Самородок (СИ)

— А следующими отправимся мы, — промолвил Ким и, погружённый в свои мысли, покинул операторскую биолоцманов.

Два оператора, оба в силовых контактных шлемах, недовольно покосились вслед оперативнику, и в их взглядах так и читалось «ходят тут всякие». Они тоже недолюбливали Службу Контроля Безопасности, ибо были молоды и в силу своего юношеского максимализма не видели в её существовании особого смысла. Ну да, были определённые трудности с отправкой тислия на Землю, что-то не заладилось там, на Мизае, но сейчас-то всё в порядке, вот уже и первый транспорт пошёл, так какого рожна топтаться за спиной, отвлекать от работы? Биолоция — вещь серьёзная, тут нужна собранность и полная сосредоточенность, это не слепого через улицу перевести, а многотонную махину через п-рукав сопроводить и доставить по назначению. Ребята переглянулись, один из них хмыкнул, другой пожал плечами, и оба вновь занялись настройкой биоритмов, через минуту благополучно позабыв о молчаливом и серьёзном посетителе. Откуда им было знать, что только благодаря Баеву имеют они сейчас возможность обязанности свои выполнять.

А тот и сам не знал, чего его вдруг понесло в зону отправки грузовых подпространственников. Подспудное желание удостовериться, что всё опять становится привычной рутиной? Наверное. Но было и другое. Хотелось просто отвлечься, побыть одному в относительной тишине и покое. Слишком многое навалилось и буквально придавило тяжёлой ношей мыслей, чувств, ощущений и переживаний. Давно он так не выкладывался. До самого донышка. Без остатка. И это был ещё не конец. Баев, как никто другой, прекрасно понимал, что это — лишь начало

Руководству проекта он устроил форменный разнос (имел такое право, такие полномочия и желание). Досталось и Кушевичу, и Грумскому, и Лаони. Начал с последнего, особо не церемонясь и не выбирая выражений.

— Какого чёрта вы, как Координатор гражданских служб и руководитель научного сектора, даже не соизволили досконально изучить историю мира, в котором начали работать? Обратили внимание на цикличность, отметили какой-то местный культ и… И всё?!.. Почему удовлетворились лишь поверхностными исследованиями и скоропалительными выводами? А где анализ обстановки, разбор причинно-следственных связей, где подъём временного пласта и трезвый взгляд на события? Где были ваши эксперты и ксенобиологи? А если бы вы начали добывать тислий не здесь, а где-нибудь на другом материке, у чёрта на куличках, то так бы ничего и не узнали про девчонку? Так бы и прошляпили этот феномен? Мать вашу, мне вас, что ли, учить?! Почему понадеялись на авось? Или рассчитывали на глубокое зондирование? Так это — варварство, прямо скажу, тем более по отношению к низшим расам!.. А вы, координатор Центра наблюдения? Ё-моё! Ни одной толковой записи, приоритетных зон ответственности — кот наплакал, сплошная формальность и попустительство, а вы ведь глаза и уши корабля! А «Ронар» в итоге оказался и слеп, и глух, в информационном вакууме… А вы, Павел Юрьевич, куда смотрели вы? Проконтролировать работу подчинённых, заставить их выполнять свои должностные обязанности, навести элементарный порядок на вверенном вам звездолёте — это уже ваша прерогатива, именно ваша, как Главного координатора. Да от вас большего-то и не требовалось, в конце концов! А вы и рады — на планете тишина и спокойствие, контролировать особо нечего, да и некого, как хорошо-то! А ведь Земля, смею вам напомнить, находится в состоянии войны с некто алгойцами, и если Мизай в тысячах парсек от театра боевых действий, то это не значит, что можно вот так, спустя рукава. А ведь всем космическим соединениям ещё неделю назад была спущена директива о полной боевой. А вы? Что вы? Спите?.. Слава Всевышнему, скоро тут будут «Минотавры», а то бы я и ломаного гроша не поставил за безопасность этой системы…

И так далее, и в том же духе. Спустил, что называется, пар, досталось всем. Но сейчас он уже жалел, что говорил и резко, и нелицеприятно, в душе остался какой-то неприятный осадок, хотя и по существу, и формально он был абсолютно прав.

Кушевич в своё оправдание ничего не сказал, и так всё было ясно. Выглядел он измученным, подавленным и курил одну сигарету за другой. Лаони с Грумским тоже помалкивали, сидели поникшие и удручённые. Ещё бы! Сесть в такую лужу на глазах у представителя одной из командных силовых структур Земли — умудриться надо! И скорые выводы, которые за этим ляпом непременно последуют, были очевидны. Баев лишь указал на те ошибки, которые они тут наделали все вместе и каждый по отдельности, пока крутились вокруг Мизая, будь он трижды неладен!

Вот эту сторону своей работы Ким и не любил, головомойщик из него выходил так себе, скорее, получался лихой рубака, который за словом в карман не лез. Но все трое этот разнос заслужили. За беспечность, элементарную безалаберность и горделивую спесь по отношению к низшим и слабым, которую он на дух не переносил. Ладно, на Земле, там мы у себя дома, но тут-то Дальний космос, он такого не прощает. И вот, пожалуйста, находка. Да ещё какая!

Баев остановился у гравилифта и вызвал кабину. Пребывал он в каком-то сумрачном состоянии, чувствовал некое раздвоение, какой-то внутренний дискомфорт, это тяготило и напрягало, но… Но было не безнадёжным. Потому что впереди открывались такие бездны, в которых человек мог не только не потеряться и бесследно сгинуть, а, напротив, бездны эти покорить и попробовать заставить их работать на себя. Было у него такое ощущение, основанное на понимание того, что произошло, там, под башней. Ведь по существу же там был контакт! И пусть фактически односторонний, в котором Баев принимал лишь пассивное участие, но контакт был. А вот с чем, вернее, с кем — вопрос из вопросов, он не давал покоя, он просто изводил его, рвал душу своей неопределённостью и загадочностью. Он вспомнил, что стоило ему всё это пережить, и поёжился. Воспоминания были чёткими, ясными, будто произошло всё каких-то пару минут назад…

Когда плазменная спираль убралась обратно в перстень, случилось что-то из ряда вон, словно чужие холодные, остро-ледеящие пальцы проникли в его мозг. Только то были вовсе не пальцы, это чужая пси-аура соприкоснулась с его сознанием, с его внутренним «я», и походя, как свет на кухне, вырубила «Отшельника», тут же прошлось по сознанию, пронесясь там неудержимо, как вихрь, по всем закоулкам и самым глухим тупичкам, восторгаясь, удивляясь и поражаясь одновременно. Это было незабываемо. Восхитительно. И Ким, всё ещё находись под впечатлением того, что не обнаружил здесь ни психотронного генератора, ни монстра, им управляющего, ощутил и прочувствовал и другое — не только в него вошли, как в распахнутую дверь, но и он сам получил, пусть и невольный и минимальный, но доступ к сознанию и частичке души этой девочки. И поразился открывшемуся до остолбенения…

Гравилифт вынес Кима на следующий уровень, как раз над сферой пространственного преобразователя. Он прошёл коротким коридором к боксу, где подготавливали его служебный модуль к джамп-прыжку. Модуль, в котором находился сейчас особо ценный груз. А может, и вовсе бесценный. И чем больше Баев размышлял обо всём этом, тем больше склонялся именно ко второму.

У предстартового бокса стоял Злотников. Богатырь с суровым лицом, высеченным словно из камня, смотрел туда, внутрь. Баев встал рядом. С минуту они молчали, потом Злотников произнёс:

— А ты молодец, инспектор…Я уж думал всё, капец тебе, даже хотел на выручку бежать, но отговорили.

— Да, была пара неприятных минут, — хорошо, что отговорили, мимоходом подумал Баев. Только тебя там и не хватало для полного счастья.

— Пара минут? — хохотнул Злотников и сделал движение плечом, собираясь хлопнуть Кима ручищей по спине в знак полного уважения к заслугам безопасника в этом непростом деле, но вовремя удержался, сообразив, что тому сейчас совсем не до панибратства.

Баев никак на это не отреагировал. Он снял очки со спецсоставом на стёклах (после работы с контактными многоцелевыми линзами своя методика адаптации к обычному человеческому зрению) и, покусывая дужку, задумчиво смотрел внутрь. Там как раз кибер-автомат проводил диагностику систем жизнеобеспечения модульного антиграва. Под силовым колпаком антиграва сидела она… Мизайская девочка. Хотя в отношении того, что это вообще ребёнок, а уж тем более мизайский, возникли у Баева очень большие сомнения. Внешне — да, конечно, ребёнок как ребёнок, девочка и девочка. Маленькая, на вид лет десяти-двенадцати, с бледным личиком в обрамлении длинных спутанных волос, вся какая-то тоненькая, хрупкая, миниатюрная, будто невесомая. Но не эта миниатюрность и хрупкость поражала, а поражали в первую очередь её глаза — огромные и голубые, смотрящие словно в никуда. И в глазах этих плескалась чужая, непознанная и неведомая Вселенная, и в них жила Сила. Ведущая её куда-то своими тайными, скрытыми от чужих глаз дорогами. Баев даже представить боялся, куда эти дороги ведут.

Он вспомнил, как стоял тогда, ошеломлённый и потрясённый, совершенно сбитый с толку всем тем, что открылось его разуму, который, помимо его воли, прикоснулся осознанно к этой самой Вселенной и продолжал вбирать из неё частицу за частицей, открывать грань за гранью. А потом внутри него сам собой зазвучал и её голос, и одновременно с ним смутными, расплывчатыми тенями стали проноситься те образы, видения, чувства и переживания, что она одним ей ведомым способом передавала, буквально вкладывала ему прямо в мозг. Совершенно запредельные, они и будоражили, и леденили душу одновременно, потому что этому миру не принадлежали. С виду абсолютно беззащитное существо, которое, однако, сейчас имело полную и абсолютную власть над этим хрупким, ненадёжным миром, в данный момент свободно, непосредственно, где-то даже наивно, по-детски, говорило с ним, взрослым и уже сложившимся человеком, далёким в силу своей специфической работы от всего этого таинственного, загадочного и где-то, быть может, даже потустороннего, запредельного. Мрачный подвал снова вплыл в память, как старый корабль в родной порт, и снова холодными блуждающими искрами внутри него зазвучали те, чужие мысли и образы. Её мысли и образы. Был тут какой-то парадокс: и то, и другое сливалось как бы в одно, но от этого становились ещё чётче, выпуклей и красочней. Чувство сопричастности — вот как бы он назвал то своё состояние, только не думал, что оно может быть таким сильным и всеобъемлющим. А ведь он познал лишь её крохотную часть, совсем незначительную, с ноготь мизинца. Какая же Вселенная находится под этой хрупкой оболочкой, какие такие Силы скрывает она на самом деле?

«Наконец-то ты пришёл, — это прозвучало как констатация факта. — А то я долго звала, но ничего не происходило, и никто не приходил. Почему так? Почему всегда так? — и внутри Баева, как мгновенный укол, пронзивший тогда сердце, проявилось её ощущения безмерной, безысходной тоски пополам с одиночеством. И тут же он ощутил прикосновение к той неведомой и всепоглощающей Силе, что жила в ней всегда, черпаемой неизвестно как и откуда, и которую Баев тогда прочувствовал чуть ли не физически, всеми кончиками нервов, и ужаснулся приоткрывшейся Мощи. — Я недавно проснулась, как и Большое Зло, оно очень плохое и страшное, и я его боюсь! — и уже с другим эмоциональным оттенком, с отчаяньем и мольбой. — Оно и далеко, и рядом. Забери меня с собой, ты можешь, ты добрый. Забери! — и вдруг, стремительным и неудержимым наплывом очередной взрыв эмоций, и опять мгновенный, как укол в сердце, в которых воедино соединились и ожидание, и надежда, и желание чуда, вера в него и вера в то, что чудо это, наконец, произойдёт. И что-то ещё, неуловимое, неподатливое, основанное на подсознательном страхе перед чем-то куда более могущественным и ужасным в своём истинном проявлении. — Забери!»

И он внял её крику души и понял, что нужно сделать. Однако перед этим едва не лишился чувств и не сошёл с ума. Даже теперь пробирала нервная дрожь от этого ни на что не похожего «разговора»: через невероятные образы, запредельные ощущения и вбирания чужих эмоций. Потрясающе, незабываемо и… И страшно. Потому что чужое…

А потом был подъём наверх с ней на руках, невесомой и лёгкой, как пушинка. И осознание того, что на руках у него находится самое непонятное, странное, загадочное и необычное порождение этой Вселенной. И самое, наверное, драгоценное.

И сейчас, смотря на неё, в освещении корабельной иллюминисценции такой домашней, почти земной (на тех же мизайцев она была ну совсем не похожа), такой беззащитной и отчего-то родной, Баев не переставал думать и задавать себе вопросы: кто же ты, что же ты? Невозможная игра природы, её случайная непросчитанная комбинация, чудо, если по-простому?.. Или блистающий, переливающийся всеми красками самородок в пыли мирозданья, на который мы нечаянно, случайно наткнулись? И о каком таком Большом Зле ты говорила, вернее, проецировала такой образ? Это что — детские страхи и фантазии, навеянные и вызванные… Чем? Каким, в свою очередь, образом? Ким до сих пор ощущал её подсознательный страх, запечатлевшийся у него внутри как тревожный, набатный сигнал «Внимание! Опасно!». И сам невольно, так же подсознательно, в полной мере чувствовал тот ужас, что овладевал её, когда она это Большое Зло представляла… Интересно, что же это может быть? Что за очередная загадка? И не слишком ли много их для такого маленького, хрупкого существа?

— Надо же, однако, какие у неё глаза… И какие странные, — пробормотал Злотников. — А цвет… У мизайцев глаза серые, совсем невыразительные, тусклые какие-то, как стёртые монетки, а тут голубизна в пол-лица… Завораживающие глаза, аж до мурашек по коже. Ты не находишь, инспектор?

От звука его голоса Баев враз очнулся. Что за наваждение?.. Глядя на девочку, он настолько задумался, погрузился в свои мысли, вновь переживая всё, что приключилось с ним на Мизае, что и не заметил, как впал в некий транс, выбыл на какое-то время из реальности. Он с недоумением уставился на дужку очков, где отчётливо проступили отпечатки от его зубов: надо же так задуматься, что едва не перекусил от внутреннего напряжения. Ну и ну… Он сунул очки в карман, избавляясь от невольного дурмана. Но чувство раздвоённости так до конца и не прошло: физически он находился здесь, у бокса, смотрел, дышал, двигался, а вот мыслями пребывал неизвестно где. Вообще-то Баев отчасти понимал, что происходит — он анализировал и оценивал обстановку, что сложилась не без его участия. Делал это как оперативник, со всей присущей ему скрупулёзностью. Но, с другой стороны, происходило с ним и нечто другое, а вот что именно происходило, разобраться никак не мог, будто нечто инородное вторглось в организм и начинает в нём потихоньку осваиваться, распоряжаться и командовать. Это раздражало и вызывало неудобство, ибо внутренний дискомфорт не шёл на убыль, а наоборот, нарастал, мешая сосредоточиться.

Антиграв с девочкой тем временем уже начали загружать в его служебный модуль. И тут случилась одна вещь, произведшая на Кима неизгладимое впечатление. Девочка вдруг повернула голову в их сторону и безошибочно вычислила (а скорее вычленила) Баева за преградой из кварцевого стекла. И у того замирающее-сладко, нежно и певуче сжалось сердце от радостной улыбки, что, как солнце, осветило её лицо. Ким сглотнул и непроизвольно отвёл взгляд, потому что элементарно растерялся и смутился — так ему ещё никто и никогда не улыбался.

— А знаешь, полковник, — обратился он к Злотникову, чтобы скрыть свою растерянность и замешательство. — Она ведь слепая, зрительные нервы у неё полностью атрофированы.

— Не может быть! Как это?! — изумился тот и уставился на девочку, совершенно сбитый с толку.

— «Отшельник», когда прочухался, аккуратно произвёл общее сканирование, и результаты заставляют о многом задуматься. К примеру, её пси-потенциал намного превышает мощь психотронных установок тех же алгойцев, она сама и есть «чёрное излучение», сама генератор, только одушевлённый, живой, понимаешь? Я даже представить боюсь, каков уровень её пси-энергии, хоть с уровнем этим чуток и соприкоснулся. И ещё: она хоть и слепа, но всё же видит, но опять же на ином уровне, весьма отличным от нашего, и она — не мизайка. Те, по-моему, и сами её боятся до судорог, поэтому и поместили туда, в башню. Эта её Сила… Невероятная, запредельная мощь! Господи, порождение какого она мира? Откуда у неё эта Сила? Врождённое это или приобретённое? Вот что я хотел бы узнать в первую очередь. И думаю, у меня получится.

Он опять вспомнил это: «Забери меня отсюда, проснулось Большое Зло, и ты поможешь, я знаю!» Но в чём конкретно должна заключаться его помощь? Спрятать её от этого Зла? Но тогда что Оно? Ещё один неучтённый фактор, о котором понятия не имеем?

Вопросы, вопросы… Но отчего-то крепла уверенность, что рано или поздно на некоторые из них (а может, и на все) он непременно получит ответы. Потому что она ему почему-то доверяет, он для неё добрый, как она его почему-то отметила (Баев мысленно пожал плечами. И с чего это она взяла?). Мы не просим помощи у того, кого не знаем, а она его разум просканировала, в один миг он стал для неё как бы открытой книгой. Это, конечно, поражало, но и приятного было мало — выворачивать наизнанку собственную душу всегда непросто, да тут-то что поделаешь? Его по-большому и не спрашивали. И вообще, большинство наших поступков нам как раз и навязывают, а потом мы принимаем их уже как должное.

Сложив руки на груди, Баев молча, отрешённо наблюдал, как антиграв плавно заплывал в недра модуля вместе с девочкой. Но он с каким-то внутренним трепетом всё ещё чувствовал её незримое прикосновение; так чувствуется прохладный ветерок на разгорячённой коже или живительные капли влаги на растрескавшихся, сухих губах. Он ощущал это прикосновение всей кожей, всем естеством своим, но, главное, донельзя обострившимся внутренним зрением, которое, он был уверен, и обострила эта девочка каким-то неведомым ему способом. Прикосновения её были ласковыми, осторожными, трепетными, несмелыми и где-то даже беззащитными. Последнее он прочувствовал особо остро, и сердце в который раз непроизвольно сжалось.

И тогда произошла ещё одна вещь, которую он ну никак от себя не ожидал, но о которой впоследствии ни секунды не жалел: повинуясь какому-то внутреннему, необъяснимому и сиюминутному порыву, он мысленно в ответ послал ей улыбку, такую же ласковую и добрую, и тут же, рядом с улыбкой, опять же мысленно, взял и «пририсовал» смешную рожицу, какую рисуют практически все дети: кружочек, две точки, а снизу полумесяц-улыбку. И сразу услышал в голове перезвон серебряных колокольчиков — её радостный неудержимый смех. О, Боже…

Вот ведь парадокс: он же шёл туда с единственной целью — уничтожить это существо, и убил бы, не раздумывая, окажись там вместо неё какое-нибудь чудовище, не имеющее с нами ничего общего, развалил бы спиром на части, на кровавые куски, и думать бы ни о чём сейчас не думал. А тут… Посылает мысленные приветы и рисует смешные рожицы. Или она затронула в нём какую-то струну, пока что неведомую и ему самому?

И всё слыша этот постепенно затухающий серебряный перезвон, от которого так сладко и нежно замирало сердце, а на душе, вопреки всему, становилось чище и светлее, Ким в который раз спросил себя: а правильно ли он поступил, забрав её отсюда? Совсем, между прочим, не праздный вопрос.

Да, изучить, понять и принять сей феномен жизненно необходимо, на Земле будет и надлежащий контроль, и соответствующая обстановка. Хотя бы потому изучить, что у врагов имеются генераторы пси-излучений, и не сегодня-завтра защита против них может и не сработать — есть у продвинутых технологий такая тенденция — постоянно совершенствоваться. А в этой девочке, возможно, спрятан ключ к пониманию проблемы биоэнергетики вообще и пси-энергии в частности, уж не говоря о тех процессах, что в связи с этим напрямую затрагивают и сам разум. Чем-то же она должна подпитывать свой организм, когда большую часть времени была фактически недееспособна, подчиняясь какому-то своему циклу и неведомому пока метаболизму. Наверняка черпала силу и энергию из некого источника, о котором мы, земляне, не имеем ни малейшего представления. Тоже загадка. Пребывала на каком-то своём уровне и вдруг очнулась уже в реальности, будоража окружающее пространство зовом-кличем, пси-импульсом, попутно ввергая мизайцев в транс и неосознанно уничтожая людей, которые просто оказались рядом, не в том месте и не в то время.

Теперь-то по-любому её жизнь изменится. И быть может, то Большое Зло оставит её наконец в покое? Знать бы ещё, что имеется в виду, что это за зверь такой и в какой норе он прячется. Было у Баева на этот счёт одно предположение, правда, ничем пока что не подкреплённое: каким-то образом тут всё же не обошлось без алгойцев, уж очень подозрительны совпадения — с ними началась война, идёт сражение за Датай и древний артефакт, а тут — Мизай, тислий и эта девочка, чуть не лишившая землян возможности добывать столь необходимое для ведения этой войны стратегическое сырьё. Оперативное чутьё подсказывало Баеву: все эти события как-то связаны, одного ряда, хоть и казались на первый поверхностный взгляд совершенно разобщёнными. И прежде всего из-за огромных расстояний, не дающие их хоть как-то сблизить между собой. Тысячи светолет — не шутка.

Но хватит ломать голову, он своё дело сделал, шахты заработали, тислий выдают на гора, что и требовалось. А его мозгам нужен отдых, до сих пор какое-то раздвоение и полуоцепенение, словно в полусне, полубреду. Однако неудовлетворённость внутри осталась и напоминала о себе неясным тревожным беспокойством — так ноет зуб, то отпуская, то вновь донимая тупой болью. Правильно ли он поступил или нет, Ким так и не разобрался. Вопросов стало даже больше. А не привезёт ли он на Землю вместе с ней и то самое Большое Зло, от которого она с его помощью пытается укрыться? Не тянет ли он за собой некоего Троянского коня, веря в её непогрешимость, беззащитность и уникальность? Что ждать дальше? И не перешёл ли он тут некий Рубикон, когда до оставленного берега уже не доплыть, а противоположный вот он, рядом?

Чёткого ответа у него пока что не было.

Но как только Баев вспоминал о серебряных колокольчиках, что так озорно и весело переливались у него в голове, и о той улыбке, что грела его душу, сомнения и тревога уходили сами собой на второй, а то и третий план. Нет!.. Земля есть Земля, любви, заботы, нежности там куда как больше, чем в той мрачной унылой башне. Ради одного этого стоило её забрать отсюда. И пусть все катятся к чёрту, если он не прав!

Но кто же ты всё-таки?.. Изгой своего неведомого народа, так не похожая на его детей, его боль, проклятие и позор, отверженная всеми за свою непохожесть и необычность, граничащие с теми запредельными, неподвластными ни Богу, ни Солнцу, ни Свету силами, о которых даже мы ничтожно мало знаем? Или ты всё-таки семя высокоразвитой цивилизации, невесть каким ветром занесённое на эту серую, неухоженную и неплодородную почву?..

— Надо же, слепая… Никогда бы не подумал. Такое ощущение, словно она тебя видит насквозь, не хуже рентгена. Как ты думаешь, кто она и откуда? — Злотников будто прочёл его мысли. Да Баев, в силу последних событий, этому бы нисколько и не удивился. Он совсем по-другому стал ощущать себя, своё внутреннее «я», когда соприкоснулся с её сознанием и разумом там, под башней. Что-то она в нём разбудила, некую внутреннюю силу, что до поры до времени дремала в нём и вот дождалась своего часа. Какая-то незримая, но крепкая нить связала их и рваться пока что не собиралась. И вот ведь какое дело: никакой тревоги по этому поводу Ким не испытывал. Скорее, даже наоборот.

Он впервые за весь разговор пристально, в упор посмотрел на полковника, и того пробрала вдруг невольная дрожь. Аж до кончиков пальцев. Потому что он увидел точно такие же глаза, как и у той девчушки — полные голубизны и загадочности.

— Я не знаю, кто она и откуда, но то немногое, что мне в ней открылось, даёт право утверждать одну вещь — это самородок, единственный в своём роде, а оттого бесценный и уникальный, обладающий чудовищным, колоссальным пси-потенциалом. И пусть она и пытается его контролировать, но пока что это просто ребёнок, научившийся зажигать спички, но разбрасывающий их потом куда ни попадя…

Баев продолжал смотреть на полковника, и его глаза всё больше становились прозрачными и льдистыми, как у человека, смертельно уставшего копаться в себе. Затем он отвернулся, бросил взгляд на модуль и тихо спросил, скорее себя, чем Злотникова:

— Только почему она мне всё же доверилась, когда я ворвался к ней лишь с одним — убивать, убивать и убивать? Почему? Что во мне есть такого, чего я не знал, а она разглядела в одно мгновение? Что?..

Злотников не нашёлся, что ответить, и просто пожал плечами.

ГЛАВА 6

УДАР В СПИНУ

Алгойский воитель, подпространственник нового поколения, финишировал в векторном стволе прокола и тут же задействовал генераторы защитного поля, или А-экран, постепенно окутываясь мерцающей дымкой. Сориентировавшись на месте и погасив остаточные колебания метрики от прокола пространства (воитель являлся машиной нового поколения и допускал лишь незначительные колебания окружающего пространства, поэтому засечь его было чрезвычайно трудно. Что, собственно, от него и требовалось), он незамедлительно вошёл в режим полной дезориентации, придав себе при помощи специфических оптических голографикаторов вид блуждающего астероида, коих в системе Датая хватало. Со стороны он стал похож на каменную глыбу около трёх километров длиной и с полкилометра шириной. Эдакий гигантский тупорылый огурец, блуждающий в космосе.

Для военного звездолёта, коим и являлся воитель, размеры средние, если учесть, что тот же алгойский флагман, к примеру, зависший сейчас над Датаем, был в пять раз больше, а его земной аналог и того крупнее (серия «Минотавр», ничего удивительного). Но, как известно, всё же не размеры были доминирующими при ведении боевых действий, значение имело в первую очередь то, что ты несёшь под тиквиловой бронёй в своих арсеналах. У воителя с этим как раз было всё в порядке.

Вынырнул алгоец примерно в двухстах световых часах от Датая, планеты, где находился древний артефакт, который земляне называли нуль-тэ, а алгойцы транс-генератором. Именно из-за него между ними и разразилась война. Четвёртую неделю на самом Датае, где под большим городом на почти трёхкилометровой глубине и находился тот злополучный артефакт, вовсю шли боевые действия, десантные части перемалывали друг друга, не считаясь с потерями, а полем боя и непосредственно передовой являлась вся подземная инфраструктура, раскинувшаяся под городом на многие квадратные километры вокруг камеры с артефактом. В космосе сражались тоже — крейсера, линкоры, миноносцы, «матки» и эскадрильи истребителей и штурмовиков постоянно отвечали ударом на удар и так же не считались с потерями, ибо на карту было поставлено многое, если не всё. Но ни та, ни другая сторона захватить, но, главное, удержать в своих руках драгоценную находку никак не могла. По объективным причинам — мешал противник. Ситуация, как и следовало ожидать, неминуемо зашла в тупик, потому что обе расы обладали и достаточными ресурсами, и мощностями, и потенциалом, чтобы войну эту вести столько, сколько потребуется. Хотя земляне, вообще-то, были и не против переговоров, чтобы конфликт разрешить малой кровью, но алгойцы, прирождённые воины, даже политику рассматривали с военной точки зрения и ни о каких миротворческих планах даже не помышляли, для них действенным оставалось лишь одно — сила и мощь. Эхо войны катилось по галактике, и пока две могущественные расы обескровливали друг друга, намертво сцепившись между собой в смертельной схватке, остальные, и прежде всего джаоды, краоги и суганцы, чего-то выжидали, вынашивая какие-то свои планы. Совсем не надо быть провидцем, чтобы сделать очевидный вывод — наверняка скоро в системе появятся и их армады. И уж чем тогда всё завершится, ведает один лишь Сущий.

Но капитана воителя будущее развитие событий волновало мало. У него была своя конкретная цель и задача.

Расчётный сектор выхода приходился на пустынный район: несколько крупных астероидов, десяток средних, сотни мелких. Точка выхода практически совпала с расчётной. А задача у воителя как раз и была войти в систему Датая незамеченным и оставаться таковым как можно дольше, даже для своих (а уж для хомо особенно). И то, что операция, готовившаяся в глубочайшей тайне, началась столь успешно, не могло приносить ничего, кроме удовлетворения. Двести световых часов — пустяк, неделя полёта по земному исчислению, и за это время надо успеть подготовиться со всей основательностью: структурировать и декодировать (а проще говоря, «разогреть») ва-гуала, который девочка с Мизая и называла Большим Злом, довести его до нужной кондиции, разбудить в нём ту Силу, что пока что в ва-гуале ещё дремала, ну а уж потом…

Капитан усмехнулся, но про себя (проявление эмоций считалось у представителей его расы признаком слабости). А вот потом, земляне, через каких-то двести ваших часов, мы и посмотрим, кто из нас всё-таки сильней и могущественней…

По виому показывали какую-то бредятину, и Ким, чертыхнувшись, выключил экран. Дьявол! Неужели он настолько отвык от всего земного, что даже лёгкая комедия о похождениях двух молодых оболтусов-оранжерейщиках на космической станции не вызывала ничего, кроме скуки и раздражения? Причём раздражения основательного, от которого и настроение может запросто испортиться?

Хотя он понимал, что комедия, конечно же, тут ни при чём, а виноват так называемый синдром Внеземелья, когда привыкаешь совсем к д р у г о м у, когда шкала ценностей в корне меняется, сдвигается в сторону запредельного, непознанного, необычного и частенько необъяснимого, на что так богат непостижимый Космос. Понимать-то понимал, да ничего с собой поделать не мог: космос давно уже всецело завладел душой, растворился в крови, безжалостно выдавив из него всё наносное, легкомысленное, надуманное и мелочное. Тесно как-то становилось на Земле после таких вот просторов и расстояний! Он рассеянно посмотрел в панорам-окно, уже слегка подрумяненное заходящим солнцем.

А всё-таки вот этого никакой космос из души не вытравит — ощущение сопричастности с родной природой и тот же душевный подъём при виде такой вот красоты: садящийся прямо в берёзовый лес багровый диск солнца; пруд, подёрнутый серебристой дымкой тумана, тишина и покой, завладевшие, казалось, всем миром. Разве можно всё-таки променять вот эти берёзы, постепенно растворяющиеся в полусумраке летнего вечера, на что-то иное, часто враждебное, полностью чуждое этой красоте, порой беззащитной в своей первозданности? Земля — наша колыбель, и поэтому ничего, кроме нежности и любви, она не заслуживает.

Баев поднялся из кресла и хотел было пройти на кухню, чтобы налить кофе, но не попал сразу в тапок и остановился, пытаясь впечатать ногу в упрямую домашнюю обувь. Тут-то его и застал видеовызов.

Сразу ожил терминал, или «связной», как по укоренившейся среди безопасников привычке, называл его Ким. Он оглянулся. Чёрт, кто это там?.. Хотя догадывался, кто. Наверняка Андрюха Вольнов, стажёр их отдела и в некотором роде его подопечный — рыжий, вихрастый, с вечно смеющимися глазами, неунывающий, молодой и потому нахальный. И хоть Баев и ждал звонка из Института биотехнологий, где в данный момент находилась о н а, но кофе тоже хотелось. Настроился он на кофе, вот какое дело. И поэтому сначала приготовил всё необходимое, заварил и лишь потом вернулся в комнату.

Вызов оказался не из института. С плоского экрана терминала на него смотрел какой-то малосимпатичный тип, совершенно незнакомый. Малосимпатичным его делал взгляд — цепкий, жёсткий и холодный, даже с налётом некой угрюмости. Ким ещё подумал, что мужик чем-то серьёзно озабочен, так, например, смотрит какой-нибудь авторитетный начальник на нерадивого подчиненного; суровое, застывшее лицо привлекательности незнакомцу так же не добавляло. И цвет волос какой-то неестественный, словно голову ему слегка мукой присыпали, к тому же далеко не высшего сорта. Баев не сразу сообразил, что ещё показалось ему странным в этом лице, и, уже усаживаясь перед видеотерминалом и пригубив кофе, вдруг понял — отсутствие эмоций. Застывшая маска, а не лицо, плюс этот неприятный взгляд: тягучий, равнодушный и где-то даже бесчеловечный. М-да… Какой, однако, сумрачный тип. И кто же это, интересно, такой?

— Ким Баев?

И голос-то под стать — глуховатый и безликий, как у андроида. Последнее сравнение его весьма насторожило. Кофе он отставил в сторону и весь подобрался. По привычке, что уже в крови. По наитию, что из той же крови ничем и не вытравишь.

Баев был неплохим физиономистом, профессия обязывала, — как никак старший инспектор Службы Контроля Безопасности Земли, одной из самой значимой силовой структуры планеты, к тому же прирождённый оперативник, и поэтому он сразу напрягся, безошибочно почуяв в непрошенном визитёре необычного человека. Весьма необычного. Он уловил запах тревоги и опасности, что от того исходил, но в чём это выражалось конкретно, словами бы не объяснил. Не то, чтобы их не было, но были они какие-то обтекаемые, расплывчатые, общие. Просто после Мизая и той памятной встречи Баев уже многое чувствовал инстинктивно, подкожно, или, если угодно, подсознательно. Открылось у него после Мизая внутреннее зрение, вернее, оно просто обострилось донельзя, до предела, стал он вдруг видеть многое из того, что ранее скрывалось за сущностью вещей, их некоторой завуалированностью. Проще говоря, он стал тем, кого раньше называли интрасенсами. Только с приставкой супер. Хотя и «стал» — тоже не совсем верно. Он ещё учился и многое постигал, возможно даже, некие эзотерические знания, в большинстве случаев методом «тыка» пробуя на зуб свои новые возможности, и не всегда разбираясь в той гамме чувств и ощущений, что с некоторых пор переполняли его, как перебродившее вино малоёмкий сосуд. Чтобы освоиться со своим новым вторым «я», ему элементарно нужно было время. Но что-то Киму подсказывало, что времени-то как раз отпущено самый минимум.

— Чем могу?.. — напряжённо ответил он.

Незнакомец слегка прищурился и непонятно было, что он этим выказывал: так и оценивают, и выражают нетерпение. И опять же мелькнуло это только в глазах; лицо как было бесстрастным, таковым и осталось.

— Можете, господин Баев. Пять дней назад с Мизая сюда, на Землю, вами была доставлена некая особа, внешне похожая на ребёнка…

— Минутку! — Ким поднял руку, прерывая незнакомца. У него нехорошо засосало под ложечкой — это что ещё за новости?! Информация, которую только что сообщил малосимпатичный тип, являлась не просто секретной, а совершенно секретной. О событиях на Мизае и его роли в них знали буквально единицы, а значит, была утечка информации уже здесь, на Земле, и Баев даже представить боялся, на каком уровне. Правда, оставался ещё «Ронар», там о его миссии знали четверо, но… «Ронар» сейчас кружил над Мизаем, а тип этот — вот он, на экране, и делится с ним, безопасником, сверхсекретной информацией. И что всё это означает?.. Баев покосился на контрольный блок — идёт ли запись? Сильвестр, комп, обслуживающий его жилой модуль, разговор записывал. На миг возникло дурацкое желание комп подстраховать, но Сильвестр, натасканный в своё время самим Кимом, навыки оперативной работы имел и наверняка уже вычислял, откуда этот человек звонил. — Минутку! Откуда у вас подобная информация? И вообще, кто вы такой?

Не то я спрашиваю, запоздало мелькнула здравая мысль, не то. Хотя это можно было объяснить — Ким был элементарно растерян. Во-первых, тем, что о Ней неведомо каким образом узнали малосимпатичные личности, а значит, всё-таки Большое Зло не такой уж и призрак, фантом, замешанный на детских впечатлениях и страхах, а во-вторых, тем, что нагло звонили прямо к нему домой. К нему! Безопаснику, оперативнику, ведущему специалисту Сектора оперативных разработок и кризисных ситуаций. Это поражало даже больше, чем первое, звонок такого рода ставил в тупик. Звонок от совершенно постороннего. И требовал немедленного объяснения или хотя бы правдоподобной версии. Однако ни того, ни другого не имелось, и это настораживало и раздражало ещё больше.

Незнакомец покачал головой, то ли недоумевающе, то ли осуждающе.

— Моё имя вам ничего не скажет, — совсем как в пошлых боевиках, произнёс он. — Так вот, господин Баев, у вас есть 24 часа, чтобы от этого чудовища избавиться. Уничтожить. Ликвидировать. Утилизировать.

За 17 лет оперативной работы Баев побывал во многих опасных ситуациях и всякого рода переделках, многое повидал и прочувствовал. Были и открытые схватки, когда надеешься только на быструю реакцию, опыт и собственные силы; были и тяжёлые, опаснейшие рейды на биологически активные планеты, когда требовалось срочная помощь таких спецов, как он; разок, после катастрофы фрегата Погранслужбы, даже дрейфовал в открытом космосе, уповая лишь на автономность скафандра и аварийный сигнал трэк-маячка (никогда не забудет он ощущения полного одиночества и своей ничтожности среди серебристо-бриллиантовой россыпи далёких звёзд, совершенно равнодушных ко всему живому). Была и каждодневная рутина, текучка, когда подсознательно ждёшь, что вот-вот прозвучит сигнал тревоги и ты помчишься в очередной раз спасать, биться, карать или просто разбираться в очередной чрезвычайной ситуации, причём, разбираться быстро и оперативно. Но всегда Баев контролировал свои чувства и эмоции — только трезвый расчёт, холодная ясная голова, богатый опыт и скрупулёзный анализ обстановки и фактов. Но сейчас…

Но сейчас не сдержался. После этого последнего «утилизировать» в глазах у него просто потемнело, ибо о Ней говорилось как о ненужной вещи, мусоре, отбросах. Утилизовать? Кого? Её?..

Бешенство охватило Кима, у него аж свело челюсти и пересохло в горле, а пальцы с такой силой сжали подлокотники, что раздался отчётливый хруст пластика. Будь у него такая возможность, он бы просто выдернул этого типа сюда и забил бы последние слова тому в глотку, настолько был сейчас зол и настолько в данную минуту себя не контролировал.

Но случилось и другое: наряду с бешенством пришла вдруг и иная волна чувств, доселе неведомых. Бешенство, гнев и ненависть выдавили их откуда-то из глубин его нарождающегося второго «я», и Ким неожиданно отчётливо понял, до какой же степени он был раньше и глух, и слеп. Новые, неизведанные ранее ощущения вдруг затопили его сознание, и оно приняло их неожиданно легко. Экстрасенсорные возможности, что неожиданно разбудила в нём мизайская девочка чуть ранее (а точнее, пять суток назад), сейчас вдруг заиграли всеми гранями, всеми разнообразнейшими красками, и Баев едва не задохнулся от охватившего его чувства собственной мощи и потенциала. Бешенство и гнев, пусть во многом и негативные эмоции, послужили своего рода катализатором, толчком к пробуждению этого потенциала и мощи, ранее ощущаемые лишь где-то на втором плане, на другом уровне, как бы за кадром. А вместе с ними пришло и ощущение внутреннего подъёма, гармонии и раскрепощённости, и ещё целая гамма чувств, в которых ему пока что было не по силам разобраться, но также связанных с ощущением внутреннего полёта и свободы. Он будто переполнен был чем-то возвышенным, рвущимся куда-то в ослепительную, недостижимую даль. Тут же негативные эмоции схлынули, как талая вода, оставив после себя чистоту восприятия окружающего мира, ничем не замутнённого. Восприятие это было с точки зрения как бы вновь открывшихся чувств, ощущений и возможностей восхитительно и необыкновенно в самой своей первозданной сущности, вернее, данности, но о которой человек совершенно позабыл, потерявшись мимоходом по дороге прогресса и эволюции. И сейчас он, в лице Кима, открывал их заново, и поражался этому новому до самых потаённых глубин души, до самых отдалённых уголков разума.

Баев холодно посмотрел в глаза незнакомца своими, полными пронзительной ясности, а потом осторожно, мягко объял окружающее пространство и буквально задохнулся от своего нового экстрасенсорного восприятия этого пространства, совершенно иного, необычного чувства, что сейчас всецело завладело им.

Неожиданно в глазах опять потемнело, сердце бешено заколотилось, а мозг поплыл от обрушившейся на него информации о мире вокруг. Но не от той информации, которую обычный человек привык воспринимать всеми своими несовершенными шестью чувствами, а другой, совсем неподвластной этим чувствам. На порядок выше. На порядок чётче, организованней и куда более ёмкой.

Он, например, стал видеть (но не глазами), как искрится, струясь, электрический ток по проводам внутренней проводки, при этом подрагивая и одновременно размываясь; отчётливо различал (будто смотрел в какой-то чудесный ноктовизор) внутренний светящийся контур домашнего инка с пульсирующей позитронной точкой его мозга и лазерный считывающий луч того же Сильвестра; несущийся сверху, со спутников, единый канал питания, ещё какие-то энергопотоки — дом на глазах ожил и зажил своей неведомой, непонятной внутренней жизнью, далёкой от человеческого восприятия. Ещё он увидел (Баев даже не смог бы объяснить, чем именно увидел, ибо глаза тут были ни при чём) электромагнитное излучение, ультрафиолет, всю спектральную радугу светового потока и чёрт те что ещё. Слух тоже не остался равнодушным к произошедшей метаморфозе — он стал слышать: шелест листвы, шорох опадающих листьев, стоны заблудившегося в лесу ветерка и ворчание космического излучения, на свою погибель несущегося к планетам… А ко всему прочему, ощутил, как работают собственные внутренние органы, как струится кровь по артериям и венам и машинально, даже не задумываясь, унял не на шутку разошедшееся сердце, нисколько не удивляясь тому, что запросто может это сделать. А потом его сознание, наделённое невесть откуда взявшейся силой и мощью, раздвинуло границы вокруг и ментально «выглянуло» наружу, в мир за стенами, в пространство, но тут же вернулось обратно, к совсем уж очумевшему и плывущему, как после нокаута, Киму; вернулось, перегруженное свалившейся на него информацией об этом самом мире, в котором зрение, слух, обоняние и прочее играли лишь одни второстепенные роли. По крайней мере, уже для него. Он прозрел, как в переносном, так и прямом смысле…

Оглушённый, потрясённый и чуть растерянный, Баев тупо приходил в себя, продолжая, однако, всё ещё смотреть на экран. Но главное он сумел вычислить — где этот тип находится. Каким образом он это сделал, Ким не имел понятия.

— Итак, 24 часа, господин Баев, — повторил меж тем незнакомец. Метаморфоза, произошедшая с Кимом, осталась для него незамеченной. Ничего удивительного — длилась она буквально секунды, произошла внутри и внешне затронула лишь глаза: в них после всего произошедшего явственно обозначился стальной блеск, да зрачки расширились почти вдвое. — И не вздумайте хитрить, а уж тем более не выполнить наших требований. Уничтожьте её сами, иначе…

Экран видеотерминала угас, незнакомец связь оборвал. Всё, что хотел, он сказал, остальное его не интересовало.

А Ким начал тут же действовать. Так, как умел и как подсказывали сложившаяся обстановка и обстоятельства.

Но с одним существенным дополнением: теперь он был несравненно сильнее, нежели раньше.

Алгойский воитель (носивший название своей родной планеты — «Ал-гоой», ибо был единственным в своём роде), незамеченным миновав внешние планеты, среди которых оказались и два газовых гиганта, неумолимо приближался к Датаю, четвёртой планете системы. В данный момент — театру боевых действий. 60 световых часов разделяли сейчас цель и воитель.

Капитан воителя, сидя в кокон-кресле с полным киб-обеспечением, бесстрастно рассматривал пейзаж космоса, что сейчас проецировал панорамный визион Центрального командного поста алгойского подпространственника. Пока всё шло нормально. Земные спутники-шпионы, следящие за «тылом» и отмечающие самые малейшие аномалии в общей картине контролируемой ими территории, обнаружить их воитель не сумели, что не могло не радовать. Этому, кстати, способствовала технология маскировки, доведённая на «Ал-гоое» до совершенства — внешне их корабль астероид и астероид, коих в этой системе множества. Да плюс и то, что на борту большинство энергетических установок полностью обесточено, пространственный преобразователь находился в режиме «пассив», а маршевый двигатель работал процентов на двадцати от своей мощности, поддерживая лишь необходимую скорость, соизмеримую со скоростью блуждающего булыжника-астероида именно такой массы и размера. Словом, «Ал-гоой» подкрадывался к Датаю тихо, осторожно и незаметно, как кошка к ничего не подозревающей мышке. А когти… Что ж, они с самого начала были наготове. Остро наточенные и даже зазубренные. Чтобы намертво вцепиться и потом не отпустить ни при каких обстоятельствах.

Капитан, которого звали Нон Саал, перевёл взгляд на верхний левый сегмент экрана, куда сейчас проецировалось то, что находилось на средней палубе, в самом сердце корабля. Что ж, сердце есть сердце. Защищённое рёбрами шпангоутов, всевозможными перекрытиями палубных надстроек, вакуумно-непроницаемыми переборками (и прочее, прочее) — там находился глянцево поблёскивающий золотистый шар со множеством вяло шевелящихся осклизлых отростков — на сегодняшний день самое дорогое, что у них было: вера в победу, надежда раз и навсегда покорить, уничтожить или просто побороть неверных. Раз и навсегда! С помощью вот этого шарика, на первый взгляд совсем уж невзрачного и размерами не впечатляющего. Но тем не менее… Он олицетворял для них всё.

Охватывая шар со всех сторон, вокруг сомкнулись стационарные пси-генераторы последней разработки, заключая его своим мощным пси-полем в невидимые и оттого самые надёжные объятия. Шар, казалось, дремал, впрочем, готовый проснуться в любой момент.

Эту штуку Нон Саал боялся и… тихо ненавидел. А ненавидел потому, что боялся. Он просто не представлял, что от неё ждать. Сейчас или потом — роли не играло. Ибо он единственный на корабле имел представление, что это на самом деле такое, и что от неё ждать, когда… Когда пробьёт час «икс».

А для всех остальных это было просто новейшее психотронное оружие, якобы разработанное совсем недавно. Некий секретный экспериментальный образец, с согласия Клана Вседержащих и верхушки Военно-Космических Сил доставляемый в глубокой тайне и с величайшей осторожностью сюда, на периметр Датая, где их армады не так давно вошли во враждебное противостояние с другой расой. Но это была только половина правды.

Да, этот шар действительно являлся оружием, пси-генератором небывалой мощи и потенциала, единственным и неповторимым в своём роде, да вот только… Только алгойцы оружие это не разрабатывали и вообще не имели к нему абсолютно никакого отношения.

Примерно четыре декады назад, когда о Датае и находящемся там артефакте ещё ничего и не знали, патрульный гелион «Эн-коон», приписанный к самому дальнему, пограничному сектору, контролируемому их расой, совершенно случайно наткнулся на странный корабль необычной формы, дрейфующий в открытом космосе вдали от оживлённых трасс и обжитых планет. На запросы тот не отвечал, был захвачен гравилучом с последующим абордажем, но сопротивления не оказал и вскорости был доставлен на пограничную базу как трофей, однако после предварительного изучения срочно переправлен в метрополию, на Ал-гоой. Потому что на борту этого корабля были обнаружены необычные формы жизни, эти самые шары, правда, большинство мёртвые. Двух живых, функционирующих, с огромным интересом стали изучать на Ал-гоое, ибо ещё раньше, на базе, вдруг выяснилось, что шары эти, названные ва-гуалами, имеют такой чудовищный пси-потенциал, обладают такой мощнейшей пси-энергетикой, что алгойские психотронные генераторы (да и не только алгойские) по сравнению с ними не более чем детские страшилки детсадовского уровня. В ходе последующего изучения и экспериментов один ва-гуал погиб по невыясненной причине и при невыясненных обстоятельствах, уничтожив предсмертным пси-импульсом весь многочисленный персонал института, где он изучался, и всех жителей мегаполиса, где институт тот находился. Оставшегося ва-гуала немедленно переправили в пустынный район и стали изучать куда осторожней и вскоре добились положительных результатов. У алгойцев вдруг, неожиданно, появилось мощнейшее тактическое пси-оружие, о котором они и мечтать не могли, эдакая одушевлённая пси-мегабомба. А тут и события у Датая подоспели — чем не испытательный полигон? Однако выяснить, откуда эти шароиды (так дословно переводилось алгойское «ва-гуал») появились, что из себя представляли конкретно и разумны ли они вообще, не удалось. Да и времени уже не было — началась война с землянами, этими теплокровными выскочками и уродами, от исхода которой напрямую зависел весь дальнейший ход эволюции алгойцев. Поэтому Клан Вседержащих и принял такое решение: на практике боевых действий проверить, что же это им досталось, как трофей.

Знание этих фактов (пусть далеко и не всех) оптимизма капитану нисколько не прибавляло, наоборот, заставляло и тревожиться, и где-то даже и сомневаться: а верно ли то, что они сейчас делают? Не выйдет ли из под контроля (а и полный ли он?) та Сила, что пока дремала сейчас в этом шарике диаметром три айги (два метра)? И что, в конце концов, вообще получится из всей этой затеи?

Он опять перевёл взгляд на общий план. Хотя, поздно уже что-либо менять: дан приказ и его необходимо выполнить. Идёт война. Кровопролитная, жестокая, и он не кто-нибудь, а капитан боевого ударного рейдера, от действий которого сейчас зависит, возможно, весь исход датайской кампании. И не только.

Отметив время (59 часов до подлёта к цели), капитан отдал несколько распоряжений («Полная тишина на борту, обесточить всё, за исключением оптических голографикаторов, противометеоритной защиты и камеры с ва-гуалом, отключить все сканеры и навигацию, идти по визингу, маршевым двигателям «стоп!», дойдём по инерции. Да поможет нам Ал-гоой!»), потом выбрался из кресла и направился к скоростному лифту. Наступал самый ответственный момент всей операции, и присутствие капитана при окончательной структуризации шароида до уровня функциональной стабильности было не только необходимым, но и жизненно важным, потому что именно у него имелась та программа-ключ, своеобразный декодер-дешифратор, плод усилий алгойских учёных, которая и заставит работать ва-гуала в том режиме, что будет необходим для выполнения всей миссии в целом. Вернее, не работать, а воевать.

Через каких-то 59 часов…

ГЛАВА 7

ИГРА НА ОПЕРЕЖЕНИЕ

Во все времена оперативная работа подразумевала три вещи: сбор информации, её анализ (эти две составляющих были, пожалуй, самыми трудоёмкими) и игра на опережение, то есть непосредственно сами оперативные действия. Остальное, как-то: умение, оперативная хватка, выучка, характер, работоспособность, личные качества оперативника как работника — это уже зависело от конкретной личности. Так было и так будет.

Но вот что прикажете делать, когда оставалось одно — играть на опережение? Когда у тебя 24 часа и ни о каком сборе информации и её анализе и речи не идёт? Просто элементарно нет времени?

Баев был оперативником до мозга костей, но сейчас попал в настоящий цейтнот и чувствовал себя соответственно. Паршиво он себя чувствовал, потому что прекрасно понимал, что угроза для неё более чем реальна. Но, дьявол всё раздери, как о ней узнали? И что это за силы такие ему противостоят уже тут, на Земле? Кто решил уничтожить сокровище, что он вывез с Мизая? Кто?.. Да, каким-то образом (хотелось бы знать, каким?) он сумел вычислить мерзавца, но, как оперативник с богатым опытом и чутьём на ситуацию, не сомневался, что скорее всего в той точке уже никого не окажется — знают, сволочи, с кем имеют дело. Служба, конечно, туда нагрянет, всё проверит, и он там обязательно побывает (может, что-то и «унюхает» своим новым восприятием окружающего), но… Но пока это даже не ниточка, потянув за которую, можно размотать и весь клубок. Так, всего лишь запах следа.

Баев напрямую связался со своим шефом, Ираклием Гонгвадзе, человеком серьёзным, вдумчивым и рассудительным. Тот, выслушав своего подчинённого и мгновенно вычленив суть, задал единственно верный вопрос:

— Что будешь делать?