Помоги проекту - поделись книгой:
Наступил вечер. Тьма, как всегда, окутала город внезапно. Очаг мы так и не разжигали, лишь запалили небольшой фитиль. Молчали — говорить было не о чем. Хоть и ждали визитеров, но все равно для меня стук прозвучал неожиданно. Я открыл дверь. Но пороге стоял Матфей. Он поманил меня пальцем, и я вышел из хижины.
— Никого посторонних нет?
— Как договаривались.
— Хорошо. Подожди здесь.
Он канул в темноту. Через несколько минут послышались шаги, и Матфей вернулся в сопровождении высокого человека в глухом плаще с капюшоном. Я открыл дверь, пропуская вперед ночных визитеров, и вошел следом.
Человек в плаще сбросил капюшон, и в неверном свете фитиля я увидел довольно молодого мужчину с красивым лицом, обрамленным аккуратной черной бородкой и длинными волнистыми волосами. Его лицо показалось мне знакомым, хотя я мог поклясться, что никогда раньше его не видел. Высокий лоб, тонкий нос с нервными ноздрями, надменная посадка головы выдавали в нем человека благородного происхождения.
Матфей ткнул меня локтем и зашептал: «Это Иисус, сын царя иудейского!» Видя, что я никак не реагирую, он снова начал было мне объяснять. По-видимому, я должен был оказать какие-то знаки почтения. Но, во-первых, я не знал, что полагается в таких случаях делать, а, во-вторых, совсем был не склонен выказывать это почтение. С какой стати я должен уважать царский род, бывший таковым лишь по праву рождения, и ничего не делавший для улучшения участи своего народа.
— Оставь, Матфей! Сейчас не время и не место.
Странно, но, в отличие от облика, в голосе его не было и намека на надменность.
— Ты — Иуда. Ну, а я — Иисус. Так что давай знакомиться.
Он неожиданно улыбнулся, и остатки моей настороженности окончательно исчезли.
— Ну, давай показывай своего постояльца. Как ты понимаешь, именно из-за него я здесь.
Он повернулся к лавке, где сидел Христос.
— Так вот ты каков, сын Божий…
Неожиданно воздух вокруг Христа вздрогнул, заструился, и знакомое мне голубое сияние окутало всю его фигуру. Матфей что-то испуганно пискнул и сполз по стене на подогнувшихся ногах. Иисус, однако же, не подал и виду, что удивлен или хотя бы озадачен, его красивое лицо оставалось невозмутимым. Христос смотрел на Иисуса, не отрываясь, и сияние вокруг него разгоралось все ярче. Сколько прошло времени, я не знаю, все же, наверно, не более двух-трех минут, но сияние вдруг погасло сразу, словно его и не было.
Иисус обернулся ко мне.
— Иуда, будь добр, забирай Матфея, и побудьте на улице. Мне надо поговорить с чужеземцем.
Я впервые мог наблюдать исходящее от меня сияние. Теперь оно шло не только от лица, но и от тела. Это могло означать только одно: передо мной стоял тот человек, что станет проводником нового Учения, новой Веры. Те, что приходили сюда до этого, могли, каждый в своем тесном кругу, проповедовать новые идеи и распространять их. Но они не могли поддерживать целостность Учения, неизбежно искажая его в силу своего собственного индивидуального восприятия. И тогда Учение распадется на отдельные направления, на секты и ереси — и неизбежно погибнет.
Нужно было объединяющее начало, нужен был человек с недюжинными способностями, имеющий силу и влияние, способный наполнить Учение практическими делами. Сам я в этой роли выступить не мог, ибо, по прошествии стольких лет, действительно стал чужеземцем, то есть тем, кто является чужим по определению, кто уже не может в полной мере понять подводные течения своего народа и увидеть те движущие силы, что способны впитать в себя новое Учение, дать ему взрасти и укрепиться, соединить его с чаяниями не только своего народа, но и других народов.
И вот именно такой человек, способный все это сделать, стоял сейчас передо мной. Я еще раз подивился мудрости Провидения, ибо узнал его с первого мгновения нашей встречи. Прошло много лет: он повзрослел, я изменился. Узнал ли он меня? Скорее всего, нет. Но это уже было неважно.
— Садись, Иисус. Разговор у нас, как я понимаю, будет долгим. Что ты хочешь знать?
— Все.
— Я не спрашиваю, для чего тебе это надо. Я просто расскажу о том, что мне поведал Отец мой Небесный.
— Я слушаю тебя, Божий сын.
— Слушать мало. Надо открыть сердце. И тогда наша беседа может занять, от силы, час-два. А может занять и несколько дней. А может длиться бесконечно.
— Я готов открыть сердце… А что это за голубое сияние, что исходило от тебя? Я изучал герметические науки, но такого не встречал.
— Это знак. Знак Божьей Воли. Знак того, что нас соединила одна задача, одна цель. Меня, тебя и Иуду. Будут еще несколько человек, но ты их выберешь сам. А теперь — слушай.
Иуда с Матфеем уже потеряли счет времени, созвездия ощутимо ушли со своих привычных вечерних мест. По всем признакам, скоро уже начнет светать. Скрипнула дверь, и они услышали негромкий голос:
— Входите…
Фитиль давно погас, и Иуда захлопотал у очага, разжигая огонь.
— Иуда, нам пора идти. Христос пойдет с нами. Надо, чтобы версия об его отъезде подтвердилась. Его не должны больше у тебя видеть. Он поживет пока в надежном месте, где мы продолжим наши беседы. Ты на поденщину можешь больше не ходить. Вот тебе деньги на еду. Также купишь себе одежду получше. Соседям скажи, что ты скоро уезжаешь. Все, что можешь, продай. Лачугу тоже. Где-то через неделю, может, больше, Матфей придет за тобой — я пока подыщу тебе другое жилище в той части города, где тебя никто не знает.
— Я больше не увижу Христа?
— Отчего же? Увидишь. Просто для того, чтобы создать новую веру, нужно некоторое время на подготовку.
— Разве веру можно создать? Ведь Христос дал нам учение, которому можно либо следовать, либо не следовать. Тому, что он говорит, можно либо верить, либо не верить — все зависит от каждого конкретного человека.
— И будет тогда каждый сидеть у своего очага и мирно мечтать о вечной жизни. А в настоящей жизни ничего не сдвинется — и римляне будут по-прежнему править нами.
— А ты, что же, хочешь объявить им войну? И посредством чего: учения Христа, которое говорит о мире?
— Да, именно посредством учения, говорящего о мире. Вооруженная борьба с римлянами бессмысленна: их военная мощь такова, что они могут истребить весь наш народ, даже если все мы как один поднимемся на борьбу. Такого врага можно победить лишь изнутри, сломав его сердцевину, сделав его слабым и безвольным. И мы это сделаем, дав ему религию мира и добра. Конечно, это произойдет не в одночасье… Но мы подождем для того, чтобы наша победа стала полной и безоговорочной.
— Ты думаешь, римляне примут эту религию? Станут верить в единого Бога, в вечную жизнь и любовь?
— Станут. Потому что вечную жизнь хотят иметь все. Не бояться смерти, знать, что ты не заканчиваешься слабым телом, сгнившим в земле на потеху червям — это не просто заманчиво. Это — неотразимо. И дать это может лишь единый добрый и любящий Бог, а не свора кровожадных и злобных божков, питающихся кровью невинных младенцев.
— Да, это красиво и заманчиво, но это только лишь слова. Люди потребуют доказательств.
— Мы им дадим эти доказательства. Верно, Христос?
Чужеземец долго молчал, потом, глубоко вздохнув, подтвердил:
— Да, дадим… Но вам надо торопиться. Мой мозг уже плохо выдерживает такое напряжение: человек слаб, его возможности ограничены. И я — не исключение. А в конце моего пути мне надо быть в здравом уме и твердом рассудке. Божий сын не может быть сумасшедшим.
— Поэтому мы и забираем тебя с собой. Неделя мне понадобится для бесед — я должен знать все, что знаешь ты.
— Не боишься, что твой мозг тоже не выдержит?
— Не боюсь. Ведь я — всего лишь передаточное звено, орудие Божьего промысла, а ты — его Откровение. Его истины вырезаны скрижалями прямо в тебе, а у меня живут лишь в памяти.
Иуда непонимающе посмотрел на них обоих.
— О чем это вы?
— Не сейчас. Потом я тебе все расскажу…. А пока вот о чем я хотел с тобой поговорить… Матфей годен как распорядитель, счетчик — он скрупулезен, он педант. Может быть летописцем. Он прекрасно знает свой потолок и на лишнее не претендует. За что я его и ценю. Сейчас же мне нужен помощник. Человек, на которого я могу не только положиться, но и тот, кто может посоветовать, помогать в реализации планов. Решительный, способный проявить, где надо, жесткость, способный на поступки во имя цели. Поступки, иногда не совместимые с общепринятыми догмами. В моем ближайшем окружении таких людей нет. Ты единственный, кто способен стать моим помощником… Впрочем, ты можешь отказаться…
— И закончить свою жизнь навозным жуком, как сказал Христос?
— Да.
— Я не буду отказываться.
— Хорошо, я не сомневался в твоем ответе. Жди. Как я уже сказал, Матфей придет за тобой… Да, вот еще что… Чтобы развеять твои последние сомнения, я хочу тебе кое-что показать.
Он подошел к столу, снял немного нагара с фитиля и слегка провел пальцем под глазами. Потом сел на лавку рядом с Христом, взлохматил волосы и втянул щеки, от чего резко обозначились скулы.
Перед Иудой сидели два чрезвычайно похожих человека. Наверно, при солнечном свете сходство значительно бы уменьшилось, но в тусклых бликах очага эффект был потрясающим.
— Не может быть!
— Вот тебе и еще Божий знак!
— Но как ты мог об этом знать?
— Я и не знал. Христос сказал. Когда мы сидели и разговаривали, он вдруг замолчал, закрыл глаза, а потом заявил, что Бог специально сделал нас похожими. Я решил это проверить. Оказалось, это действительно так. Теперь и ты убедился…. Ну, все, пора идти, а то скоро рассветет.
Христос выходил последним. Возле Иуды он остановился, взял его за плечи и несколько мгновений смотрел прямо в глаза. В его глазах Иуда увидел боль и страдание, печаль и покорность судьбе, жалость и любовь.
Глава предпоследняя. Я — ОН2 — ОНИ2 — ОНИ3
Неделя минула, но от Иисуса известий все не было. Свою лачугу вместе со всем ее немудрящим содержимым я продал за бесценок соседу с условием, что буду пока в ней жить до своего отъезда. У старьевщика я купил себе поношенную, но достаточно крепкую еще одежду и обувь, справедливо рассудив, что негоже все деньги спускать сразу: еще неизвестно, какие повороты жизни меня ждут. К тому же меня не оставляли мысли о далеком и загадочном тибетском монастыре, где Христос провел несколько лет в обучении.
Дни тянулись медленно. Я по привычке вставал рано, еще до восхода солнца, и изнывал от безделья. Очаг практически не разжигал — готовить еду было лень, поэтому обходился сухомяткой. Однако на третий или четвертый день я обнаружил свою прелесть в таком образе жизни: не докучали больше солнце и пыль и ненавистная мотыга, благодаря чему и мысли в голове стали другими: я так и эдак обдумывал слова Иисуса, примеряя их к своему будущему. Несколько раз я порывался отправиться на поиски Матфея, но постоянно себя сдерживал.
Матфей появился на девятый день. Критически осмотрел меня и хмыкнул:
— Деньги жалеешь?
— Не хочу их бестолково тратить.
— Может, и правильно. Все продал?
— Да, уже давно.
— Хорошо. Надо еще немного подождать. К тебе придет человек и позовет тебя к Христу. Сразу же иди, не раздумывая.
— Сюда я уже не вернусь?
— Нет.
Прошло еще три дня. На четвертый день рано утром я услышал стук в дверь. Это был Иона.
— Иуда, собирайся, тебя ждут. Мне велено тебя проводить.
— Кто ждет?
— Как кто?! — Христос!
Я продолжал недоверчиво смотреть.
— Ты чего? Забыл Христа, что ли? Того самого, что жил у тебя. Который рассказывал про жизнь вечную.
— Помню. А где он?
— На постоялом дворе остановился… Да ты ничего не знаешь?.. Ты же сам говорил, что он уезжает на север. Так вот, он вернулся. Сегодня утром въехал в город на белой ослице, увитой пальмовыми ветвями. За ним бежала толпа народу. Он уже несколько чудес сделал: ходил по воде, как посуху, накормил голодных, вылечил увечных. С ним с севера пришли его друзья, он их называет апостолами. Там братья Зеведеи, Фома, Филипп — остальных не знаю… Да, еще Петр… Но Христос сказал, что самый главный апостол и брат ему — это ты… Так и спросил, а где, мол, Иуда, брат мой? Пойдем, я провожу тебя… Царство всеобщего счастья грядет!
Помня наставления Матфея, я зашел к соседу и сказал, что уезжаю. Поэтому сосед может делать с моим жилищем, что хочет. Сказал Ионе:
— Подожди меня на улице.
Постоял немного в доме, прощаясь со стенами, где жили мои родители, где сам я родился и жил все эти годы. Я понимал, что сюда уже больше не вернусь.
… Постоялый двор, где остановился Христос со своими новыми товарищами, был на другом конце города. Мы долго плутали по узким улочкам, пока, наконец, не уперлись в унылое громоздкое заведение. Во дворе стояли лишь несколько пустых повозок, да у коновязи переминалась с ноги на ногу одинокая белая ослица, на шее у которой болталось несколько пальмовых ветвей.
Мы вошли внутрь. В низком сумрачном помещении стояло несколько длинных столов. За одним из них, у самой стены, сидела довольно многочисленная группа людей. Они ужинали. Посреди стола восседал высокий худощавый человек с длинными черными волосами. Это был Христос. Увидев меня, он встал и сказал негромким голосом:
— А вот и тот, кто первым приветил меня в этом городе, кто спас меня от разбойников и приютил в своем жилище, разделив со мной кров и еду… Это брат мой Иуда, которого мы все так долго ждали.
Он вышел из-за стола и направился ко мне. При первых же звуках его голоса, и теперь, по мере его приближения, я понял, что поддался первому очарованию момента: это был не Христос, а Иисус, сын царя иудейского. Он подошел ко мне вплотную, положил руки на плечи и, глядя мне прямо в глаза, ласково сказал:
— Иисус Христос приветствует тебя, брат и друг мой. Я так рад тебя видеть. Проходи к столу, отведай с нами, что Бог послал. Место твое возле меня по правую руку — оно по праву принадлежит тебе, и никто его не может занять, кроме тебя.
Я прошел к столу, ловя на себе завистливые взгляды.
— Я не буду тебе никого представлять — ты постепенно и сам всех узнаешь. Могу лишь сказать, что здесь находятся достойнейшие люди, избранные стать маяками новой веры… Вы все мои апостолы, призванные нести людям учение Господа Бога нашего. Отныне вы — братья, и даже смерть не разлучит вас. Наоборот, после того, как вы достойно завершите путь свой земной, вы станете еще ближе, ибо удостоитесь сидеть у ног Господа нашего. Как здесь вы прославляете Его деяния, так и там вы будете неустанным трудом укреплять Его славу и могущество… Садись, Иуда, сейчас тебе омоют ноги и руки, и ты вкусишь с нами эту скромную трапезу.
Ко мне подошла молодая женщина. В руках ее был тазик с водой. Она поставила его на пол, присела возле меня и стала снимать с меня сандалии. Я сделал попытку ей помешать.
— Так положено, Иуда. Ноги мужчины проходят немало в поисках пропитания для своей семьи. И долг женщины — омыть его ноги по возвращению от пыли пройденных дорог… Это — Мария. Она добровольно возложила на себя эти обязанности.
Мария сняла с меня сандалии и поставила мои ноги в тазик с теплой водой. Ее быстрые ловкие руки с нежной матовой кожей обмыли мои ступни, одновременно слегка их помассировав. Она отодвинула тазик, вытерла мои ноги полотенцем и обула их в другие сандалии. Потом принесла другой тазик и опустила в них мои руки. На мгновение я встретился с ней взглядом. Ее глубокие и выразительные глаза были очень красивы и печальны, словно она знала нечто такое, что было недоступно другим.
Трапеза затянулась допоздна, и все свои вопросы я решил отложить на следующий день.
Поделиться книгой: