Через бури

Балычев вернулся и собрал всех, чтобы передать нечто серьезное.

— Вот что, друзья. Мне удалось узнать, что движение поездов по Крутобайкальской железной дороге временно прекращается. Последний поезд уже ушел, и о нем здесь беспокоятся.

— Я знаю, — вмешался Шурик. — Его поджидает страшный разбойник Баргузин.

— Если разбойником можно назвать гребца, о котором в песне поется, — вставил Мишка.

— Я знаю, — снова влез несносный Шурик и пропел, как Леля: «Эй, Баргузин, пошевеливай-вай».

— Не «пошевеливай-вай», а «пошевеливай вал», — поправил Балычев. — И в бурю он «шевелит» валами огромными, бросает их в берег и подмывает насыпь. Ехать опасно.

— Спаси Господи и помилуй. Мы с Шурочкой пережили одну железнодорожную катастрофу. Не дай Бог второй, — сказала Магдалина Казимировна.

— Бог не выдаст, свинья не съест, — отозвалась тетя Клаша.

— Я договорился, — размеренно продолжал Владимир Васильевич, — что нас прицепят к ремонтному поезду, и мы окажемся в самом опасном месте.

— Какой ужас! — воскликнула мама Шурика, прижимая к себе младшего сына.

— Зато вал баргузинский увидим, — говорил Шурик, высвобождаясь из материнских объятий.

— Не только, — внушительно закончил Балычев. — Ремонтный поезд пройдет Иркутск без остановки и, даже не задерживаясь в местах ремонта, доставит нас в Верхнеудинск первыми.

— Браво, инспектор! — сползла с нар Клавдия Григорьевна. — Как эго вам удалось?

— Во-первых: «ваше превосходительство инспектор». На мне ваш орден Перламутрового креста был. И во-вторых…

— Керенки?

— Все до одной! — развел руками в стороны Владимир Васильевич.

— Ничего, — заявила тетя Клаша, вставая, — оживим верхнеудинскую барахолку купеческими вещами. Правда Магда?

— Я не умею. Я лучше им в кинематографе на пианино играть стану.

— Я помогу, — вызвался Шурик.

— А мы с Витькой торговать будем, — обрадовался Мишка. — Только, чур, комиссионные наши.

Теплушку дернуло. Ее прицепляли к ремонтному поезду. Он состоял из одного специального вагона для рабочих и инженеров с длинной вереницей платформ с балластом из береговой речной гальки. В самом конце его и оказалась теплушка с беженцами.

Из-за сильного ветра двери теплушки пришлось задвинуть и красотами Байкала любоваться лишь через окна.

Путь был извилистый, повторяющий причудливый рельеф береговых гор. Когда он поворачивал влево, огибая стоящую на дороге гору, через которую не стали пробивать туннель, можно было увидеть паровоз. Шурик, чтобы лучше его рассмотреть, высовывал голову из окна.

— Ветер очень сильный. Боюсь, простудишься.

И мама нахлобучила на Шурика мягкую и теплую кепку. Но ветер действительно был и встречным, и очень сильным. Он сорвал с мальчика кепку, едва тот высунулся побольше.

— Баргузин украл мою кепку! — радостно закричал мальчик. — Он настоящий разбойник, как я про него и думал. Мог шапку вместе со скальпом утащить, не хуже индейца, честное слово!

Пришлось маме повязывать голову сына платком. Но и платок утащил ненасытный ветер-баргузин.

И Шурика прозвали Баргузишкой.

А поезд сам по себе шел медленно, осторожно, словно нащупывал перед собою путь. Часто останавливался. На землю сходили инженеры с приборами и сложенными треножниками. Сразу шли к паровозу.

Трое мальчишек и задорная девчушка Зойка с подвязанными косами мчались за ними. Встречный ветер сбивал их с ног, мешал дышать, заставлял отворачиваться. Только Зойка, прикрыв лицо косынкой, не отступала. Закинув голову, походя на настоящую разбойницу в маске, она вдохновляла мальчишек.

Слева ревел прибой. Седогривые валы косо набегали на береговую отмель, со злобным шипением растекаясь по ней, и отхлынывали назад, с ворчанием, встречаясь с новой спешащей на запад кудрявой волной, нехотя забегающей на пустой пляж. Зрелище было завораживающим, но надо было смотреть на ремонтников, и ребята бежали дальше, слыша подкатывающие под насыпь грозящие бедами алчные волны. Вдали они казались огромным выстроенным рядами стадом барашков, бегущих по бесконечному склону от неразличимого горизонта. Оттуда ползли нависающие низкие темные тучи.

Представить себе это море пресным, чистым и прозрачным Шурику было трудно.

Когда ребята оказались у паровоза, тренога уже стояла на шпалах, рабочий с полосатой рейкой успел отойти далеко. И поставил ее там стоймя.

Инженеры, глядя в трубку прибора, проверяли: нет ли оседания пути.

«Насыпь проходит между водой и скалистым обрывом горы, словно стремящейся столкнуть в море эту прилипшую к ней нескончаемую гусеницу, и каторжный Баргузин пригнал на помощь штормовые валы подточить ее снизу, — фантазировал Шурик, оглядываясь на шторм. — И никакая это не гусеница, а железнодорожный путь!» — смущенно оборвал on сам себя при виде Зои в «маске».

Остановки бывали длительными. Близкие волны коварно добирались до самой насыпи и утаскивали нижние ее слои в море. Путь оседал. Тогда сгружали балласт с платформ и подсыпали его под шпалы, выравнивали рельсы. Другая группа рабочих возводила из тяжелых камней преграду для волн, огораживая ее вбитым в землю забором из приготовленных досок.

Шурик упивался всем увиденным. Витя старательно помогал рабочим ворочать огромные камни для преграды. Их тут же добывали взрывами береговых скал.

Женщины от взрывов пугались, а дети прыгали в восторге.

Когда шторм стихнет, промежутки между камнями и забором зальют смесью песка с цементом.

Представление о приятной прогулке по извилистым морским берегам, когда можно любоваться и морем, и горами, развеялось.

Но появилось представление о тяжести незаметных для мчащихся в поезде пассажиров, изнурительных работ обслуживающих дорогу людей.

Только к концу недели добрались до Верхнеудинска. Здесь пришлось делать остановку для пополнения запасов.

Витя и Миша пришли с барахолки, задрав носы и выпятив животы.

— Мы купцы! — объявил Миша.

— Нет! Я — борец, чемпион среди сибирских борцов-любителей легчайшего веса до пятнадцати лет, — поправил Витя.

Вручив Клавдии Григорьевне выручку, не забыв при этом про свои «комиссионные», Миша отправился тратить заработок, а Витя с Шурой пошли осматривать город.

Забрели в какой-то сквер около невзрачных складских строений. И там любовались охранявшим их стражем. Он казался статуей, застыв с расставленными, словно врытыми в землю, ногами. Одет он был в незнакомую военную форму цвета хаки, сбоку на поясе висела огромная желтая кобура.

— Что, лазутчики красные, никак приноравливались союзного часового снять, чтоб военный склад грабить способнее было? — услышали они грубый голос и увидели подошедшего к ним усатого мужчину, нетвердо стоящего на тощих ногах.

— Что вы, дядя, — выступил вперед Шурик. — Мы приезжие и просто осматриваем ваш город.

— Сразу видать — ненашинские и высматривают. Союзники только вступили, а эти уже тут как тут. Кто таки? Откуда?

— Издалека. Мы — беженцы. С ремонтным поездом приехали.

— Сразу заврались! Мало того, что к беженцам примазываются, они еще себя и за ремонтников выдают. Прыщей энтаких там не берут. Пошли в участок. Вас там, шпионов красных, быстро обломают.

— Никуда мы не пойдем, — сказал Витя, напрягая мускулы.

— Ишь ты, поди ж ты! Он еще и квакает, лягушонок. Таких мы за шиворот берем, — еле выговаривая спьяну слова, самозванный блюститель порядка потянулся к Вите рукой.

А тому только это и нужно было. Он прекрасно знал приемы французской борьбы, в том числе «захват руки противника и бросок через бедро».

Витя с завидной ловкостью проделал это, как на тренировке, и пристававший к ребятам пьянчужка только взмахнул в воздухе ногами в рваных ботинках на босу ногу.

Сидя на земле и вцепившись рукой в подвернувшийся камень, он бормотал:

— Ты, паря вшивый, на кого руку поднял? На власти пособника! Мы — запасная армия адмирала Колчака, Верховного правителя, царя вроде.

Он поднялся на свои шаткие ноги, гнусаво запел: «Боже, царя храни» — и с камнем в руке бросился на обидчиков.

Шурик попался первым, и он со всего размаха ударил его камнем по голове. «Украденной» баргузином мягкой кепки на ней не было. Камень пробил кожный покров выше бровей. Из раны хлынула кровь, залив Шурику лицо.

Увидев это, четырнадцатилетний Витя бросился на вооруженного камнем взрослого мужчину и применил запрещенный в борьбе прием — «ключ», с заламыванием заведенной за спину руки. Испытывая нестерпимую боль и согнувшись в поясе, пьянчужка выронил камень.

Не выпуская захваченного противника, Витя подобрал камень, как вещественное доказательство, и сказал:

— Полиция черт знает где. Сдадим его союзным войскам. Вон тому здоровяку с расставленными ногами.

И перед американским часовым у военных складов появилось трое русских: два мальчика и насильно ведомый, согнувшийся в три погибели взрослый. У младшего, судя по росту, паренька все лицо было в крови. Драка американцу — дело знакомое, но тут… Смит вовсе не чувствовал себя представителем Антанты в этой азиатской стране. Он не знал ни одного слова на местных наречиях, а эти аборигены что-то болтали все разом.

Джон Смит, не двигаясь с места, похлопал себя по огромной кобуре желтой кожи, как бы спрашивая, огнестрельное ли ранение?

Старший парень понял его и показал камень со следами крови, отнятый у захваченного.

Джон Смит сделал глубокое умозаключение, что попал в малоцивилизованную страну, не вышедшую из каменного века. И что ввязываться в их дикарские дела не имеет смысла, к тому же он стоял на часах и не мог отвести этих диких русских даже к караульному начальнику, и лишь отрицательно покачал головой.

— Отпустите, ребята. Видите, он по-нашему не петрит. Понаслали их на нашу голову, из-за него, бусурмана, из-за складов ихних я с вами повздорил. Подрастете, сами выпивать зачнете, меня поймете.

— Мы не пьем, и пить не будем, клятву дали.

— И я дам, ей-богу дам. Дайте отоспаться. Пусти ты! Руку больно! И где тебя такому научили? Раскумекать надо. Нет! Это я просто так. Попросить хотел, чтобы меня научили.

— Таких, как ты, не учат, — солидно заявил Витя. — Или так, как сегодня. Ну как, Шурка, отпустим?

— Отпустим, надо к маме идти, а то кровь…

— Иди, «Боже, царя храни», — насмешливо сказал Витя, напутственно толкая пьянчужку в спину.

— Нет, я не за царя! Я за Учредительное собрание. Шпионов красных страшусь. Ей-богу!

— Иди. В следующий раз руку из сустава выломаю, — со смешком пообещал Витя и повел Шурика домой.

Американский солдат смотрел им вслед все в той же позе угрожающего могущества, всегда готового применить оружие… на чужой земле. Кто он этот простой парень? Видимо, сезонный рабочий, кочующий по мере созревания урожая от фермера к фермеру. О профсоюзах и борьбе с нанимателями понятия не имел. Зачем его послали в Россию и против кого там сражаться — не знал. И о политиках, бросающих солдат на смерть ради чьих-то интересов, не задумывался. Но служил исправно и, как часовой, с места не сдвинулся.

Но, сам того не подозревая, отразил вынужденную политику стран Антанты, оставивших русских разбираться между собой и вернувших войска домой, где русские идеи уже ждали их самих… Народ требовал возвращения армий.

Мальчикам тоже очень хотелось побыстрее попасть к себе домой, в теплушку.

— Голова болит? — заботливо спрашивал Витя.

— Немного. Чувствую себя, как на карусели.

— А ты, Шурик, считай до ста и обратно.

— Шрам останется, — сказал тот и стал считать.

Прохожие оглядывались на них.

Никакого фонтана на пути, чтобы Шурику умыться! Так и предстал он с окровавленным лицом перед пришедшей в ужас мамой.

В снятой на привокзальной площади комнате начался переполох. Пошли в ход вода, йод, бинты. В рассказанную правдивую «легенду» никто не поверил. В особенности Клавдия Григорьевна:

— Чтобы солдат дружественной американской армии не помог раненому ребенку? Никогда не поверю! У Верховного правителя его высокопревосходительства адмирала Колчака с американским президентом Вильсоном дружба!

Шурика уложили в постель, и поэтому дальнейший отъезд по КВЖД в Маньчжурию и Китай невольно задерживался.

Шурик молча лежал и шевелил губами.

— Что ты все шепчешь, Шурочка? — с нежной заботой спросила мама.

— Считаю, — ответил тот, силясь наморщить забинтованный лоб.

Все покачали головами:

— Надо показать психиатру!

Владимир Васильевич пошел на вокзал договариваться о задержке дальнейшего следования теплушки. Когда Балычев, устроив все дела с теплушкой, вернулся и откалывал брошку с крестом, у пего произошел с Шуриком знаменательный разговор:

— Твоя мама так беспокоится о тебе. Что эго ты считаешь? Специального доктора хотят вызывать.

— Не надо.

— Почему?

— Я просто вспоминаю.

— О чем ты вспомнил, Шурик?

— Если какое-нибудь число, ну, двойку, два раза помножить на это же число, то будет восемь.