Через бури

Мама уступила настойчивой просьбе Шурика, и к их коляске была привязана красавица Точеная в нарядной попоне. При виде ее младшая из дочерей тети Клаши бойкая Зоя захлопала в ладоши:

— С нами лошадка поедет! Вот здорово будет!

— Еще как здорово! Особенно спать в навозе, — съязвила старшая Леля.

Занимаясь собой, она считала всех остальных детей мелюзгой.

— Говорили, кажется, будто спать мы будем на нарах, — сказала средняя сестра Нина.

— Перепутала, как всегда, ты со своей глухотой, — обрезала Леля. — Могли бы о походной кровати для меня позаботиться.

— Чур, мое место у окна. Всю дорогу смотреть буду, — поспешил «забить!» место для Вити с Шурой их сверстник и закадычный друг черноглазый и прыткий Миша.

На станционных ступеньках Шурик увидел респектабельного Стасика Татура. Через отца тот узнал об отъезде Званцевых и пришел проститься. А увидев Точеную, просиял.

Игнат отвязал ее, и Шурик со Стасиком, вдвоем держа ее под уздцы, молча обошли вокзальную площадь, пока не услышали гневный голос самой Магдалины Казимировны: А вещи твои кто будет перетаскивать? Опять мама?

Прибежал, сверкая угольками глаз, проворный Миша.

Он, как обещал, уже занял себе на верхних нарах место у окна:

— Вы не думайте, я вас по очереди к себе пускать буду. Вместе смотреть будем. Сейчас остальные подъедут, теплушку на абордаж брать станем. Так интереснее.

И теплушку брали на абордаж. Девочки визжали. Ступенек не было. Солдаты, те сразу запрыгивали на порог раздвинутых дверей. Детям было сложней, хорошо, если им удавалось лечь на живот, а уж потом встать на ноги. Но это им было труднее делать еще и потому, что все старались залезть одновременно, при этом отталкивали друг друга локтями. Каким-то чудом первой в теплушке оказалась Зойка! Хитрюга, она пролезла под вагоном и забралась в открытые двери с другой стороны. Но вся эта суматоха оказалась напрасной, едва прозвучал властный голос тети Клаши:

— Сейчас же прекратите возню. Уедем все. Помогайте грузчикам уложить общий багаж. Дети ложатся на верхних нарах по старшинству, слева направо. Леля перестань морщиться. Проследи, чтобы нужные вещи не загнали под передние нары. Спать будем на задних. Владимир Васильевич, распорядитесь, чтобы станционные работники поставили на железный лист буржуйку и снабдили бы нас запасом наколотых дров, и трубу чтоб вывели в окно наружу, коленом по ходу поезда и чуть повернутым к земле. Все поняли? А самое главное, чтобы теплушку прицепили поскорее к поезду. Это ваша обязанность.

— Принято к исполнению, — отозвался Балычев и тихо восторженно добавил: — Эжекция! Чем дальше в лес, тем больше дров! Будто военную академию закончила!

Тем временем у теплушки все делалось по ее приказу, по ее плану.

Владимир Васильевич околачивался у дежурного по станции, добиваясь прицепки теплушки к адмиральскому экспрессу.

— Помилуйте, ваше благородие! Это же экспресс самого высокопревосходительства Верховного правителя всея Руси. Международные вагоны высшего класса и вдруг какая-то задрипанная теплушка. Конфуз! Никак невозможно! С меня форму снимут. В одном белье по городу пустят. А у меня семья…

— Да поймите же вы, ваше высокоблагородие, — польстил железнодорожнику Балычев, — в этой теплушке первые ноли города спасаемся от большевиков, oт убийств и насилия Разве не ваш долг им помочь? Ведь есть же арендным договор и христианские чувства!

Рулон керенок оказался сильнее всех доводов и сделал свое дело.

Теплушку тряхнуло. С ней сцепился маневровый паровоз. Появилась надежда оказаться в составе экспресса Колчака. Они видели его самого, худого, стройного, прогуливающегося с министром просвещения, низеньким и толстеньким. Но те ехали только до Омска… Ну, а там — как Бог даст!

Железная печка, похожая на неведомое четырехлапое животное с длинным коленчатым хвостом, уходящим в полуоткрытое окно, успела раскалиться, пока, наконец, поезд с прицепленной теплушкой двинулся. Народ метко прозвал ее — «буржуйка». Она спасала зимой новых жильцов больших неотапливаемых квартир бывших буржуев.

На раскаленной спине — две большие кастрюли. От них вкусно пахнет. Шуриковы мама и тетя Клаша из экономии решили не пользоваться станционными обедами. Свои и вкуснее, и дешевле.

Омск, полный радужных надежд, проехали быстро, но на следующем разъезде теплушку отцепили от колчаковского экспресса, и он сначала вернулся в Омск, а потом пронесся мимо беженцев на восток без остановки.

— Неужели адмирал Колчак удирает первым? — возмутилась Клавдия Григорьевна, забыв добавить «его высоко превосходительство».

— Что теперь с нами будет? Ведь дети! — испуганно добавила Магдалина Казимировна.

— Сейчас пошлю своего золотопуговкина. Брошь перламутровая у меня есть. Крест золотом обрамлен. Пусть под воротничок к сорочке приколет. Вполне здесь может за высокий государственный орден сойти. Еще превосходительством его величать станут.

— Главное, про детей, — напутствовала Магда.

Дети! Только некий вещун мог бы открыть то, что случится, а вернее, уже случилось с каждым из них. Великое счастье человека, что он не знает, что случится впереди!

Под теплушкой на стыках рельсов мерно перестукивали вагонные колеса. Они как бы пели свою песню или оттеняли ритм рождающейся, до сих пор не слышанной, его будущей собственной музыки. Прекращался стук колес, и все замирало. Лишь чувствовались досадные рывки. Теплушку то и дело отцепляли или на очередной станции или на заштатном разъезде, и не помогал быстрому их продвижению к намеченной цели висевший на шее Балычева тети Клашин орден Перламутрового креста. Далеко не везде производил он нужное впечатление из-за невежественности или досадной осведомленности измученных дежурных по станции. Рулон керенок был им и понятнее, и приятнее.

А о детях разговор шел в последнюю очередь. Мало ль их цепляется за тормозные площадки товарных поездов и тopгyeт на станциях сомнительными папиросами в фирменных коробках, не раз уже выброшенных и подобранных, тщательно оберегаемых, предназначенных господам подвыпившим с оловянными глазами офицерам. К счастью, у Званцевых был свой дом на колесах и пышущая жаром печка-буржуйка с дивно пахнущими кастрюлями. И медленно, но неуклонно они продвигались на восток, и красные разбойники не могли угнаться за ними на своих лихих тачанках.

Но только через неделю Шурик смог прогуляться по знакомому перрону и читать выразительное слово «Тайга» на безликом станционном здании.

— Отчего бы нам не свернуть в Томск к Петровым? — спросил он маму.

— Такой ордой? Ты думаешь, что говоришь? Красные скоро и здесь будут. Одна надежда на войска Антанты. Они высаживаются на Дальнем Востоке.

— Япошки?

— Японцы и американцы, наши друзья, — поправила сына мама.

Ему почему-то стало грустно, и он сказал:

— Японское — вроде самое плохое, дешевое?

— Дешевое, да, но это позволяет им учиться и перенимать. И они себя еще покажут. Страна Восходящего Солнца.

Как она была права!

Утром теплушку прицепили к товарному поезду, и со скоростью неспешного груза она двинулась навстречу солнцу.

— Впереди, дети, четвертая могучая сибирская и одна из величайших в мире — река Лена и самое большое в мире пресноводное море-озеро Байкал, с вытекающей из него самой холодной рекой в мире Ангарой! И сам путь, и мосты и река — самое яркое чудо! — так заканчивал очередную беседу с детьми Балычев. Сердце сжималось от его слов: самое, самое, самое! Шурик переполнялся гордостью за свою страну, и было горько убегать из родного дома… от Точеной.

Если бы не мама, он сбежал бы с попутным поездом обратно и брата бы подговорил, хорошо бы и Зойку тоже.

Чешские офицеры, европейские интеллектуалы, надменно говорили, что о культуре страны можно судить по состоянию отхожих мест на вокзалах.

При этом они спесиво «забывали» о своей роли в загрязнении этих мест, растянувшись переполненными эшелонами по всей Великой Сибирской магистрали, по которой непрерывно шли воинские эшелоны с необорудованными для нужд пассажиров вагонами. На остановках толпы солдат мчались к станционным «удобствам», использованным чехами, превращенным в зловонные клоаки, чистить которые было некому. Подсобных рабочих забрали на фронт, а калеки, вернувшиеся оттуда, не могли их заменить.

На какой-то станции после Красноярска тетя Клаша едва дождалась ночной остановки поезда, чтобы, сломя голову, бежать в станционное отхожее место для женщин. Владимир Васильевич Балычев мужественно вскочил с нар, чтобы проводить первую светскую даму города, привыкшую к «заботам» царской опочивальни.

— Вот и хорошо, — не отказалась от его добровольного сопровождения тетя Клаша. — А то на улице темно, ни зги не видно.

— Спички с собой возьму.

— Только, пожалуйста, не зажигалку. Мне там свет излишен, а вы покараулите у входа, чтобы какой мужик спьяну в наше отделение не вторгся.

Под звук откатываемой двери Шурик уснул. Проснулся он от общего взрыва хохота.

Оказывается, тетя Клаша рассказывала о своем небывалом ночном приключении. Витя с Мишей пересказали засоне начало. Остальное он уже слушал сам и помнит все, что там произошло.

От станционных фонарей на перроне почти ничего не было видно. Нужное тете Клаше место как всегда находилось вдалеке от станции в самом конце платформы. Оно состояло из белых стен, исписанных непристойностями, которые в темноте не видно. Крыши над ними не было. Два противоположных входа предназначались для мужчин и женщин. Видимо, над ними были и соответствующие надписи, но в кромешной темноте их нельзя было различить.

— Вы бы хоть спичку зажгли, рыцарь ночной.

— Да я коробку уронил на перроне и поднять се не мог, боясь вас потерять из виду.

— Надо ходить строевым шагом, когда война идет.

— У меня, вы же знаете, Клашенька, ревматизм, освободивший меня от армии.

— От армии, а не от мужских обязанностей. Извольте найти дамское отделение, пока я не скончаюсь от болей в желудке.

— Эй, есть тут кто? — громко крикнул Владимир Васильевич.

— Пошто орешь, паря. Потрогай ручками. Начальство из-за опасности мужской вход забило. Загажено там до невозможности. Чистить некому. Тебя, паря, ждали.

— Значит, дамский вход с другой стороны. Покараульте, чтобы какой-нибудь мужчина не забрел.

Шли вдоль стены, держась за нее руками, пока она не кончилась противоположным входом, куда и нырнула тетя Клаша.

— Милости просим, сударыня-барыня! — послышался тот же голос.

— Сейчас же прочь отсюда! Нахал! Здесь дамское отделение.

— А где они дамы-то? Одни бабы остались. Заходи. Дело житейское, время военное. Конечно, непривычно над окошечком орлом присесть и ножкой не провалиться. На то и песня солдатская есть, — и он неожиданно запел:

— «Взвейтесь соколы орлами!» А ты думала, какими орлами? Вот именно такими, иначе здесь не пристроишься.

— Ты поставил меня в безвыходное положение. Я физически вынуждена, не имея другого выхода…

— Пошто нет выхода? Как вошла, так и выйдешь. Не путевые болтают: «До ворот не дотерпела, под забором баба села». А у меня запоры. Тоже хрен редьки не слаще.

— И от армии отвертелся.

— Пошто так? Это не по-соседски. Без нас поезда на фронт не шли бы. Кто направит?

— А за какую власть погибать ты их направляешь?

— Что власть? Любая власть для того и есть, чтоб побольше красть и драть с тебя налог, хоть ты б и выплатить его не мог.

— Запор, я вижу, у тебя не с той стороны.

— Однако это видишь, а что до тебя — невдомек.

— Это что же? — спросила тетя Клаша, поднимаясь и шурша шелковыми юбками.

— А то, — с задором сказал сибиряк, застегивая пояс, — что «погон российский, мундир английский, сапог японский — правитель Омский».

— Сам сочинил? Или народное творчество?

— Народный я, потому и знаю, что он слагает. А я что? Частушку по деревне пущу. Раньше пел горласто.

— Как бы тебя за горластость не упекли куда.

— Куда упекут известно, а вот куда ты себя упекаешь, сударыня-беженка, то неведомо.

Тетя Клаша вздохнула.

— Давай, провожу до фонарей. Я тут каждую ямку знаю.

— Нет, благодарствуйте, меня ждут.

— Ну, тогда бывай! У меня сапог тоже японский. Нам выдавали. Уже протекают. Портянки, как пеленки.

Кто-то схватил тетю Клашу за руку, и голос Балычева прошипел ей в ухо:

— Как вы могли? Как могли?

— Я б этого так не оставила, — заявила, выслушав все, Леля.

Слова ее утонули в общем хохоте.

Глава пятая. НА ВОСТОКЕ

«Эй, Баргузин! Пошевеливай вал…»

Кто же такой Баргузин — он не знал.

Шурик аккуратно вел дневник путешествия, где уже был отмечен нескончаемый, казалось, мост через широкий Енисей и решение построить такой мост самому. Записал и про станцию Анжерку заставленную платформами, груженными каменным углем. Владимир Васильевич объяснил про Анжеро-Судженское месторождение черного золота. А вот если вверх по Лене удаляться — придешь к золотым приискам, продолжал он. Там было восстание, по месту которого главный большевик взял себе партийное имя Ленин.

Скоро Иркутск и потом самый интересный участок их длинного пути — Кругобайкальский. Лежа на парах, можно любоваться морем! Пресноводным! Отрезано оно материковой сушей от всех соленых морей и океанов.

С перрона разъезда, последнего перед Иркутском, донеслись непонятные слова:

— Слышал? Дрезину в Иркутск угнали. И балласт на платформах туда же. Теплушку прицепить велят, а к чему?..

— Эх, паря! От Баргузина всего ждать можно. Он такого покажет, как в третьем году. В исподнем людей подымали.

Голоса удалились. Шурик сжался в комок от напряжения. Что за Баргузин и чего от него можно ждать? Разбойник он, что ли, раз людей поднимают? Надо Витьку с Мишкой будить к обороне готовиться. Около буржуйки кочерга есть. Ружье бы! Но вспомнил Шурик панику на ипподроме. Надо расспросить получше взрослых.

Владимир Васильевич нацепил тети Клашину брошку с крестом и пошел клянчить, чтобы прицепили теплушку к платформам с балластом. Брошка кое-где ему помогала, но вдруг Баргузин — станция, и там как бы не застрять, В железнодорожном перечне станции такой нет. Решил спросить у Лели, самой старшей и умной.

— Баргузин? — подняла она дугообразные подкрашенные брови. — Должно быть, фамилия чья-нибудь. Хотя, подожди, скорее, инородец из местных. В песне одной он, должно быть, гребет, а хозяин его подгоняет: «Эй, Баргузин, пошевеливай-вай. И молодцу плыть еще ночку…». Не помню. И больше ко мне не приставай-вай! — передразнила она песню.

Шурик обиделся, ей не поверил и стал ждать Владимира Васильевича.