Дорога в СССР. Как «западная» революция стала русской

Когда после поражения революции 1905–1907 годов и утраты веры в успех Столыпинской реформы единственная буржуазно-либеральная партия в России (кадеты) стала уповать на буржуазию («русских Круппов» и «крепкое мещанство»), она предприняла большую кампанию по преодолению враждебного отношения интеллигенции к буржуазии. Вели ее бывшие марксисты (авторы книги «Вехи» Струве, Бердяев, Изгоев). При этом им неизбежно пришлось отвергнуть сам идеал равенства. Струве писал, что основанием прогрессивного общества «является всегда человеческая личность, отмеченная более высокой степенью годности».

Так либеральная интеллигенция потеряла возможность служить культурным мостиком между частями общества, в которых назревала взаимная ненависть. Она все больше становилась для крестьян (и рабочих, сохранивших крестьянское мироощущение) чужими. Этот поворот бывшего марксиста Струве к социал-дарвинизму был очень радикальным, и в поддержку ему сразу выступил Бердяев: «Скажут, Струве хочет обуржуазить Россию, привить русской интеллигенции буржуазные добродетели. И Россию необходимо “обуржуазить”, если под этим понимать призыв к социальному творчеству, переход к высшим формам хозяйства и отрицание домогательств равенства» [90].

Социальный расизм стал характерен даже для умеренно левых философов, которые перешли на сторону противников революции. Например, Бердяев излагал определенно расистские представления. В книге «Философия неравенства» он писал: «Культура существует в нашей крови. Культура – дело расы и расового подбора… “Просветительное” и “революционное” сознание… затемнило для научного познания значение расы. Но объективная незаинтересованная наука должна признать, что в мире существует дворянство не только как социальный класс с определенными интересами, но как качественный душевный и физический тип, как тысячелетняя культура души и тела. Существование “белой кости” есть не только сословный предрассудок, это есть неопровержимый и неистребимый антропологический факт» [91].

В целом, когда в условиях пореформенного кризиса русский «имперский» народ стал «пересобираться» в гражданскую (но антибуржуазную) нацию, возник глубокий раскол между массой и элитой, которая в сфере общественного сознания была представлена интеллигенцией. Этот раскол приобрел характер разделения на два разных народа. Г. Флоровский писал: «Завязка русской трагедии сосредоточена именно в факте культурного расщепления народа. Разделение “интеллигенции” и “народа” как двух культурно-бытовых, внутренне замкнутых и взаимно-ограниченных сфер есть основной парадокс русской жизни» [89].

Это расщепление стало очевидным именно вследствие того, что «народ» после реформы стал обретать национальное самосознание, а значит, стал превращаться в политическую силу. До этого о «расщеплении» не шло речи потому, что народ просто не имел статуса субъекта истории. В начале ХХ века стал быстро нарастать социальный расизм дворянства и буржуазии в отношении крестьян. Либеральная интеллигенция от народопоклонства метнулась к русофобии. После 1905 года русофобия распространилась в интеллектуальной элите России – влиятельной части гуманитарной и творческой интеллигенции. Это не могло не разрушать связей, соединявших старый народ Российской империи, но в то же время сплачивало русское простонародье, ускоряло становление «нового», советского народа.

Академик С.Б. Веселовский, судя по его дневникам, – либерал и даже социалист[13]. Но он, «один из ведущих исследователей Московского периода истории России ХIV – ХVII веков», рассуждает как русофоб. Он пишет в дневнике: «Еще в 1904–1906 гг. я удивлялся, как и на чем держится такое историческое недоразумение, как Российская империя. Теперь мои предсказания более чем оправдались, но мнение о народе не изменилось, т. е. не ухудшилось. Быдло осталось быдлом… Последние ветви славянской расы оказались столь же неспособными усвоить и развивать дальше европейскую культуру и выработать прочное государство, как и другие ветви, раньше впавшие в рабство. Великоросс построил Российскую империю под командой главным образом иностранных, особенно немецких, инструкторов» [93, с. 31].

Красноречивы установки И.А. Бунина, который обладал большим авторитетом и как писатель, и как «знаток русского народа». И.Л. Солоневич пишет: «Бунинские “Окаянные дни”, вышедшие уже в эмиграции, полны поистине лютой злобы – злобы против русского народа» [92][14].

Бунин часто встречался с видными историками, которые в 1916 году собирались у С.Б. Веселовского, с которым у него завязалась большая дружба. Сын академика Всеволод вел записи бесед на этих собраниях.

Вот как он резюмирует высказывания Бунина «о русском народе»:

«Отношение к народу у Бунина соединено с пессимизмом, в основе которого признание бессилия разума в исторической жизни… От дикости в народе осталось много дряни, злобности, зависть, жадность. Хозяйство мужицкое как следует вести не умеют. Бабы всю жизнь пекут плохой хлеб. Бегут смотреть на драку или на пожар и сожалеют, если скоро кончилось. По праздникам и на ярмарках в бессмысленных кулачных боях забивают насмерть. Дикий азарт. На Бога надеются и ленятся. Нет потребности улучшать свою жизнь. Кое-как живут в дикарской беспечности. Как чуть боженька не уродил хлеб – голод…

Профессора не согласились с этими высказываниями Бунина. Нельзя все мерить на свой интеллигентский аршин. То, что для интеллигента дикость, есть состояние народной массы и при том естественное состояние – ступень в его историческом развитии» [93, с. 14–15].

Профессора заступились за народ примерно так же, как этнографы – просвещенные расисты заступаются за дикарей перед расистами грубыми. «Естественное состояние»!

В другом месте сам Веселовский высказывается даже определеннее: «Годами, мало-помалу, у меня складывалось убеждение, что русские не только культурно отсталая, но и низшая раса… Повседневное наблюдение постоянно приводило к выводу, что иностранцы и русские смешанного происхождения даровитее, культурнее и значительно выше, как материал для культуры» [93, с. 38]. Или еще: «Когда переходишь от русских писателей к иностранным, то начинает казаться, будто попал из притона хитрованцев и хулиганов или из дома умалишенных в общество нормальных и порядочных людей. Со времени Гоголя пристрастие русских писателей к подлому, пошлому, уродливому и болезненному росло по мере проникновения в литературу полукультурных, талантливых и бездарных разночинцев» [93, с. 86].

Русофобия российской элиты подкреплялась русофобией Запада. Даже Керенский, масон и западник, так начинал в эмиграции в 1942 году свою рукопись «История России»: «С Россией считались в меру ее силы или бессилия. Но никогда равноправным членом в круг народов европейской высшей цивилизации не включали… Нашей музыкой, литературой, искусством увлекались, заражались, но это были каким-то чудом взращенные экзотические цветы среди бурьяна азиатских степей» (цит. в [7]).

Кстати, это взаимопонимание в русофобии не исчезло даже после Великой Отечественной войны, когда наш народ представлял собой «нацию инвалидов и вдов». Вот что пишет в эмиграции писательница Н. Берберова в 1947 году Керенскому: «Для меня сейчас “русский народ” – это масса, которая через 10 лет будет иметь столько-то солдат, а через 20 – столько-то для борьбы с Европой и Америкой… Что такое “его достояние”? Цепь безумств, жестокостей и мерзостей… Одно утешение: что будущая война будет первая за много десятилетий необходимая и нужная» [94][15].

Уроки революции 1905–1907 годов, из которой Ленин и идущая за ним часть большевиков сделали фундаментальные выводы, позволили им преодолеть важные догмы марксизма и начать строить новую концепцию общества, государства, революции и даже мироустройства (марксизм-ленинизм). По мере того как продвигалась эта работа, партия большевиков все больше приобретала национальный (точнее, народный) характер. Важнейшим поворотом на этом пути стало принятие и развитие идеи союза рабочих и крестьян как субъекта русской революции.

Этот шаг дался Ленину очень непросто. Мало того, что углубился конфликт с марксистами-меньшевиками – настолько, что они призывали Запад к социалистическому крестовому походу против большевиков и в значительной своей части поддержали белых. «Национализация» марксизма поразила и старых большевиков-ленинцев. В декабре 1914 года Ленин послал в журнал «Социал-демократ» свою статью «О национальной гордости великороссов». Редактор В.А. Карпинский, прочитав слова «мы, великорусские с.-д.» и «мы полны чувства национальной гордости», ответил Ленину: «Никогда таких разделений на страницах нашего Центрального органа не проводилось, никогда там не раздавалось таких слов! Понимаете: даже слов!»

Действительно, Карпинский был уверен, что чувство национальной гордости несовместимо с его положением марксиста. В своем ответе он продолжал: «Мне не чуждо только одно чувство гордости: пролетарской гордости (равно как и пролетарского стыда)». Ленин с этими замечаниями не согласился, статья вышла, но оппозиция в партии была серьезной.

Но этот сдвиг после 1905 года в представлениях Ленина не просто послужил методологической основой для выработки нового национального проекта России и подготовительной работы по сборке советского народа. Он провел мировоззренческий синтез представлений крестьянского общинного коммунизма с марксистской идеей модернизации и развития – но по некапиталистическому пути.

Насколько сложно сотрудничать с русофобствующей интеллигенцией, мы могли убедиться за перестройку и 1990-е годы.

12. Апрельские тезисы

Эсеры и меньшевики, став во главе Петроградского совета, не предполагали, что под ними поднимается неведомая теориям государственность крестьянской России, для которой монархия стала обузой, а правительство кадетов – недоразумением. Этому движению надо было только дать язык, простую оболочку идеологии. И критическим событием в этом были «Апрельские тезисы» В.И. Ленина.

Книга Ленина «Государство и революция», которую в курсе исторического материализма представляли как главный его труд по вопросу государственности, на деле посвящена тактической проблеме слома государственного механизма (который, кстати, в России был уже практически сломан усилиями самого Временного правительства). Апрельские тезисы имели более глубокое значение: в них ставился вопрос о выборе типа государственности.

Апрельские тезисы – это прозрение, смысл которого нам становится ясен только сегодня. В них сказано, что Россия после Февраля пошла не по пути Запада — без явных решений политиков и лидеров. В этот момент Ленин еще описывал происходящее в понятиях последовательной смены ступеней общественного развития: «Не парламентская республика – возвращение к ней от Советов рабочих депутатов было бы шагом назад – а республика Советов рабочих, батрацких и крестьянских депутатов по всей стране, снизу доверху» – так оценивал положение В.И. Ленин. На деле речь шла о двух разных траекториях, и понятия «впереди» и «сзади» к сравнению парламента и Советов неприложимы.

Вернувшись в 1917 году в Россию, он писал: «Советы рабочих, солдатских, крестьянских и пр. депутатов не поняты… еще и в том отношении, что они представляют из себя новую форму, вернее, новый тип государства». На уровне государства это был, конечно, новый тип, но на уровне самоуправления это был именно традиционный тип, характерный для аграрной цивилизации, – тип военной, ремесленной и крестьянской демократии доиндустриального общества. В России Советы вырастали из крестьянских представлений об идеальной власти.

Исследователь русского крестьянства А.В. Чаянов писал: «Развитие государственных форм идет не логическим, а историческим путем. Наш режим есть режим советский, режим крестьянских советов. В крестьянской среде режим этот в своей основе уже существовал задолго до октября 1917 года в системе управления кооперативными организациями».

Таким образом, в Апрельских тезисах содержался цивилизационный выбор, прикрытый срочной политической задачей, но опирающийся на мироощущение и культуру подавляющего большинства населения. Обращаясь к партии, Ленин в Апрельских тезисах говорит на языке марксизма, но на деле это было углубление марксизма и явное уже начало его новой, русской ветви. Главная его мысль была в том, что путь к социализму в России лежит не через полное развитие и исчерпание возможностей капитализма, а прямо из состояния того времени с опорой не на буржуазную демократию, а на новый тип государства – Советы. Сила их, по мнению Ленина, была в том, что они были реально связаны с массами и действовали вне рамок старых норм и условностей («как продукт самобытного народного творчества, как проявление самодеятельности народа»). А ведь в тот момент большевики не только не были влиятельной силой в Советах, но почти не были в них представлены.

Последующая советская мифология представила эту идею Ленина как очевидно разумную, вытекающую из марксизма. Это не так, апрельские тезисы поразили социал-демократов. На собрании руководства большевиков В.И. Ленин был в полной изоляции. Потом выступил в Таврическом дворце перед всеми социал-демократами, членами Совета. Богданов прервал его, крикнув: «Ведь это бред, это бред сумасшедшего!» Примерно так же выступил большевик Гольденберг и редактор «Известий» Стеклов (Нахамкес). Отпор был такой, что В.И. Ленин покинул зал, даже не использовав свое право на ответ.

Тезисы были опубликованы 7 апреля. На другой день они обсуждались на заседании Петроградского комитета большевиков и были отклонены: против них было 13 голосов, за – 2, воздержался 1. Но уже через 10 дней Апрельская партконференция тезисы Ленина поддержала. Большевики «с мест» лучше поняли смысл, чем верхушка партии.

Потом в Советах стала расти роль большевиков (работали «будущие декреты»). История прекрасно показывает этот процесс: власть совершенно бескровно и почти незаметно «перетекла» в руки Петроградского совета, который передал ее II Съезду Советов. Тот сразу принял Декреты о мире и о земле – главные предусмотренные Лениным источники легитимности нового порядка в момент его возникновения. Именно эти декреты нейтрализовали потенциальный источник легитимности Учредительного собрания.

Я думаю, что завершением большого пути Ленина – от ортодоксального марксиста и евроцентриста, написавшего «Развитие капитализма в России», до творца советского строя и вождя цивилизационного масштаба – можно считать Апрельские тезисы 1917 года.

В них содержался исторический выбор: не буржуазная республика, а идущие от крестьянской общины Советы, не ускоренное развитие капитализма с последующей пролетарской революцией, а продолжение некапиталистического пути развития в форме социализма.

Суть Апрельских тезисов и следующего за ними Октября как отказ от евроцентризма и признание своеобразия России отметили многие левые идеологи России и Европы. Лидер эсеров В.М. Чернов считал это воплощением «фантазий народников-максималистов», лидер Бунда М.И. Либер (Гольдман) видел корни взглядов Ленина в славянофильстве. Отсюда – антисоветизм Плеханова и Засулич, смычка меньшевиков с белыми. На Западе сторонники Каутского определили большевизм как «азиатизацию Европы». В дальнейшем эти идеи развил Л.Д. Троцкий.

Прагматичные историки и в России, и за рубежом оценили стратегию Ленина, позволившую осуществить практически бескровный переход, как блестящую. Меньшевики же считали ее окончательным отходом от марксизма – прыжком в бездну социалистической революции без прочного фундамента в виде развитого капитализма.

13. Советы

Становление системы Советов было процессом «молекулярным», хотя имели место и локальные решения. Так произошло в Петрограде, где важную роль сыграли кооператоры. Еще до отречения царя, 25 февраля 1917 года руководители Петроградского союза потребительских обществ провели совещание с членами социал-демократической фракции Государственной думы в помещении кооператоров на Невском проспекте и приняли совместное решение создать Совет рабочих депутатов – по типу Петербургского совета 1905 года. Выборы депутатов должны были организовать кооперативы и заводские кассы взаимопомощи. После этого заседания участники были арестованы и отправлены в тюрьму – всего на несколько дней, до победы Февральской революции.

Историки говорят об этом очень скупо (известно, однако, что создание Советов на заводах не согласовывалось ни с какой партией). Очень активный деятель того времени художник А.Н. Бенуа писал в апреле 1917 года: «У нас образовалось само собой, в один день, без всяких предварительных комиссий и заседаний нечто весьма близкое к народному парламенту в образе Совета рабочих и солдатских депутатов».

Социал-демократы, включая Ленина, долго не понимали сущности русских Советов, относясь к ним как к полезным формам рабочего самоуправления. В крайнем случае, их рассматривали как продукт стихийного политического творчества масс, и Ленин отнес их зарождение к временам Парижской коммуны. Т. Шанин резонно пишет, что рабочие в массе своей вряд ли знали о теоретических спорах среди социал-демократов и тем более о перипетиях истории Парижской коммуны в 1871 г. «Но каждый рабочий знал, что есть волостной сход – собрание деревенских представителей исключительно одного класса (государственные чиновники и другие “чужаки” обычно там не присутствовали), где выборные представители сел обсуждают вопросы, представляющие общий интерес. Причина того, почему общегородская организация представителей, избранных рабочими основных предприятий, была учреждена так легко и как бы сама собой, была напрямую связана с формами, уже известными и общепринятыми».

В России Советы вырастали именно из крестьянских представлений об идеальной власти. А.В. Чаянов писал: «Развитие государственных форм идет не логическим, а историческим путем. Наш режим есть режим советский, режим крестьянских советов. В крестьянской среде режим этот в своей основе уже существовал задолго до октября 1917 года в системе управления кооперативными организациями».

В поединке Временного правительства и Петроградского совета, за которым наблюдали все те, до кого доходила информация, Совет все время «набирал очки». И здесь пробным камнем стал вопрос о земле. Уже 9 апреля Петроградский совет признал «запашку всех пустующих земель делом государственной важности» и потребовал создания на местах земельных комитетов.

И не только по главным вопросам – мира и земли, а по множеству житейских дел, которые сильно влияли на обыденное сознание, выигрывали Советы в общественном сознании. Так, Петроградский совет, имея авторитет в среде солдат и опираясь на фабзавкомы, оказался гораздо более дееспособным, чутким и гибким в создании условий жизни граждан. В первые же дни революции была ликвидирована полиция, из тюрьмы выпущены уголовники, и город жил под страхом массовых грабежей. Временное правительство создало милицию из студентов-добровольцев, а Совет – милицию из рабочих, обязав откомандировать в нее каждого десятого рабочего. Было очевидно, что основную работу по наведению порядка выполнила рабочая милиция.

Именно в Советы приходилось обращаться за разрешением социальных конфликтов, причем даже «буржуазной» стороне (например, при конфликте инженеров с рабочими в Петрограде и врачей с младшим персоналом в Москве). Таких вопросов, в решении которых Советы оказывались более практичными и близкими к жизни органами власти, было множество. В августе была попытка свергнуть Временное правительство «справа» (Корниловский мятеж). Тот факт, что защиту его в основном пришлось организовывать Петроградскому совету, в глазах граждан означал полное банкротство правительства.

Именно в этих Советах увидел Ленин в апреле 1917 года уже не полезные вспомогательные инструменты, а основание новой государственности. Ему пришлось в этом вопросе пойти на разрыв с западными социал-демократами, представив дело так, будто они исказили учение Маркса. Обращаясь к партии, Ленин в Апрельских тезисах говорит на языке марксизма, но на деле это было преодоление марксизма.

Поначалу обретение Советами власти происходило даже вопреки намерениям их руководства (эсеров и меньшевиков). Никаких планов сделать Советы альтернативной формой государства у создателей Петроградского совета не было. Их целью было поддержать новое правительство снизу и «добровольно передать власть буржуазии». Но под идеей власти Советов лежал большой пласт традиционного знания. Оно было выражено в тысячах наказов и приговоров сельских сходов в 1904–1907 годах. Это был уникальный опыт формализации традиционного знания, которое было актуализировано и обрело политический характер во время Февральской революции.

Ленин сыграл важнейшую роль в том, что традиционное знание русского крестьянства о власти было включено в теоретический багаж политической мысли. Первым, еще очень осторожным обоснованием новой концепции власти в политической философии были «Апрельские тезисы» 1917 года.

Во время Гражданской войны были учреждены чрезвычайные органы власти – революционные комитеты (ревкомы). Их создавали реввоенсоветы (РВС) армии при участии местных органов власти в составе от 3 до 5 человек. В прифронтовой полосе (на расстоянии 25–50 км от линии фронта) постановлением РВС армии исполкомы Советов могли быть временно распущены и заменены ревкомами. Ревкомы могли создаваться в местностях, освобожденных от неприятеля, в прифронтовой полосе и в тылу для организации обороны и поддержания порядка. При нормализации обстановки, создании местных органов власти ревкомы передавали им все свои полномочия, имущество и дела.

После Гражданской войны возникла главная проблема строительства Советского государства, которая коренилась в глубокой противоречивости самой принципиальной идеи новой государственности – смысле Советов. Лозунг «Вся власть Советам!» отражал крестьянскую идею «земли и воли» и нес в себе большой заряд анархизма. Положение осложнялось тем, что, с точки зрения государственного порядка, Советы взяли на себя власть, когда в России во многих системах царил хаос, а другие находились на грани хаоса.

Возникновение множества местных властей, не ограниченных «сверху» ни иерархией монархического порядка, ни законами, буквально рассыпало Россию на мириады «республик». Ведь Советы, имея «всю власть», могли сами устанавливать и менять законы. Поэтому и пришлось в форсированном порядке и принимать Конституцию, и создавать свою армию.

Вот пример местного законотворчества, которое действовало до принятия в июле 1918 года первой Конституции РСФСР (его привел в дневнике М.М. Пришвин). 25 мая 1918 года Елецкий Совет народных комиссаров постановил «передать всю полноту революционной власти двум народным диктаторам Ивану Горшкову и Михаилу Бутову, которым отныне вверяется распоряжение жизнью, смертью и достоянием граждан» (Советская газета. Елец. 1918. 28 мая. № 10). А 2 июня 1918 года М.М. Пришвин записал в дневнике: «Вчера мужики по вопросу о войне вынесли постановление: “Начинать войну только в согласии с Москвою и с высшей властью, а Елецкому уезду одному против немцев не выступать”».

Чтобы на основе Советов восстановить государство, требовалась обладающая непререкаемым авторитетом сила, которая была бы включена во все Советы и в то же время следовала бы не местным, а общегосударственным установкам и критериям. Такой силой виделась партия, игравшая роль «хранителя идеи» и высшего арбитра, но не подверженная критике за конкретные ошибки и провалы. Однако для выполнения этой объединяющей и координирующей функции еще предостояло создать развитую сетевую структуру.

Нам важно отметить, что государственное строительство советской власти вошло в конфликт с освобожденной энергией революционных масс и с теми институтами, которые она породила и, строго говоря, которые и были инструментом революции. Как выразился Есенин, большевикам «страну в бушующем разливе пришлось заковывать в бетон». Но это значит, что надо было преодолеть смуту и подавить «русский бунт».

Во время революции каждая политическая сила, имеющая конструктивный проект и претендующая на то, чтобы стать во главе строительства нового жизнеустройства страны, вынуждена в какой-то момент начать, помимо борьбы со своими противниками, обуздание того самого социального движения, что ее подняло. Возможно, это самый болезненный этап в любой революции, здесь – главная проба сил. Обуздать революцию может только государственная власть. Таким образом, государственное строительство, ведущееся революционерами, сопряжено с острыми фундаментальными противоречиями, расколами и конфликтами.

И в этом, безусловно, главную роль сыграл Ленин как мыслитель, методолог и редкостно ответственный в объяснениях самых сложных проблем.

Вот что сказал Есенин, когда умер Ленин:

Еще закон не затвердел, Страна шумит, как непогода. Хлестнула дерзко за предел Нас отравившая свобода. …………………………………. Того, кто спас нас, больше нет. Его уж нет, а те, кто вживе, А те, кого оставил он, Страну в бушующем разливе Должны заковывать в бетон.

14. Попытка компромисса: Учредительное собрание

Следуя классическим схемам европейских буржуазных революций, либералы, меньшевики и эсеры уже в феврале 1917 года приняли принцип непредрешенчества. Поэтому и правительство в 1917 году назвало себя Временным и оставляло главные вопросы государственного строительства и социальные реформы будущему Учредительному собранию, с созывом которого, однако, не торопилось. Страна формально до осени 1917 года оставалась монархией – без царя и без всяких предпосылок для коронации нового монарха.

Сразу после установления советской власти, 27 октября 1917 года, ВЦИК на своем первом заседании постановил провести выборы в Учредительное собрание в назначенный еще Временным правительством срок, 12 ноября 1917 года. Выборы состоялись по спискам, составленным еще до революции. Например, разделившиеся на две партии с разным отношением к советской власти левые и правые эсеры шли одним списком, как эсеры. Историки, в том числе буржуазные, признают, что соотношение числа депутатов правых эсеров (370) и левых эсеров (40) было случайным и не отражало позиции крестьянства к этим уже двум разным партиям. Среди делегатов крестьянских съездов, на которые правые и левые эсеры избирались уже по отдельным спискам, преобладали левые эсеры, а на выборах в Советы в городах эсеры уступали даже кадетам.

Политический процесс уже ушел далеко вперед, сама идея Учредительного собрания осталась в прошлом и не интересовала основную массу населения. В октябре И.А. Бунин записал в дневнике: «Вот-вот выборы в Учредительное собрание. У нас ни единая душа не интересуется этим».

Но для политиков отношение к Учредительному собранию было вопросом принципиальным, поскольку оно было органом, который по типу своему соответствовал буржуазно-либеральному пути развития революции. 13 декабря 1917 года были опубликованы «Тезисы об Учредительном собрании» – важнейшая после Апрельских тезисов работа В.И. Ленина о государственном строительстве в русской революции. В ней говорилось, что возможность сосуществования двух типов государственности исчерпана, поскольку крестьянство и армия определенно перешли на сторону советской власти, а буржуазные силы начали с ней вооруженную борьбу (восстание Каледина, действия буржуазных режимов на Украине, в Белоруссии, в Финляндии и на Кавказе). Поэтому вопрос об отношении к Учредительному собранию не является юридическим. Оно может быть включено в государственное строительство лишь при условии признания им советской власти.

За эсеров, меньшевиков, различные национальные партии проголосовало около 60 %. За большевиков – около 25 %. За кадетов и другие правые партии – около 15 %. Таким образом, партии с принципиально буржуазной программой получили около 15 % тех, кто принял участие в выборах, партии с разными социалистическими программами – 85 %.

В связи с Учредительным собранием возник конфликт между революционными партиями социалистов – большевиками и эсерами (меньшевики имели 16 мест, а эсеры – 410). Это важно подчеркнуть, т. к. в годы перестройки пресса внедрила в общественное сознание представление, будто речь тогда шла о выборе между буржуазно-либеральным и социалистическим путем развития России. Большевики были более умеренной партией, нежели эсеры (например, в отношении террора). Передача власти Учредительному собранию (рассмотренная как умозрительный вариант) означала бы не возникновение буржуазной государственности, а гражданскую войну в худших условиях.

Накануне созыва Учредительного собрания, 3 января 1918 года ВЦИК принял постановление «О признании контрреволюционным действием всех попыток присвоить себе функции государственной власти», где говорилось, что вся власть принадлежит Советам. Учредительное собрание отвергло «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа», большевики и левые эсеры покинули собрание, и оно утратило кворум. Собрание разошлось, на дверь повесили замок, и 6 января ВЦИК принял декрет «О роспуске Учредительного собрания». 10 января собрался III Вcероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов, к нем присоединился Всероссийский съезд Советов крестьянских депутатов. Эти съезды объединились, одобрили роспуск Учредительного собрания, и так возник единый высший орган власти.

Р. Пайпс пишет, что после разгона большевиками Учредительного собрания «массы почуяли, что после целого года хаоса они получили, наконец, “настоящую” власть. И это утверждение справедливо не только в отношении рабочих и крестьянства, но парадоксальным образом и в отношении состоятельных и консервативных слоев общества – пресловутых “гиен капитала” и “врагов народа”, презиравших и социалистическую интеллигенцию, и уличную толпу даже гораздо больше, чем большевиков» [37].

То, что произошло с «учредиловцами» дальше, красноречиво. Учредиловцы отправились к белочехам, объявили себя правительством России (Директорией), потом эту «керенщину» переловил Колчак. Они сидели в тюрьме в Омске, их вместе с другими заключенными освободили восставшие рабочие. Колчак приказал бежавшим вернуться в тюрьму, и «революционные демократы» послушно вернулись. Ночью их «отправили в республику Иртыш» – вывели на берег и расстреляли. В тот момент антисоветский парламент в России никого не привлек.

15. Представление о масштабах революции

Опыт революции 1905–1907 годов изменил не только представление Ленина о целях и социальной базе движения. Ленин ушел от марксизма и в том, что его программа стала исходить из иной картины мироустройства – структура капиталистической системы стала видеться как «центр – периферия». Ленин ушел и от присущего марксизму механицизма во взглядах на исторический процесс. Кризис классической ньютоновской физики сдвинул мышление к понятиям общественных процессов как перехода «порядок – хаос – порядок».

Революционная программа Ленина была адекватна большому общему процессу, всей траектории российской государственности. Позже это признали многие противники Ленина. Так, лидер кадетов П.Н. Милюков в своих воспоминаниях, изданных в 1927 году в Париже («Россия на переломе. Большевистский период русской революции»), писал о русской революции как о глубоком и длительном процессе изменения основных структур жизнеустройства.

Он так оценивал Октябрь: «С этой точки зрения и “коммунистическая” революция 25 октября 1917 г. не есть что-то новое и законченное. Она есть лишь одна из ступеней длительного и сложного процесса русской революции. Мы увидим, что никакого “коммунизма” не было введено в России и что сами коммунисты в процессе революции должны были приспособляться к условиям русской действительности, чтобы существовать. Большевистская победа в этом смысле лишь продлила общий процесс русской революции. Существенна в этой победе не поверхностная смена лиц и правительств – и даже не перемена их тактик и программ, а непрерывность великого основного потока революционного преобразования России, плоды которого одни только и переживут все отдельные стадии процесса» (см. [57]).

Сейчас нам лучше отложить современную мифологию и послушать летописца из очевидцев, как Н.Н. Суханов, который написал «Записки о революции» в семи томах (М., 1991–1992). Он был в гуще событий – член Исполкома Петроградского Совета с момента его образования, член ВЦИК Советов, марксист по убеждениям, сторонник аграрной программы эсеров, вступил в партию меньшевиков.

Как очевидец он отвергает столь популярную ныне версию, что Октябрьская революция была «переворотом». Довод в пользу этой версии в том, что Зимний занимали небольшие силы. На это Суханов отвечает 26 октября: «Очевидно, восстание пролетариата и гарнизона в глазах этих остроумных людей непременно требовало активного участия и массового выступления на улицы рабочих и солдат. Но ведь им же на улицах было нечего делать. Ведь у них не было врага, который требовал бы их массового действия, их вооруженной силы, сражений, баррикад и т. д. Это – особо счастливые условия нашего октябрьского восстания, из-за которых его доселе клеймят военным заговором и чуть ли не дворцовым переворотом» [63].

Несмотря на сильную оппозицию внутри партии, большевики приняли новую теорию русской революции, которую разрабатывал Ленин после 1907 года[16]. Согласно этой теории, это была революция союза рабочих и крестьян, направленная на то, чтобы избежать капитализма. Для ее успеха не было необходимости (да и возможности) дожидаться, чтобы капитализм в России исчерпал свой потенциал как двигатель в развитии производительных сил. А главное – в конкретных исторических условиях России на пути либерально-буржуазной государственности грозила верная катастрофа.

За 60 дореволюционных лет самым урожайным в России был 1909 год. В этот год в 35 губерниях с общим населением 60 млн человек (что составляло почти половину населения России) было произведено зерна, за вычетом посевного материала, ровно по 15 пудов на человека, что составляло официальный физиологический минимум. То есть, никакой товарной продукции село этой части России в среднем не производило. А значит, и ресурсов для строительства капитализма не возникало[17]. Поэтому большевики взяли курс на революцию и власть Советов. И это был не доктринальный выбор, он вытекал из всей истории Российского государства.

Статья А. Грамши «Революция против “Капитала”», написанная в январе 1918 года, содержит такую мысль: «Создается впечатление, что в данный момент максималисты [большевики] были стихийным выражением [действия], биологически необходимого для того, чтобы Россия не претерпела самый ужасный распад, чтобы русский народ, углубившись в гигантскую и независимую работу по восстановлению самого себя, с меньшими страданиями перенес жестокие стимулы голодного волка, чтобы Россия не превратилась в кровавую схватку зверей, пожирающих друг друга» [17].

Сегодня поражает доктринерская ограниченность наших антисоветских патриотов, отрицающих Октябрьскую революцию. Все, знающие имя русского ученого и государственного деятеля В.Н. Ипатьева, его, конечно, очень уважают. Гордость России, генерал, эмигрант, крупнейший химик и т. д. Так надо его послушать! В своем большом двухтомном труде «Жизнь одного химика» (Нью-Йорк, 1945) он пишет, что «продолжение войны угрожало полным развалом государства» – а либеральные и почти все левые партии требовали продолжения войны.

«Наоборот, большевики, руководимые Лениным, – продолжает Ипатьев, – своим лейтмотивом взяли требование окончания войны и реальной помощи беднейшим крестьянам и рабочим за счет буржуазии… Надо удивляться талантливой способности Ленина верно оценить сложившуюся конъюнктуру и с поразительной смелостью выдвинуть указанные лозунги, которым ни одна из существовавших политических партий в то время не могла ничего противопоставить… Можно было совершенно не соглашаться с многими идеями большевиков. Можно было считать их лозунги за утопию, но надо быть беспристрастным и признать, что переход власти в руки пролетариата в октябре 1917 г., проведенный Лениным и Троцким, обусловил собой спасение страны, избавив ее от анархии и сохранив в то время в живых интеллигенцию и материальные богатства страны» [58].

Ленин на митинге 2 мая 1920 г. сказал людям: «Мы будем работать, чтобы вытравить проклятое правило: “каждый за себя, один бог за всех”… Мы будем работать, чтобы внедрить в сознание, в привычку, в повседневный обиход масс правило: “все за одного и один за всех”» (Соч. Т. 41. С. 108). Можем ли мы сегодня услышать такое от власти?

Ю.В. Ключников, редактор журнала «Смена вех» (в прошлом профессор права Московского университета, а во время Гражданской войны министр иностранных дел у Колчака), объяснял эмиграции (1921), что большевики – «и не славянофилы, и не западники, а чрезвычайно глубокий и жизнью подсказанный синтез традиций нашего славянофильства и нашего западничества» [12].

Соединение русского славянофильства и русского западничества, крестьянского коммунизма с эсхатологической идеей прогресса придало проекту Ленина большую убедительную силу, которая привлекла в собираемый советский народ примерно половину старого культурного слоя (интеллигенции, чиновничества, военных и даже буржуазии). Так проект революции стал и большим проектом нациестроительства, национальным проектом и «разбудил» Азию. Там тоже была проблема западничества интеллигенции.

Этот сдвиг в России дался очень непросто. Преодоление старых догм углубило конфликт радикальных течений, в частности меньшевиков. «Национализация» марксизма поразила и старых большевиков-ленинцев. Этот конфликт был разрешен и частично подавлен лишь в начале 30-х годов. Но именно этот синтез позволил России вырваться из ловушки периферийного капитализма и придал революции характер национальной.

Об этом кадет Н.А. Гредескул так писал, споря с авторами «Вех», которые считали русскую революцию интеллигентской: «Нет, русское освободительное движение в такой мере было “народным” и даже “всенародным”, что большего в этом отношении и желать не приходится. Оно “проникло” всюду, до последней крестьянской избы, и оно “захватило” всех, решительно всех в России – все его пережили, каждый по-своему, но все с огромной силой. Оно действительно прошло “ураганом”, или, если угодно, “землетрясением” через весь организм России. Наше освободительное движение есть поэтому не что иное, как колоссальная реакция всего народного организма на создавшееся для России труднейшее и опаснейшее историческое положение» [11].

Ленин представлял российское общество как большую систему, и главные общности – тоже как системы, а не как монолиты. Он так выразил позицию мелкобуржуазной части крестьянства: «Россия так исключительно велика, что различные части ее могли в одно и то же время переживать различные стадии развития.

В Сибири и на Украине контрреволюция могла временно побеждать, потому что буржуазия имела там за собой крестьянство, потому что крестьяне были против нас. Крестьяне нередко заявляли: “Мы большевики, но не коммунисты. Мы – за большевиков, потому что они прогнали помещиков, но мы не за коммунистов, потому что они против индивидуального хозяйства”. И некоторое время контрреволюция могла побеждать в Сибири и на Украине, потому что буржуазия имела успех в борьбе за влияние среди крестьян; но достаточно было очень непродолжительного периода, чтобы открыть крестьянам глаза. В короткое время они накопили практический опыт и вскоре сказали: “Да, большевики довольно неприятные люди; мы их не любим, но все же они лучше, чем белогвардейцы и Учредительное собрание”. Учредилка у них ругательное слово» [62].

А в наших учебниках даже не объяснили, почему крестьяне некоторых регионов разделяли большевиков и коммунистов. И мы в кино смеялись над тем, как крестьяне спрашивают Чапаева, большевик он или коммунист.

В функции революции Ленин включал срочные программы инвентаризации производительных сил России, на всей территории – огромная миссия. Уже это привлекло к советскому строительству большую часть старых ученых. Для примера можно привести работы по исследованию Курской магнитной аномалии. В ноябре 1918 года начала работать созданная для этой цели комиссия, в феврале 1919 года ее планы рассматривались в Совете обороны под председательством Ленина. Несмотря на боевые действия в этом районе, на месте стала работать экспедиция Академии наук, за год были определены границы аномалии. Работа была комплексной, участвовали ведущие ученые (И.М. Губкин, П.П. Лазарев, А.Н. Крылов, В.А. Стеклов, Л.А. Чугаев, А.Н. Ляпунов и др.). Был создан целый ряд новых приборов, разработаны ценные математические методы.

Академик П.П. Лазарев писал: «Мы можем с полным правом утверждать, что без Ленина не было бы предпринято это грандиозное комплексное исследование, получившее в настоящее время такое большое практическое значение. Несомненно, что идейная помощь Ленина, его ясное понимание задач, которые стояли перед исследованием, сыграли колоссальную роль в тех успехах, которые были получены в этой области» [64].

После революции 1905–1907 годов по степени привлечения научного знания стал выделяться проект большевиков. В нем шло быстрое развитие интеллектуального аппарата марксизма, основанного на картине мира классической науки, что привело к преодолению механистического детерминизма, свойственного историческому материализму. Ленин и близкие к нему интеллектуалы в большей степени, чем другие политические течения, сумели интегрировать в одну доктрину методологию марксизма, традиционное знание (общинный крестьянский коммунизм) и связанное с ним «народное» православие, разработки анархизма и концепцию «некапиталистического пути развития» народников. В целом в программе большевиков к 1917 году присутствовало видение России как большой динамической системы в переходном состоянии и уделялось большое внимание структурному анализу общественных процессов.

Эта структура доктрины революции показывает масштаб изменений. Уже тот факт, что в результате русской революции возник Коммунистический интернационал, в котором было представлено множество стран и культур, говорит о мировом характере произошедших в России событий. «Генеральным конструктором» этого реактора был Ленин.

16. Классы и сословия

Разрабатывая концепцию русской революции, Ленин столкнулся с принципиальной трудностью – представлением о субъекте социальных процессов и политического действия. В исторический материализм в качестве догмы вошло ключевое положение, согласно которому главными субъектами истории являются классы, а общественные противоречия выражаются в форме классовой борьбы.

Это положение было введено Марксом и Энгельсом в качестве постулата, а затем показано на историческом материале как непреложный вывод. Уже в «Манифесте Коммунистической партии» (1848 г.) сказано: «История всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов».

Энгельс пишет в важной работе: «По крайней мере, для новейшей истории доказано, что всякая политическая борьба есть борьба классовая и что всякая борьба классов за свое освобождение, невзирая на ее неизбежно политическую форму, – ибо всякая классовая борьба есть борьба политическая, – ведется, в конечном счете, из-за освобождения экономического» [67].

Авторитет основоположников марксизма в этом вопросе был непререкаемым[18]. Уже русские демократы ХIХ века, а затем марксисты начала ХХ века восприняли это положение марксизма как догму. В России в начале ХХ века делались предупреждения об ограниченности возможностей классового подхода для понимания общественных процессов, однако перестроиться сознание активных политических сил не успело. С.Н. Булгаков, уже отходя от марксизма, писал в «Вехах», что национальную проблему игнорировала вся российская левая интеллигенция, «начиная от Чернышевского, старательно уничтожавшего самостоятельное значение национальной проблемы, до современных марксистов, без остатка растворяющих ее в классовой борьбе» [66, с. 76].

С.Н. Булгаков писал тогда о национальности: «Существует распространенное мнение, ставящее выше нации классы… Нельзя уменьшать силы классовой солидарности и объединяющего действия общих экономических интересов и борьбы на этой почве. И однако при всем том национальность сильнее классового чувства, и в действительности, несмотря на всю пролетарскую идеологию, рабочие все-таки интимнее связаны со своими предпринимателями-соплеменниками, нежели с чужеземными пролетариями, как это и сознается в случае международного конфликта» [65].

Но в условиях кризисов и катастроф общие закономерности не действуют. Прошло всего несколько лет после этого его утверждения, и социальный конфликт в России именно «рассек нацию на части» – вплоть до гражданской войны. Рабочие и крестьяне воевали со своими «предпринимателями-соплеменниками» и помещиками буквально как с иным, враждебным народом. Казалось, что ими движет классовое чувство. И в обыденном сознании укоренилась классовая риторика. Ее использовал Ленин.

Летом 1917 года в работе «Русская революция и гражданская война» он писал: «Что стихийность движения есть признак его глубины в массах, прочности его корней, его неустранимости, это несомненно. Почвенность пролетарской революции, беспочвенность буржуазной контрреволюции, вот что с точки зрения стихийности движения показывают факты» [68, с. 217][19].

В действительности социальные группы в России имели еще сословное мировоззрение, а не классовое. Наиболее продвинутое классовое самосознание было присуще только буржуазии, но эта общность была крайне малой. В 1905 году доход свыше 20 тыс. руб. (10 тыс. долл.) в год от торгово-промышленных предприятий, городской недвижимости, денежных капиталов и «личного труда» получали в России, по подсчетам Министерства финансов, 5739 человек[20]. Остальные богатые люди, не считая помещиков, получали доход на службе. В Москве, согласно переписи 1902 года, было 1394 хозяев фабрично-заводских заведений, включая мелкие. 82 % предпринимателей входили в состав старых ремесленно-торговых сословий, были включены в иерархию феодального общества, имели свои сословные организации и не испытывали нужды в переустройстве общества на либерально-буржуазный лад.

Одним из парадоксов России было то, что за расширение возможностей буржуазного развития боролись партии (меньшивики и эсеры), не являющиеся буржуазными ни по своему социальному составу, ни по идеологии. М. Вебер, объясняя коренное отличие русской революции от буржуазных революций в Западной Европе, приводит фундаментальный довод: к моменту первой революции в России понятие «собственность» утратило свой священный ореол даже для представителей буржуазии в либеральном движении. Это понятие даже не фигурирует среди главных программных требований данного движения. Как пишет исследователь трудов Вебера А. Кустарев, «таким образом, ценность, бывшая мотором буржуазно-демократических революций в Западной Европе, в России ассоциируется с консерватизмом, а в данных политических обстоятельствах даже просто с силами реакции».

Реально представление о буржуазии в массовом сознании было далеким от марксизма. М.М. Пришвин записал в дневнике (14 сентября 1917 г.): «Без всякого сомнения, это верно, что виновата в разрухе буржуазия, то есть комплекс “эгоистических побуждений”, но кого считать за буржуазию?.. Буржуазией называются в деревне неопределенные группы людей, действующие во имя корыстных побуждений».

Ясно, что эти критерии принадлежности к классу буржуазии не имели ничего общего с концепцией Маркса. Взятые у него слова в России были наполнены другими смыслами.