает это письмо де Гееру, прося принять во внимание доводы Гартлиба. Но де Геер не признает никаких резонов, теперь уже он не настаивает, а приказывает продолжать работу над дидактическими сочинениями. Коменский чувствует себя в тисках, и все же, ночами дополняя написанное прежде, он создает пансофический очерк и в 1643 году публикует это сочинение в Гданьске, стремясь тем самым хоть частично удовлетворить запросы тех, кто ждал от него трудов по Пансофии. Очерк вызывает большой интерес, вскоре переиздается в Лондоне, Париже, Амстердаме, но в то же время дает повод к новым упрекам со стороны шведов.

Преодолевая отчаяние, Коменский продолжает напряженно трудиться. Жизнь его похожа на нескончаемый хмурый осенний день. Дни незаметно слагаются в недели, недели в месяцы, месяцы в годы. А время необратимо, и никому не дано ни остановить, ни замедлить его бег, ибо остановить время — значит остановить жизнь. Да, время — часы жизни, и что бы ни происходило, они идут, отмечая рождение, рост, смерть, и потом снова бесстрастно отмеривают следующий круг жизни... Жизнь вечна, но человек смертен, и он обязан совершить то, для чего рожден, главное дело своей жизни. Горькие эти раздумья заставляют Яна Амоса торопиться, подхлестывать себя: время уходит, а пансофические работы стоят на месте.

Однажды ему вспомнился сияющий солнечный день и он сам, двадцатидвухлетний, в Праге, на Староместской площади, в толпе зевак смотрит, как на знаменитых часах на ратуше появляются в окошечках фигурки святых, а затем сбоку возникают турок, скряга и Смерть с косой, отзванивающая прошедший час. Да, Смерть с косой отзванивает часы жизни! В ту пору он был полон сил, Смерть с косой казалась такой далекой, что ее как бы и не было. С того дня много воды утекло. Смерть унесла близких, и коса ее не однажды чудом не задевала его. Где его надежды? На что ушли его силы? Что он сумел сделать? Двадцатидвухлетний юноша, беспечно глазеющий на диковинные часы, стал пятидесятитрехлетним человеком, обремененным тяжкими заботами и обязательствами, не принадлежащим себе, который тщетно пытается угнаться за бегущим временем... Мрачные мысли терзают Коменского, порой он близок к отчаянию, бывают минуты, когда у него опускаются руки.

Обстоятельства между тем складываются для Коменского все хуже. Он слишком известен, чтобы его обошли стороной европейские политические и религиозные события. И когда польский король Владислав IV,[112] стремясь прекратить раздоры между церквями в Польше, рассылает послания, приглашающие и евангелистов и католиков на мирный диспут в Торунь, Ян Амос не может устраниться от этого. Он не в силах отказать настойчивым просьбам братьев в Польше и протестантской церковной общине в Эльблонге. Прервав свои занятия, Коменский участвует в предварительных совещаниях протестантов, надеясь, что лютеране и чешские братья найдут общий язык и в Торуни будут выступать вместе против католиков, по крайней мере, по большинству пунктов.

Наиболее значительное совещание протестантов происходит в Литовском Орле, куда по приглашению литовского князя Януша Радзивилла съезжаются представители многих церковных общин. Чешские братья в Польше, а также эльблонгский магистрат посылают Коменского. Его речь производит на многочисленных участников съезда большое впечатление. Князь Радзивилл, покоренный глубокой убежденностью и красноречием Коменского, приглашает его переехать в Литву и поселиться в замке в Любече на Немане. Беседа с Коменским, поделившимся своими пансофическими замыслами, укрепляет князя в его намерениях. Он создаст все условия для работы над пансофическими сочинениями, говорит Радзивилл, к услугам Коменского богатая библиотека; более того, в случае нужды Коменскому будет доставлено из какой угодно страны любое нужное ему сочинение. Князь так увлечен своей идеей, что обещает содержать необходимое количество ученых мужей в помощь Яну Амосу и готов тратить на это благое дело четверть своего дохода. Коменский искренне благодарит, но вынужден отказаться. Он уже взял на себя обязательства и не может считать себя свободным, пока их не выполнит.

Вернувшись в Эльблонг, Коменский прежде всего сообщает магистрату о происшедшем в Литве и пишет подробные письма де Гееру и Оксеншёрне. А затем снова погружается в работу над учебниками. Ответ из Швеции не заставляет себя долго ждать: Оксеншёрна выражает недовольство тем, что Коменский отвлекается от своих основных занятий, и, по существу, запрещает участвовать в торунском диспуте. В приказном тоне всесильный канцлер предлагает Коменскому прибыть в Швецию. Ян Амос не может игнорировать его пожелания. Он просит братьев освободить его от поездки в Торунь. Принимается компромиссное решение: «Коменский будет присутствовать лишь при начале диспута, он должен своим авторитетом способствовать тому, чтобы братья и лютеране в тех пунктах, в которых они не расходятся, выступали сообща против папистов».

На предварительные обсуждения уходит драгоценное время. Ян Амос не в силах устраниться от церковных споров, которые по мере приближения диспута идут с нарастающим ожесточением. Обе враждующие стороны — католики и протестанты — готовятся не к мирному обмену аргументами, а к настоящему сражению, ибо за теологическим диспутом кроется противоборство политических сил. К тому же остаются разногласия и внутри протестантизма. Как и следовало ожидать, диспут превращается в ожесточенную перебранку, ни одна из сторон и не помышляет о примирении. Усилия Коменского ни к чему не приводят. С тягостным чувством покидает он Торунь.

Угасает и эта надежда на прекращение религиозной вражды.

И снова дни и ночи за столом над рукописями. Из своего окна Ян Амос видит облетевшие деревья, покрывающиеся за ночь изморозью, серое, вязкое, без просвета небо. Однажды утром посыпался мокрый снег. В Эльблонг пришла зима. Она принесла с собой новые беды и заботы. Заболела Доротея, постоянно простужаются, болеют дети. В доме холодно и голодно. Как всегда, когда наступает тяжелая пора, еще острей ощущается нужда. Превозмогая себя, Доротея пытается бороться с нездоровьем, но силы ее слабеют...

Коменский решает на год отложить поездку в Швецию: он не может оставить семью, да и учебники не готовы. Он пишет письма Оксеншёрне и де Гееру, прося отсрочки на год, и посылает в Швецию своего верного Фигула, чтобы тот разъяснил, как далеко продвинулась работа по составлению учебников, и напомнил бы им об обещаниях Оксеншёрны относительно Чехии, ведь конец войны близок. Он готов к невзгодам. Жизнь не баловала его ни покоем, ни благополучием. Но наступающая зима кажется особенно мучительной. Такой тоски Ян Амос не испытывал с той поры, когда посланец принес ему из Фульнека в Брандис-на-Орлице весть о гибели Магдалины и двоих детей. Тогда свет померк в его глазах, и лишь общее дело, судьба сотен беженцев, с которой он был тесно связан, спасли его от бездны, куда влекло его отчаяние. Но в ту пору он был молод. Теперь же и сил остается меньше. Все острей сказываются застарелые болезни, полученные в холодных, сырых убежищах, порой боли в суставах становятся невыносимыми. Устала от бед и нужды Доротея. Она мужественно борется с недугами, но до каких пор ей жить из последних сил, неужто и в конце жизни он не сумеет дать ей ни отдыха, ни покоя?

Кругом смута, ожесточение политических и религиозных распрей. Куда же идут ослепленные ненавистью люди? Среди этих горестных раздумий Ян Амос обращается к своей вере в будущее родины, не раз спасавшей его от отчаяния. Избавление Чехии от ига Габсбургов не за горами. Война на исходе, и Швеция обещает народу чешскому независимость, свободу вероисповедания. От одной этой мысли прибавляются силы. И все же смутные предчувствия томят душу. Слишком часто в прошлые годы, когда в туманной дали загорался робкий огонек надежды, ледяные ветры гасили его. Ожидание становится все более тягостным. Несчастье в том, что Чехия не будет участвовать в решении своей судьбы, хотя многие ее сыны храбро сражались с Габсбургами, хотя никто так не пострадал от войны, как чешский народ. Его судьбу будут решать победители, и неизвестно еще, какие новые обстоятельства возникнут, когда начнутся мирные переговоры. Но что он может сделать? Что ему остается, кроме ожидания и надежды?

И вот, как это уже бывало в самые тяжелые минуты жизни, мысль Яна Амоса вырывается из тисков порочного круга и свободно устремляется вдаль, чтобы там, с высоты будущего, найти выход не для него одного — для всех, для человечества!

Да, именно в это тягостное время Коменский тайно начинает работать над сочинением, призванным указать путь к исправлению дел человеческих, к преобразованию общественных и социальных отношений на новых началах, чтобы человечество стало единой семьей, в которой все народы и все люди будут свободны и равноправны, одушевлены общими целями и идеалами, исключающими войны и любые формы насилия и угнетения. В этой семье братство и дружба народов, их бескорыстная взаимопомощь друг другу во всех сферах — научной, государственной, экономической, культурной — будут гармонически сочетаться со свободным развитием каждого народа.

Величие задачи, как только она осознается им во всей своей необъятности, приводит Яна Амоса в глубокое волнение. Оно рождает нетерпение к работе, дает силы преодолевать свои недуги, согревает в холод, когда он сидит в нетопленой комнате, склонясь над своим столом. Но он не может не думать и о том, как воспримут его сочинение те, к кому оно обращено, — ученые, государственные деятели, власть имущие в европейских странах, да и каждый, кто умеет читать, весь род человеческий. Не испугаются ли грандиозности планов? Не сочтут ли их за несбыточную мечту, за красивую сказку? Поэтому ради прояснения замысла он назовет свой труд «Всеобщий совет об исправлении дел человеческих», и на первых же страницах, в обращении к роду человеческому, к ученым и правителям, он должен не только очертить задачу, но и сказать, что она разрешима, что автор укажет верные средства, чтобы ее выполнить.

Много раз Коменский переделывает обращение, стремясь к абсолютной ясности и простоте, смело рассеивая возможные опасения, сомнения. «Вы видите, к чему мы приступаем! — восклицает он. — Будем совещаться об исправлении дел человеческих всеобщим образом... то есть всеохватно и всенародно, как еще не делалось от начала мира... Вплоть до сего дня никогда еще не замышлялось исправление всех пороков всеми сообща — к чему вас и побуждаю, возможность чего на благо всему миру и доказываю... В самом деле, он поистине всеобъемлющ и направлен на высшие в этой области цели человеческих — да, скажу больше, и божьих стремлений; он открывает или показывает и средства, способные прямо, надежно и безошибочно привести нас к целям; он, наконец, предлагает настолько простые способы применения этих средств, что остается лишь захотеть и, призвав на помощь бога, приняться за веками ждавшее наших рук дело».

Ян Амос вкладывает в эти строки всю силу убеждения, всю страсть своей души. И далее указывает путь, по которому следует идти. Он говорит, что условием всеобщего исправления дел человеческих должно быть исправление в трех областях: познании (наука, просвещение), государственном устроении (общественные и социальные отношения, политика), вере (религия, нравственность). Как этого добиться? На основании каких принципов? Какими методами? Какие создавать организации, регулирующие отношения между людьми и между народами? На все эти вопросы отвечает сочинение в целом. А в начале, в обращении, Ян Амос показывает, как бы сверху, весь предстоящий путь, кратко поясняя, как он выражается, «семь предметов», составляющих этапы всеобщего преобразования и одновременно части обширного труда. Уже одно название этих «предметов» говорит о всеобщности, всеохватности замысла: панегерсия — всеобщее пробуждение; панавгия — всеобщее просвещение; пантаксия — всеобщая картина мира во всех взаимосвязях, иначе — всеобщее упорядочение мира (что раньше обозначалось именем Пансофии, добавляет Коменский); пампедия — всеобщее обучение и воспитание; панглотия — всеобщая культура языка; панортосия — всеобщее преобразование (познания, веры, общественного устройства), то есть наступление века просвещения, веры и мира; наконец, панутесия — всеобщее увещевание «всерьез приступить ко всем этим столь желательным и желанным трудам».

Продолжая свое обращение, Коменский высказывает глубочайшие мысли, осуществление которых станет возможным, лишь когда народы проведут демократические преобразования в жизни стран и государств. «Пусть всенародное совершается всенародно, — говорит он, — пусть все делают или, по крайней мере, знают то, что касается всех. Право вести свои дела — не только привилегия и основание общественной свободы какого-то одного племени, таково богоданное право всего человеческого рода...»

Во всех трех областях — познании, государственном устроении, вере — Коменский предлагает создать международное объединение для того, чтобы страны и народы совместно, помогая друг другу в рамках международного сотрудничества, могли осуществлять необходимые преобразования во имя достижения высоких общечеловеческих целей и идеалов. Принципы взаимоотношений стран и народов строго определяются: полное равноправие, взаимный культурный и экономический обмен, бескорыстная экономическая, культурная и всякая иная помощь развитых и богатых стран слаборазвитым. Рассматривая во «Всеобщем исправлении» (шестая часть «Всеобщего совета») преобразования общественных отношений внутри государства, а также отношения между государствами на новых основах, Ян Амос утверждает, что свобода — самое ценное, что есть у человека, и, следовательно, самое главное, что должно обеспечить идеальное государство. На основании законов, для всех одинаковых, оно обязано защищать неотъемлемые права своих граждан и обеспечивать их безопасность. Должны быть исключены казни и насилия. Мир, свобода, равноправие, труд, законность воцарятся на земле.

Возможны ли отношения между государствами и народами, основанные на братстве, взаимном доверии, взаимной помощи? Они не только возможны, убеждает Коменский, они естественны, ибо соответствуют природе людей, которые рождены братьями. «Человеческая природа создана свободной, — заявляет Ян Амос, — она никаким способом не хочет или не может допускать насилие над собой... она сотворена с полным равенством со своими ближними во всем... Свобода самое ценное, что имеет человек... Мы требуем для всех свободу мысли, религии, свободу гражданства...» Коменский верит в будущее человечества. Он убеждает своих современников начинать работу немедленно.

Несомненно, многие его идеи проникнуты социальным утопизмом, но они будили мысль и совесть, звали вперед. Спустя столетие, в век просвещения, они станут живой программой целых поколений, а мысли Коменского о естественном праве людей, их равенстве от рождения и всеобщем братстве, подхваченные идеологами грядущей революции, выкристаллизируются в лозунги, с которыми восставший народ Франции пойдет на штурм Бастилии.

Пройдет триста лет — и осуществятся идеи Коменского о создании международных организаций, основанных на принципах равноправия, сотрудничества и взаимопомощи народов, высказанные и обоснованные им во «Всеобщем совете». В 1945 году, сразу же после разгрома фашизма, угрожавшего человечеству рабством и гибелью, была создана ООН — Организация Объединенных Наций. В ее уставе — в полном соответствии с мыслями Коменского! — говорится, что целью ООН является поддержание мира и безопасности путем принятия коллективных мер, развитие дружественных отношений между народами и осуществление сотрудничества в разрешении экономического, социального, культурного и гуманитарного характера, а также развитие уважения к правам человека и основным свободам для всех, без различия расы, пола, языка и религии.

Какой же прозорливостью, какой смелостью мысли надо было обладать, живя в эпоху массовых казней, бесконечных войн и беспощадного попрания элементарных человеческих прав, чтобы так верно предугадать не только направления в демократических устремлениях человечества, но и живые формы, в которые они отольются! Коменский предвосхитил и такие организации ООН, как постоянный международный суд справедливости, как ЮНЕСКО (с какой любовью Ян Амос описывал «Общество света», которое бы объединило усилия народов в области науки, просвещения, культуры!); Коменский размышлял о многих реформах в различных областях человеческой деятельности, осуществленных лишь в XX веке...

Но вернемся в Эльблонг, в год 1645-й, в ту холодную, тягостную зиму, принесшую в семью Коменского болезни, новые испытания и материальные затруднения, когда, казалось бы, вопреки всему происходило формирование замысла «Всеобщего совета». Ян Амос исступленно работает. Порой в ночные часы он откидывается на спинку кресла, закрывает глаза. И тогда в его памяти возникают образы — лица обездоленных войной людей, измученных страхом, унижениями, голодом, горящие дома, всадники, трупы замерзших в лесу... Когда он это видел? Где? И из каких-то глубин поднимается боль, постоянно живущая в нем, словно переданная ему безутешными матерями, вдовами — всеми, оказавшимися в пучине страданий и несчастий? Какими ничтожными и преступными кажутся ему в эти минуты религиозные раздоры, бесконечные споры, игра самолюбий, глухота духовных наставников к доводам рассудка! Бросить бы им всем в лицо: «Остановитесь! Забудьте о ваших спорах, оглянитесь вокруг! Неужто страдания людей, гибнущих на ваших глазах, не трогают ваши сердца? Прозрейте, протяните руки погибающим!»

Замысел «Всеобщего совета» зрел медленно, исподволь вбирая в себя пережитое, итоги и выводы самых значительных трудов — «Великой дидактики», пансофических работ, «Пути света», других сочинений, которые как бы переплавлялись, обогащались новыми идеями, — и будущее произведение приобретало как бы новую высоту, иной масштаб. Все это шло постепенно. Но миг, когда «Всеобщий совет» увиделся в целом, был подобен удару молнии в ночи. Испытав потрясение, Коменский остается один на один со своим великим сочинением, еще не написанным, но уже диктующим ему свою волю. Никто, ни один человек, не знает, что его труд укажет всему роду человеческому дорогу к миру и благоденствию.

Никогда еще Ян Амос не переживал такого сладостного и страшного чувства, от которого перехватывает дыхание. Не в силах избавиться от него, он пишет де Гееру в начале апреля 1645 года: «Дела, если богу будет угодно, воспоследуют, хотя и не так скоро, как хотелось бы людям, настаивавшим на ускорении работы. Пока нет ни одной души, которая понимала бы, о каких задачах здесь идет речь. Я сам раньше тоже не понимал подлинного основания этого труда, воздвигаемого богом. Но день ото дня мне удается лучше рассмотреть его, и в конце концов я вижу то, что превосходит самые надежды... Наступит время, когда после расчистки развалин обнаружится разрозненная площадка для новостройки. Тогда подойдет, наконец, пора и нам выступить из нашего укрытия и вынести на свет то, что послужит всеобщей радости... Труд, над которым я работаю, несет название «Всеобщий совет об улучшении человеческих дел», обращенный к роду человеческому, прежде всего к ученым Европы».

Однако Ян Амос не должен забывать о своих обязательствах перед шведами. Оксеншёрна недоволен не только тем, что Коменский отвлекается от работы над учебниками, но и самим фактом участия Яна Амоса в таком деле, как примирение католиков с протестантами на торунском съезде. Теперь, когда уже почти достигнута военная победа над Габсбургами и Католической лигой и, следовательно, католицизм теряет свое былое политическое влияние, преждевременное примирение с ним было бы, с точки зрения политика, невыгодно. Гораздо умнее, будучи победителями, продиктовать свои условия при заключении мира, на что и рассчитывал Оксеншёрна. Разумеется, о подобных планах в его письмах к Коменскому не говорилось, но догадаться об их существовании, выслушивая отповеди всесильного канцлера, было не так уж трудно. Ян Амос оправдывается: только по настоятельной просьбе общины он присутствовал на съезде, да и то лишь в начале заседаний, а затем удалился, чтобы продолжать работу над учебниками. По прибытии в Швецию он представит результаты своих трудов, и тогда — он уверен в этом — отпадут все упреки. Тон ответа Коменского смиренный. Он не имеет права ссориться с Оксеншёрной, хотя чувствует себя глубоко уязвленным. Но канцлер будет участвовать в решении судьбы чешского народа, а ради этого дела он готов стерпеть все обиды, перенести все невзгоды.

И Коменский трудится, пытаясь поспеть за временем, с каждым днем словно убыстряющим свой бег, ибо ему приходится разрываться между «Всеобщим советом» и учебниками. Но Ян Амос не позволяет себе ни малейшей небрежности — каждая страница нового дидактического сочинения «Новейший метод преподавания языков» насыщается богатым материалом. Летят дни. Ясное солнце рассеивает свинцовую хмарь, закрывавшую так долго низкое небо, уже поднялась молодая трава. Пришла весна, принесла тепло, пробудила новые надежды. Первые главы «Новейшего метода преподавания языков» наконец написаны и могут быть отданы на высокий суд. Ян Амос считает, что пришла пора отправиться в Швецию. Он хочет засвидетельствовать, что не терял времени даром, и напомнить великому канцлеру о его обещаниях относительно решения чешского вопроса.

...В Стокгольме Коменскому приходится ждать, когда Оксеншёрна будет в состоянии его принять: канцлер тяжело болен. Пока же де Геер отдает дидактические работы Яна Амоса на суд ученых мужей. На удивление быстро, меньше чем за две недели, они выносят свое суждение: сочинения Коменского достойны всяческих похвал, их, несомненно, следует опубликовать. При этом было бы полезно философу остаться на зиму в Стокгольме, дабы в случае необходимости внести какие-то исправления. Де Геер удовлетворен. Коменский же с волнением ждет выздоровления канцлера и аудиенции у королевы.

Настала пора снова — и на этот раз со всей настойчивостью — поднять вопрос о будущем Чехии после победы над Габсбургами; переговоры о мире воюющих сторон в Мюнстере и Оснабрюке идут уже почти три года. Говорят, они близятся к завершению. И теперь каждый месяц, неделя, может быть, даже день могут иметь решающее значение в определении судьбы чешского народа.

Мучительно тянутся дни ожидания. Болезнь Оксеншёрны отступает медленно. А противники протестантов, особенно братьев, не теряют времени: плетут интриги, пытаясь посеять подозрения у шведов в причастности Коменского к кальвинизму. Ползут клеветнические слухи... Наконец Оксеншёрна принимает Коменского. Бледный, изможденный, словно сразу постаревший на десяток лет (Ян Амос не видел его четыре года), Оксеншёрна сидит в кресле, бессильно положив руки на подлокотники. Едва ответив на почтительный поклон Коменского, он вдруг взрывается упреками: почему Ян Амос не послушался его совета и не уклонился от торунского диспута? В ответ на объяснения канцлер хватает лежавшую на столе книгу — изданные в Варшаве протоколы диспута — и показывает среди участников имя Коменского.

— А почему ты дал записать себя в список совещающихся? — Голос Оксеншёрны срывается, на лбу выступает испарина — видно, эта вспышка гнева стоит ему недешево.

Ян Амос говорит, что его внесли в список без его ведома, и снова повторяет, как могла возникнуть эта ошибка.

— Что было, того не вернешь, — замечает канцлер. — Взгляд его становится пристально-холодным. — Сейчас будет лучше, если ты вернешься в Эльблонг.