Создать Веру - убить Веру

«Господи, спасибо тебе! Я никогда не забуду этот миг, и даже в мой смертный час воспоминания о нем помогут мне с достоинством встретить неотвратимое. Но, Господи, почему он сказал, что именно я буду являться причиной многих бедствий, которые в будущем посетят Землю? И что это за вера, которую я должен принести народам, и которая их разобщит?»

Я не ждал ответа, но он последовал.

«Что такое вера? Это следование некоторым принципам, которые приняты за Истину. Но существует ли Истина? По большому счету, нет. Но в некоторых приближениях — да. Так вот, сейчас то, что ты уже получил, и что должен отдать людям — это и есть Истина на данном этапе. Пройдут времена, люди поумнеют, и Истина для них немного изменится, и даже может стать другой. Сейчас ты можешь мне поверить, а можешь и не поверить. В последнем случае, если ты откажешься (а ты можешь отказаться, ибо свободную волю у человека никто не отнимал), проводником Истины будет избран другой. Но Истина в том виде, что дается сейчас, на Земле все равно появится».

Не знаю, был ли это действительно Его ответ, или я отвечал сам себе, но я вдруг почувствовал спокойствие и уверенность. И их не поколебали даже пришедшие издалека слова:

«Он наговорил тебе про разные Истины? И ты веришь в эту чушь? Ты веришь в то, что Добро, привнесенное тобой в этот мир, не превратится в Зло? Как ты наивен, мне жаль тебя».

И, помедлив, еще:

«Впрочем, у тебя будет время подумать. Правда, не сейчас. — Через две с небольшим тысячи лет ты, облеченный полномочиями и с незамутненным взглядом уверенного в Истине, получишь право снова прийти к этим несчастным, чтобы вновь обмануть их. И тогда у тебя будет возможность сравнить эти истины, что ты несешь сейчас, с теми истинами, что ты принесешь потом… А я — терпелив, я умею ждать».

* * *

… Как-то через меня вновь пробилось голубое сияние. Я уже довольно сносно передвигался по хижине и к приходу Иуды с работы готовил немудрящий ужин. Мы по-прежнему мало разговаривали, но в этот раз Иуда довольно резко заявил:

— Прекращай свои колдовские штучки. У себя дома я их не потерплю. Хотя бы просто потому, что я это не люблю. Не говоря уже о том, что вокруг полно шпионов, и я не хочу быть повешенным или распятым.

Пришлось мне рассказать ему о молнии, о выплавленном в камне кресте, о воле Небес. Против ожидания, его более заинтересовал рассказ не обо всем этом, а о тибетском монастыре.

— И чему там учат?

— Быть собой. Управлять своими чувствами, эмоциями. Понимать мир.

— И ты его понял?

— Нет, не успел. Иногда для этого и целой жизни недостаточно. Мой Учитель мог управлять силами природы, ему были подвластны время и расстояние. Я не успел этому научиться.

— Почему же ты ушел?

— Я ведь говорил тебе: на то была воля Небес, воля Всевышнего. Я должен рассказать людям, как им жить дальше.

— Почему ты?

— Не знаю.

— И как же людям жить дальше?

* * *

Несколько вечеров я рассказывал Иуде о тех истинах и тех заповедях, которым учили меня в моих снах-видениях. Он не задал ни единого вопроса. Когда я, в конце концов, замолчал, он неожиданно спросил:

— Где находится монастырь? Расскажи дорогу.

— Зачем?

— Хочу туда уйти. Я не желаю, как тупая скотина, подохнуть на этих проклятых полях.

— Ты не можешь туда уйти.

— Почему?

— Ты нужен здесь. Я тебе уже говорил, что Всевышний выбрал и тебя тоже. Ты занимаешь важное место в его планах…

— Откуда ты это знаешь?

— Он дал мне это понять.

— Зачем Всевышнему нужны ты и я, чтобы воплотить свои планы? Если он всемогущ, то и так все может сделать без нас.

— Скоро мы узнаем, зачем Ему это надо.

ОНИ

Внешне вроде бы ничего не изменилось. Иуда по-прежнему работал на полях. Он так же без устали махал мотыгой, так же очищал землю от камней, так же брел после работы в толпе запыленных и усталых людей.

Но мысли его витали далеко, взгляд часто становился отсутствующим, и он все чаще замирал с опущенной мотыгой, полностью уйдя в себя. При этом он начинал что-то бормотать, словно споря с кем-то невидимым. Такое изменение в поведении пугало соседей по делянке еще более, чем когда он раньше бешеным и ненавидящим взглядом озирал окрестности и изрыгал какое-нибудь ругательство. Новое поведение Иуды заставляло их всерьез опасаться за его душевное здоровье. Тем более, что случаи помешательства прямо в поле под палящим солнцем случались.

Однажды Иуда до того ушел в себя, что его обычное бормотание превратилось в довольно членораздельную речь: «Говоришь, Бог любит нас всех? Но что же это за любовь такая, когда один имеет все, купается в роскоши и довольстве, а другой подыхает с голоду под забором, как бездомная собака? Говоришь, что всем воздастся по делам их? Когда? После смерти? Но как об этом узнать сейчас? Будешь жить в надежде на то, что после смерти станет лучше, что получишь избавление от мук и вечное блаженство, будешь исполнять заповеди и надеяться. Надеяться на жизнь вечную. А где доказательства всего этого? Где доказательства, что фарисей, торгующий в храме, попадет в Геенну огненную, а бедняк Иона попадет в Рай?»

— Куда, говоришь, я попаду? И что там будет?

Иуда, оборвав монолог, с непониманием глядел на стоящего рядом поденщика, который явно от него чего-то ожидал. Да и другие соседи, опустив мотыги, с любопытством смотрели на них.

— Чего тебе, Иона?

— Ты сказал, что я попаду в Рай. И еще ты сказал, что нас ждет блаженство после смерти. Ты знаешь больше нас. Расскажи, нам всем интересно.

— Ничего я не знаю.

— Неправда. Ты последнее время стал странным. Говоришь сам с собой. Мы уже стали бояться, не сходишь ли ты с ума.

— Ничего особенного. Просто жара. Давай работать.

К ним подошел еще один поденщик.

— Меня зовут Лазарь. У тебя, Иуда, хоть нет семьи, ты отвечаешь лишь за себя. И то ты ненавидишь эту беспросветную жизнь. А представь, каково нам. Знать, что то же самое ожидает и наших детей, и наших внуков. Наши силы кончаются. Нам нужна хоть какая-то надежда.

— Какую надежду могу дать вам я?

— Твои слова, Иуда. Мы никогда раньше такого не слышали.

— Это не мои слова, Лазарь.

— Это слова того чужеземца, что живет сейчас у тебя?

— Какого чужеземца?

— Не бойся, Иуда, среди нас нет римских шпионов. Разреши прийти послушать чужеземца. Мы будем очень осторожны. Пожалуйста, Иуда.

Иуда молчал. Перед его мысленным взором опять встал этот странный чужеземец, назвавшийся Христом, его глаза, вобравшие в себя боль и страдания всех миров, его речи, разрушающие обычные представления и несущие надежду и умиротворение и дающие ответы на все вопросы.

— Хорошо. Приходите.

* * *

… Вечером в хижине Иуды собралось шесть человек. Христос не заставил себя упрашивать. Появление новых слушателей он воспринял как должное, не выказав никакого удивления.

Через неделю тесная каморка Иуды уже забивалась до отказа. Христос мягко и терпеливо для каждого вновь пришедшего повторял все с самого начала. Казалось, он не знал устали. Его речи, произносимые низким хрипловатым голосом, оказывали на слушающих магическое воздействие: их глаза загорались, лица светлели, они улыбались. Иуда впервые видел их такими. Надежда, подаренная им чужеземцем, буквально преображала их. И Иуда никак не мог собраться с силами, чтобы прекратить эти сборища. А они становились смертельно опасными.

Иудею лихорадило. Восстания следовали за восстаниями. Мелкие и плохо организованные, все они жестоко и беспощадно подавлялись римлянами.

Поэтому любые сборища, а особенно такие систематические, рассматривались как потенциально опасные. В конце концов, найдется тот, кто донесет. А римские власти не будут разбираться, для чего собираются евреи и о чем говорят при этом. Евреи склонны к бунтам — и прокуратор скор на расправу.

Вот и в этот вечер Иуда, терзаемый опасениями, вышел опять на улицу, чтобы осмотреться. Кто-то негромко кашлянул.

— Кто здесь?

— Это я, Матфей.

У Иуды тревожно екнуло сердце. Предчувствия его не обманули: появление сборщика податей в столь неурочное время ничего хорошего не сулило.

— Чего тебе, Матфей, в такое время? Кажется, налоги я плачу исправно.

— Ты знаешь, почему я здесь. Слухи достаточно быстро расходятся по городу. Как и те странные слова, что принес с собой чужеземец.

— Ты уже донес?

— Я не доносчик, Иуда. Но не сомневайся, из тех, что приходят к тебе, таковой когда-нибудь отыщется, прельстившись на положенную награду. Поэтому ты всем сегодня объявишь, что ваши сборища прекращаются, потому что чужеземец с утренним караваном покидает город.

— А если я не последую твоему совету?

— Последуешь. Тем более, что чужеземец никуда не уедет. Завтра мы решим, куда его временно переселить — у тебя становится слишком опасно.

— Кто это — мы?

— Завтра все узнаешь. Примерно в это время жди гостя.

Глава средняя. Я — ОН — ОН2

Я

Дождавшись, когда все стали подниматься, собираясь расходиться, я объявил, что этот сбор был последним, и Христос рано утром, еще до восхода солнца, уйдет из города вместе с караваном, отправляющимся на север Иудеи. Все время, пока я это говорил, я не отрывал взгляда от глаз Христа. Он молчал, на его губах угадывалась чуть заметная улыбка.

Все недоуменно вполголоса загалдели.

— Как же так?

Это был Лазарь, не пропускавший ни один сбор. Последние два дня он приводил с собой старшего сына, смышленого парнишку лет четырнадцати. Подошел и Иона. Я хотел отделаться ничего не значащими словами, но меня опередил Христос.

— Так надо. Слово Божие должно быть донесено до всех. Но я еще вернусь. А пока вы не должны это Слово держать в себе. Вы уже услышали достаточно много и достаточно много запомнили. Рассказывайте другим, несите Слово всем. Помните главное: Бог вас всех любит. Любовь победит все, потому что Бог — это Любовь. Возлюбите врага своего. Возлюбите ближнего своего, как самого себя. Идите с миром. Идите с Богом. Несите всем благую весть.

Потом он подошел к каждому, каждого обнял и поцеловал.

Когда все разошлись, Христос, задумчиво глядя на тлеющие угли очага, сказал:

— Все исполняется, как было сказано. Конец пути уже близок.

— Чьего пути?

— Моего. Конец моего пути будет началом нового пути людей. Пути, на котором будет много страданий. Но — иного не дано.

— Ты так уверенно говоришь о конце своего пути. Ты знаешь, что с тобой будет?

— Примерно.

— А что будет со мной?

— Это будет решать другой.

— Кто??

— Тот, кто придет завтра.

— А кто придет завтра?

— Ты сам увидишь. Думаю, тебе можно завтра на работу не выходить. Да и вообще больше не ходить на поденщину. Завтра вечером твоя судьба изменится. И тебе к вечеру надо иметь ясный ум, не утомленный солнцем и мотыгой. Тебе завтра предстоит принимать решение, от которого будет зависеть твоя дальнейшая судьба.

— Но ты же говорил, что Бог избрал меня!

— Да, избрал. Но оставил тебе возможность свободного выбора.

— Между чем и чем?

— Между жуком, копающимся в навозе, и звездой, сгоревшей в ночном небе.

— Ты хочешь сказать, что я могу до конца жизни махать мотыгой, иссушая тело и душу?

— Можешь.

— Или могу просто погибнуть за твои идеи?

— Не мои.

* * *

… На следующий день я не пошел на работу. Мы сидели в хижине, не разводя огонь и даже не делая попыток приготовить пищу. За целый день мы не перекинулись ни единым словом. Христос временами чему-то улыбался, но эта улыбка была невеселой. Один раз мы встретились взглядами, и он слегка пожал плечами, как бы показывая, что теперь от нас ничего не зависит.