Принц инкогнито

— Да? Отчего?.. — рассеянно отозвался Дживан: он задумался и на минуту забыл, что тётю Шуру следовало игнорировать.

— Та-а, отчего в Колыванове умирают. Нябось не покормили, и умер. Три недели как перевели… У нас сколько он был? лет пять?.. Какой пять! Он у нас был лет восемь, девять вожжались с ним, а в Колыванове, видишь как: раз — и… Заманал дрызгать! Обдрызгал мне всё тут! Пошёл! — вдруг рявкнула она на Дениса. — Выключил воду давай, пшёл, мордва!

— Я же помогаю… — опешил Денис.

— Помощники, млеть… поговорить не дадут… блюдолиз…

Колываново, упомянутое тётей Шурой, когда-то считалось отдельным медучреждением, интернатом для хроников — и фактически таковым оставалось. Но де-юре оно теперь входило в состав центральной больницы Подволоцкого района, ЦРБ. Первое психоневрологическое отделение (в котором работал Дживан и которым заведовала Тамара), второе (женское) и третье (наркологическое) размещались в усадьбе Пучкова, а четвёртое (Колываново) — в восемнадцати километрах: по шоссе, потом вбок и вниз по грунтовке, заброшенная деревня, и на задворках — барак.

Дживан был опытным медиком — не просто медиком, а психиатром, и многое повидал. Но после того, как ему пришлось в первый раз побывать в Колываново, Дживану стал время от времени сниться сон.

Дживана вроде казнили — непонятно за что; впрочем, важна была не причина, а сам процесс, напоминавший повешение, — хотя не было ни петли, ни верёвки. Дживана ставили на что-то твёрдое — может быть, на ту самую табуретку, с которой он в детстве, как полагалось, читал стихи, — а потом это твёрдое из-под него выбивали. Вот и вся казнь.

Физической боли не было: Дживан не ушибался, его ничто не душило, — но он испытывал необъяснимое потрясение оттого, что из-под ног исчезала опора. Один миг под подошвами оставалась тоненькая, как плесень на мягком сыре, плёночка — под человеческим весом сразу же прорывалась, и Дживан — очень медленно, постепенно, почти неподвижно — проваливался во что-то блёклое, почти бесплотное, вроде мягкой-премягкой ваты, немного влажной, или пуха с какими-то слизистыми паутинками, волосками.

Ужас — тусклый, бескровный — заключался именно в том, что в этой мягкой вате не за что было схватиться, не на что опереться: нельзя было остановить падение или замедлить. Последним истошным движением Дживан делал попытку вырваться, вывернуться — и просыпался.

Никто не хотел идти работать в четвёртое отделение. Даже в первое, со времён Владимира Кирилловича считавшееся во всей ЦРБ образцовым, уже больше месяца не могли найти санитара — а от Колыванова как от огня шарахались последние деревенские забулдыги. Заведующий «четвёркой» сам превратился в забулдыгу — все в ЦРБ это знали. Дживана дважды вызывал замглавврач, рисовал хитроумную комбинацию, в результате которой Дживан, медицинский брат без диплома о высшем образовании, делался исполняющим обязанности завотделения с зарплатой как у Тамары, со льготами и соцпакетами… Но, во-первых, горой вставала Тамара — а главное, сам Дживан отказывался наотрез.

В родном отделении тоже бывало несладко. Бывало страшно. Бывало физически неприятно — хотя по сравнению с тем, как пахло в «четвёрке», первое отделение могло сойти за альпийский луг: вернувшись из Колыванова, Дживан немедленно снял с себя и перестирал всю одежду, и сам мылся, мылся, извёл всю горячую воду в колонке, не мог отмыться. В первом психоневрологическом отделении тоже что-то могло напомнить — и порой напоминало Дживану — ту скользкую и морщинистую сырную плесень, кожицу, плёнку физического отвращения, но здесь под этой плёнкой ещё прощупывалось нечто твёрдое, осязаемое, ещё теплилась жизнь. А в Колыванове под плёнкой была пустота.

— …Вишь как, Дживан Грандович, мы тут с ними возимся, канятелимся, а в Колыванове по хрену, ел ты — не ел ты; не ел — и не надо. Вон, три недели, и это… Михална — помнишь, меня подменяла? — я ей говорю: что ж вы там за нашими не глядите?..

Дживан не слушал. Он наблюдал и фиксировал: вот Нурик из третьей палаты замер и вглядывается в притолоку. Что-то там видит своё. Хотя утверждал, что галлюцинации прекратились… А если бы голоса приказали ему поджечь дверь — послушался бы? Свободно. Нурик у нас получал трифтазин… дозировка?.. Так, у Нурика дозировочку посмотреть…

Вон Гася еле идёт: ноги такие тяжёлые, что он их не поднимает, а переволакивает, как на лыжах… Гася? Нет, у Гаси этой ночью был приступ…

Костя Суслов, наоборот, поднял длинную ногу, как аист: высматривает, куда наступить. Решился! Быстро, на цыпочках, перебежал коридор, как будто реку по льдинам, и встал навытяжку перед последней, пятой кроватью.

На дальней койке спиной к Дживану полусидел пациент: было видно коричневую щеку, плечо в яркой футболке, квадратное лоснящееся от загара колено. Костя сделал несколько замысловатых, возможно магических, жестов. Донеслось нечто вроде «ми-ло-сти-по-ве-ле-ва…» Коричневое колено описало в воздухе полукруг, лежавший легко приподнялся, опустил ноги на пол и оказался в профиль к Дживану. Уже одно это плавное перемещение — взмах-подъём-поворот, — исполненное лениво и в то же время компактно и точно, выглядело необычно по сравнению с неуверенно-скованными движениями большинства мизераблей. Обладатель коричневого колена и внешне разительно отличался от остальных, жёлто-пергаментных и бледно-синюшных. Это был юноша лет восемнадцати, невысокий, но пропорционально сложённый, с красивым восточным лицом.

Дживан почувствовал, как внутри шевельнулась та самая ярость, которая несколько дней назад заставила его бушевать в минимаркете; та же ярость, с которой он час назад мечтал с хрустом сломать нос младшему скобарю. Дживана всегда возмущало неравноправие. В стационаре было положено находиться в пижаме. Денису Евстюхину разрешили собственную рубашку с карманчиками — как особую привилегию, за общественную активность. Гасе оставили собственные штаны — просто за неимением, не выпускали пижамных штанов такого размера. А на малолетнем паршивце, с которым сейчас разговаривал Кардинал, вообще не было никакой больничной одежды: цветная футболка и шорты. За какие такие заслуги, позвольте спросить? С какой стати?

Красивого юношу звали Амин. Его родного отца, Миро Шамоевича Шамилова, весь город Подволоцк знал по имени — Миро или просто Мир. Ему принадлежали торговые центры «Мебельный мир», «Дачный мир», «Электронный мир», «Мегамир» и несколько магазинов поменьше, «миры» плитки, обуви и т. д. Пожилой и — по меркам Подволоцка — несметно богатый отец никогда не навещал сына в больнице. Мать время от времени забегала. Она совсем не была похожа на мать взрослого сына — в лучшем случае, на сестру-близнеца. По городскому преданию, Миро выкрал её прямо с конкурса красоты, когда ей было не то семнадцать, не то пятнадцать. Жениться — нет, не женился, зато подарил трёхкомнатную квартиру. Рассказывали, что Миро предлагал сыну отдельную жилплощадь и долю в бизнесе, но тот остался с матерью, к которой относился скорее как к бестолковой подружке. Вместе с ней зашибал. А также нюхал, курил и глотал всё подряд. Уже трижды попадал сюда, в психоневрологическое отделение…

На сей раз дело не ограничивалось абстиненцией. Будучи, как обычно, под кайфом, Амин с дружками угнал чужую машину. Подобное с ним случалось и раньше, сходило с рук: Миро умел делать дела, умел и заминать. Но сейчас — по сплетням, «не ту машину угнали»: якобы «ауди» была набита какой-то спецсвязью, и с перепугу обдолбанные угонщики её сожгли. С дружков уже снимали показания в городском СИЗО, а Шамилова-младшего оперативно упрятали в дурку. Скорее всего, Миро договорился с директором ЦРБ; может быть, и Тамаре кусочек перепал. Дживану претило не то, что все, кроме него, заработали — тапш, дашбаш, дело житейское, — Дживана бесил пиетет, окружавший восемнадцатилетнего сопляка. Даже тётя Шура, которая одинаково костерила всех мизераблей, Амину не говорила ни слова. Дживан, напротив, взял с Шамиловым-младшим пренебрежительный тон, называл его «инфант», «инфант-террибль». Паршивец, однако, по большей части молчал, никакого особенного чванства за ним не наблюдалось. Почти каждый день его навещала девушка, заметно старше Амина, лет, может быть, двадцати пяти, не классическая красавица, как его мать, но очень живая, смешная и привлекательная. Иногда мать и девушка являлись вместе, мать выглядела, пожалуй, моложе. Мать обычно была налегке, девушка таскала паршивцу сумки с едой… Первые дни его держали в надзорной палате — туда, по правилам, помещали каждого новоприбывшего, — а вчера или позавчера, пока Дживана не было в отделении, инфанта перевели в коридор.

Сейчас, после того как Костя отвесил ему поклон, будто обмахнув линолеум невидимым плюмажем, Амин что-то поднял со своей койки и дал Кардиналу. Схватив добычу, тот перебежал коридор, уселся на стул рядом с надзорной палатой, почти напротив Дживана, и напустил на себя светский вид, словно он на бульваре де Монпарнас: забросил нелепую голенастую ногу за ногу, откинул нелепую голову с выставленными ушами, и на прямых руках раскрыл перед собою журнал.

Это был именно тот журнал с испанским принцем на обложке. Дживана кольнуло: он сам, взрослый сорокалетний мужчина, квалифицированный медицинский работник, дежуривший по двенадцать, а иногда все пятнадцать смен в месяц, не позволил себе купить… а паршивец шутя подарил первому встречному — настолько для него были ничтожны эти двести с чем-то рублей, таким они для него были плевком…

«А вот ты, милый мой, и поджёг!» — вдруг осенило Дживана.

В следующее мгновение грузная санитарка с удивительной для её комплекции резвостью вскочила со стула и, как могла, вытянулась во фрунт: дверь распахнулась, в лечебный отсек вошла заведующая отделением.

— Уже разносим, Тамара Михална, готовимся к ужину… — залепетала тётя Шура.

Не удостоив её взглядом, Тамара бросила:

— Дживан Грантович, идём.

Очевидно, Тамара ещё раньше успела понять, что санитарка под мухой, но, как Дживан и просчитывал, не имела возможности сказать это открытым текстом: пришлось бы уволить, а заменить было некем, и т. д., и т. д., — поэтому тётя Шура временно перестала существовать. Широким печатным шагом заведующая прошла до конца коридора, Дживан за ней.

— Видал безобразие?! — провозгласила Тамара, указывая на пятно сажи. Вставила ключ и открыла свою высокую дверь с резными филёнками.

Больше тридцати лет комната принадлежала Владимиру Кирилловичу. Считалось, что это лучший кабинет в ЦРБ. Здесь пахло именно так, как должно было пахнуть в старорежимном, давным-давно обустроенном кабинете: кожей и книгами, — хотя шкафы были заставлены по большей части папками с историями болезни, а просторный диван был обит не кожей, а дерматином. Вот кресло действительно было начальственное, настоящее — и заскрипело так, как скрипит натуральная кожа, когда Тамара со стонами облегчения принялась стаскивать сапоги. Юбка слегка задралась, мелькнули сильные икры.

Дживан сделал движение к двери:

— Я подожду в коридоре, Тамара Михайловна?

— Сядь, некогда, — прокряхтела Тамара из-под стола, надевая туфли. И сразу принялась жаловаться: — Ножкой на меня топнул, ты представляешь?! Ну я ему дала прикурить… — с этими словами Тамара и вправду вытащила из сумочки свои тонкие сигареты и прямо здесь же, сидя за столом, закурила.

— Что это вы себе позволяете, Тамара Михайловна?

— Безобразие, Дживан Грантович. Плохо себя веду. Будь лапой, открой окно: ноги гудят…

Дживан, немного помедлив, встал и приоткрыл оконную створку. От «лапы» его покоробило так же, как давеча от «целую». Не будь Тамара его начальницей, Дживан, может, и не стал бы возражать против «лапы»: Тамара держалась в форме, только в самое последнее время в её гардеробе появились твёрдые жилетки, вроде жокейских. В ней вообще было что-то конноспортивное: она бы отлично смотрелась берущей препятствие за препятствием.

— Что это за мужик вообще?.. — продолжала Тамара немного спокойнее. — Прямо руки трясутся…

— Из-за пожара в Новгороде?

— Да, да, да! У вас, говорит, перегружено отделение, немедленно разгружайте. А куда я их дену всех? Я вообще не обязана… Ножкой на меня будет топать…

«Обязана, уважаемая, кто же обязан, если не ты?» — подумал Дживан, но промолчал. Нельзя было женщину ставить начальником. Вот она фыркает — а разве при Владимире Кирилловиче такое бывало? В палатах койки стоят вплотную, еле протиснешься; коридор заставлен, как в полевом госпитале. Так что фыркай не фыркай…

Психиатрия всегда отличалась слабой ротацией пациентов. Больные здесь жили долгими месяцами, а некоторые — годами. Кого-то родственники отказывались забирать. Кому-то некуда было деваться: вот Виля, в сущности, бомжевал. Бесперспективных больных — таких, например, как Полковник — разрешено было переводить в Колываново простым внутренним распоряжением за подписью замглавврача. Дживан хорошо представлял себе этот росчерк, напоминавший пружинку: вжик, дзынь, — закутанного Полковника вывели бы на крыльцо, посадили в «буханку» — и освободилась бы койка в первой палате…

Всё бы так, но Полковник принадлежал к разряду коммерческих пациентов. Родственники за него немного приплачивали. И не вчёрную, как за инфанта, а через больничную кассу. Благодаря таким платным больным Тамара могла выписать санитарам премию, заменить сгоревший компьютер, вне очереди докупить матрасы или бельё: больные рвали что под руку попадалось, а новое выдавали на складе раз в год… В общем, прежде чем отказаться от «платника», — требовалось хорошенько подумать.

Не только деньги мешали переводить больных в Колываново. За Славика и за Гасю никто не платил. Старшая медсестра Ирма Ивановна намекала, что многие месяцы состояние без изменений… Дживана бесили такие намёки. Выжившие из ума старики — пусть. Когда деменция на продвинутой стадии, может, и впрямь уже почти всё равно… Кто может знать достоверно. Но молодых людей — заживо похоронить в Колыванове?! Учитывая, что к Гасе «похоронить» относилось бы совершенно буквально: у него был запущенный инсулинозависимый диабет, он и в первом-то отделении, образцовом, терял сознание, приходилось откачивать, — а в Колыванове просто загнулся бы через неделю, как этот, как его… ну, про кого рассказывала тётя Шура… Ковтун.

В итоге оказывалось, что отправлять в Колываново некого. Этих по-человечески жалко, за тех деньги платят. Правда, в последнее время по отделению прошёл слух: якобы Ирма Ивановна составила список — и этот список кто-то уже завизировал…

— Дживанчик, ты лучше скажи: кто поджёг мою дверь?

Дживан многозначительно промолчал.

— Нет, нет, ты знаешь! Ты всё знаешь, Дживанчик. Ты чювствуешь… — У многих русских встречалась эта загадочная манера: разговаривая с кавказцем, они пытались изобразить акцент. — …Чю-ювствуешь… Знаменитая интуиция — неужели молчит?

— Лестно слышать, Тамара Михайловна. Боюсь, вам моя интуиция не понравится.

— Почему? Очень нравится, всегда нравится, говори!

— Интуиция мне указывает на Шамилова.

Заведующая поскучнела и отвернулась к окну.

— Шамилову-то это зачем?

— Разве пироман знает, зачем? Пироман поджигает, вот так, — Дживан щёлкнул пальцами, — это импульс…

— Так вот не импульс здесь, ты понимаешь, не импульс! Если я пироман, я хочу, чтобы горело, — ну правильно? Значит, я собрал в кучу, что лучше горит, одежду, не знаю, мусор! матрас… А здесь — смотри, какое странное поведение: я поджигаю что́? Подоконник. Зачем? Он же бетонный. Раз поджёг, два поджёг — какая-то ерунда, я же вижу, что не горит, зачем я это делаю?..

«Если всё сама знаешь, зачем меня вызывала?» — с досадой подумал Дживан. Зря пришёл. И зря сел на диван, надо было остаться стоять, разговаривать сверху вниз. Зря откинулся на мягкие дерматиновые подушки: сразу потянуло в сон…

— А может, — не унималась Тамара, — я таким образом привлекаю внимание? Предупреждаю о чём-нибудь, посылаю сигнал? Или поиздеваться хочу: пусть побегают, пусть подёргаются?.. Или это какой-то протест? Дживанчик Грантович, ты всех их знаешь: у кого может быть скрытый протест? Скрытый гнев?

Дживан подавил зевок:

— У любого.

— И эта пьяница, — переключилась Тамара, — глазами хлопает: «Я ня спала! Что вы, что вы, Тамара Михална, ня спала», а у самой вся щека в этих красных… И больные молчат! Дживан, я работаю двадцать пять лет: все всё знают — всегда! Что было, знают и чего не было, знают. Не скроешь вообще — ни от кого, ничего, никогда. А здесь — кто поджёг, неизвестно, как выбрался, как прокрался… Это вообще что такое?

— По моему скромному разумению, Тамара Михайловна, не иначе как… сумасшедший дом.

Тамара расхохоталась. Вот смех у неё был приятный, грудной.

— Если моё мнение интересно, я предлагаю двигаться в двух направлениях. Во-первых, подробно опрашивать. Всех по очереди вызывать. Раньше, позже — что-нибудь мы услышим. И одновременно — конфисковать спички и зажигалки. Все до одной.

— И скажи: кто не сдаст, немедленно отправляется в Колываново!

— Всё устроим как нужно. Но я считаю, это мера больше психологическая. Зажигалку мы ещё сможем найти, а несколько спичек и чиркалёк — спрячут под простынёй, в обоях, за батареей… И даже если найдём — на свиданиях новое передадут, за каждым не уследишь…

— Свидания, — закивала Тамара. — Ты слышал, грипп ходит какой-то плохой? Во втором отделении половина болеет. Может быть, карантин на недельку? Почему всегда всё одновременно, Дживанчик?

— Тамара Михайловна, я ещё что подумал: давайте Филаткина переведём на пролонги?..

В дверь кто-то поскрёбся.

— Да! — недовольным тоном сказала Тамара, выпрямившись за столом.

Никто не входил.

— Александра Степановна!

Дживан подошёл к двери, открыл. Вместо тёти Шуры за дверью обнаружился маленький Нурик.

— Ты что тут забыл? — грозно спросила Тамара. — Ты как здесь оказался? Дживан Грантович, что больной делает во врачебном отсеке?

— Я пришёл… рассказать… — прошелестел посетитель.

— Что? О чём?

— Кто испортил вам… дверь…

— Ты знаешь, — вмешался Дживан, — кто поджигал эту дверь? Так, садись.

Дживан бросил победный взгляд на Тамару. И проскользнуло секундное разочарование: всё так буднично разрешилось.

— Я знаю, — закивал Нурик, — я знаю, знаю… — шептал он всё тише, при этом наклонял голову и выгибался, сползая со стула, словно его тянули за ухо вправо и вниз.

— Нурик! — окликнула его Тамара.

— Да? — с готовностью встрепенулся маленький человечек. — Да, Нурик.

— Ты пришёл рассказать, кто испортил мне дверь. Так?

— Так, так, так. Кто испортил мне дверь… вам дверь… — Нурик сполз ещё ниже, как будто пытаясь рассмотреть под столом Тамарины ноги.

— Кто? Фамилия?

— Фами… ли… Фамилин. Фамилин фамилия. Кто испортил. Фами… лов. Фамилов.

— Фамилов?

— Да!

— Может, Шамилов? — подсказал Дживан, уже понимая, что торжествовать было рано.

— Шамилов. Фамилов. Шамилов.

— Или Шумилов? Швальной? Матюшенков?

— Да… нет…

— Может, Нурик?

— Нет, не Нурик… Шамилов, Фамилов… А почему у вас точка?..

— Что?

— Здесь под столом, почему у вас эта чёрная точка?

5

Ха-ха, смешной коротышка.

Пыжился, делал значительное лицо, стоял украдкой позёвывал. Воображал себя Шерлоком Холмсом.

Признаюсь: были минуты, когда становилось не по себе. Помню, как подхожу, беру стаканчик с лекарствами — он пристально смотрит. Обычно я оставляю дрянь за щекой, потом выплёвываю в туалете — или в палате спрячу в карман, а потом уже выброшу… Но под взглядом — пришлось проглотить…

Выслеживал меня, мерзость? Искал меня, самовлюблённая гнусь? Подбирался? Кусай теперь локти! Вскакиваю на фальшборт — восхитительно ловкий, упругий, как акробат, — пружинисто, с силой отталкиваюсь — лечу руками вперёд, с восьми метров — строго перпендикулярно вонзаюсь в воду — и открываю глаза!..

В морской толще мутно, как в моей голове от лекарств. Внизу что-то тёмное опускается, тонет… Помнишь, как Минька облокотился на леер — на тонкий трос, огораживавший балкончик-спонсон, — и провалился, потому что трос не был закреплён? Это действительный случай, я его позаимствовал из морских мемуаров: видишь, у меня всё идёт в дело, некогда рассусоливать, подушка быстро горит, остаются минуты.

Так вот, Минька сорвался с высоты третьего этажа: не умел плавать, в жизни не прыгал в воду, ушибся, прогарные башмаки потянули его в глубину… и мог нелепо утонуть прямо в гавани, в считаных метрах от берега, — как вдруг сверху белый бурлящий столб! — Миньку обхватывают железной хваткой, что-то острое упирается ему под вздох, в солнечное сплетение, — и толчками, раз, два, его выдёргивают, выталкивают на свет! — рядом шмякаются спасательные круги, двухцветные, «Цесаревичъ», брызги!.. Почему-то особенно выпукло представляю, как планирует и, помедлив, углом въезжает в воду длинный матрас, ныряет, болтается на волнах… Ты помнишь, чем набит этот матрас? Я уже говорил, пробкой, толчёной пробкой. Не тонет, легко выдерживает на воде человеческий вес.