Петру Великому покорствует Персида

Пётр Андреевич Толстой, тёртый калач, хитрованец и дипломат, тоже отличался осторожностью и был готов примкнуть к Головкину. Но, глядя, как государь одобрительно качает головой, слушая Шафирова, тотчас принял сторону вице-канцлера:

   — Пётр Павлович дело говорит: путь лёгок, отпору тамошние племена не дадут, в подданство запросятся...

   — А султан турецкий! — с язвительностью воскликнул Головкин. — Чай, забыл ты про него, Пётр Андреевич. Забыл и Пётр Павлович, как сидели в Едикуле, каковы песни распевали. Он на сей низовой поход скрозь пальцы глянет и тебя благословит?!

Кантемиру надлежало высказать решающее слово: уж он-то едва ли не природный турок, воспитывался в самом логове турецком, с великими визирями рядом сиживал, султана не раз лицезрел и весь турецкий обычай, можно сказать, насквозь превзошёл. Он, естественно, счёл нужным вмешаться:

   — С одной стороны, Гаврила Иваныч верно говорит: султан непременно выразит неудовольствие. Но не вмешается, нет. Персидского шаха то владения, однако руки его до них не дотягиваются. Коротки у него руки, коротка его власть. Там у горских племён свои властители есть. Они воинственны, и их надо опасаться. Но они воинского регулярства не ведают и нападают ордою. Обученному войску легко их отразить и разбить либо обратить в бегство.

   — А огневой припас у них есть? — поинтересовался генерал-адмирал граф Апраксин.

   — Припас у них есть, Фёдор Матвеевич, однако ж ружьё по большей части старинное. Наша система хоть и с кремнём, но не в пример надёжней, — отвечал князь Дмитрий. — Да и они всё больше ятаганами режутся.

   — Наш багинет[29] против их ятагана тож надёжней, — удовлетворённо произнёс Апраксин.

   — Вижу, господа министры, что Гаврилу Иваныча не одобрили. — Пётр не скрывал своего удовлетворения. — Помиримся, Гаврила Иваныч: ты осторожен, да и я опосля Прутской кампании тож научен осторожности. Дам указы кампанию готовить в ревности и тайности. Тыл у нас надёжен, Пётр Павлыч верно сказал: Астрахань. Казаков и калмыков вперёд пустим. Шаху персидскому объявим, что мы не против него, а шемахинских владетелей наказать идём. Сколь они наших купцов погубили, сколь их добра награбили. Сего мы терпеть не можем. Отпиши губернатору астраханскому Волынскому, — обратился он к кабинет-секретарю Макарову, — пусть немедля к нам сюда, на Москву, прибудет. Он нам покамест тут надобен для прояснения обстановки.

   — Очень верно, государь, — подхватил Шафиров. — Весьма прозорливый молодой человек, особливо насчёт шахского величества. Он с ним в Тихране чаи распивал.

   — В Казань губернатору отпиши, дабы готовил суда, кои могли бы и в море выйти, — продолжал Пётр. — А ты, Фёдор Матвеич, распорядись здешней флотилией. Кои суда починивать нужно, пущай по-быстрому займутся. Проследи самолично.

   — Они всё более для речного плавания, — заметил Апраксин.

   — Знаю, — буркнул Пётр. — Поболе ластовых судов[30] для припасу и конницы. И прошу, господа, хранить наше решение в тайности.

   — Прознают, — уверенно сказал Головкин. — Всё равно прознают, как узрят рабочий переполох на верфях. Токмо не поймут, что задумали. От турков далече, стало быть, на низовых азиятов метим.

— Я тебя, княже, и тебя, граф, и тебя, барон, ведающих обычаи тех народов, кои обитают на берегах моря Каспийского, прошу сочинить обращение: мы-де идём к ним с миром и желаем завести дружбу и торговлю. Тех же, кто станет нагло противиться, будем побивать нещадно. И вообще, план кампании на письме сочинить и мне представить.

Подождав, когда закончится прощальная суматоха и разъезд, царь отправился на половину Марии. Он был царь-государь, более того — им-пе-ратор. Тяжёлое это титулование прививалось плохо, признания другими потентатами императорского титула добивались упорно и долго, особенно от французов, ревновавших к нему. В Европе был один император — австрийский, пышно именовавшийся императором Священной Римской империи со времён Карла Великого, и все остальные короли и герцоги считали, что на этом должен быть положен предел.

Пётр был дурно воспитан, а потому бесцеремонен, в нём было мало царя, а ещё меньше императора. Он был для этого слишком живой, непоседливый и любопытный человек. Где бы он ни был, он чувствовал себя по-хозяйски. И тут, в доме Кантемира, как и в петербургском его доме, он распоряжался по-своему. Ни пресечь, ни остановить, ни указать никто не смел, зная крутой нрав царя.

Мария была у себя. Она была предупреждена и ждала.

Эта их связь длилась несколько месяцев, и ей пора бы привыкнуть к ней душевно и телесно. Но всякий раз её бросало в дрожь, в жар, в беспамятство. Она и жаждала и боялась. Царь был чрезмерен. В нём всё было огромно и чрезмерно: желание, плоть, настойчивость и требовательность.

Поначалу она переставала чувствовать себя, это было похоже на обморок, на бессознательное состояние. Игрушка в руках великана, она безвольно отдавалась ему, его желаниям. Но это пламя, опалив, разжигало и её, учащённое дыхание прорывалось криками. Нет, она уже не просила пощады, как бывало прежде, в дни привыкания; сквозь сладостную боль, разрывавшую тело, Мария требовала: ещё, ещё, ещё! Её исступление заражало Петра, доводило его до ярости, мгновенно гаснувшей в последних конвульсиях.

Он поднялся как ни в чём не бывало. Подобрал одежды, сел в кресло, закурил трубочку от зажжённой свечи в канделябре. В доме царила тишина, казалось, он весь вымер.

Пётр долго молчал, потом сказал буднично:

   — Совет был. Порешили учать низовой поход, в Перейду. Отца твоего наряжу с собой. И других, ему близких.

Мария похолодела. Пусть их встречи были нечастыми, но она теперь уж была уверена, что её царь возвратится к ней через неделю ли, через две. И снова будет потрясение и невыразимое блаженство, неведомое прежде.

Пётр, казалось, почувствовал её смятение, Он сказал:

   — Беспременно с отцом поедешь, при нём будешь. Да и при мне.

Он усмехнулся, колючие усики раздвинулись и сомкнулись. Он прибавил:

   — Нужна ты мне, люба.

Она молчала, ошеломлённая, обессиленная, благодарная. То была вершина её жизни. И какая вершина! Её царственный любовник не хотел разлуки. Больше того: он произнёс слова, повергшие её в дрожь, в восторг, Он сказал: нужна, люба! Она — избранница. Что бы ни случилось потом, он подарил ей неслыханные часы блаженства, истинно царское наслаждение. Это был её первый и последний мужчина. После него ей никто не будет нужен. Мысль о том, что кто-то другой может оказаться на его месте, казалась ей просто кощунственной.

Император! Царь! Повелитель. Никто не выдерживал сравнения рядом с ним. И вовсе не потому, что его возвысил трон. Нет, он был единственный такой среди множества мужчин, которых она знала. В нём соединилось всё в самой высокой степени: мужественность и мудрость, сила и смелость, неутомимость и прозорливость.

Нет, не трон, но Бог его возвысил, отметил, наделил истинно царскими достоинствами.

Авария молчала. Её обуревали разноречивые чувства: любовь, гордость, благодарность, готовность принести любую жертву ради него.

Видя её смущение и истолковав его по-своему, Пётр сказал:

   — Ежели почувствуешь, что понесла, — роди. Роди мне наследника. Молвы не бойся: стыд на вороту не виснет. Я тебя оберегу. Никто не ведает своей судьбы. Ни я, ни ты. Поняла?

Мария молча кивнула. У неё не было слов, слова застряли в горле. Она порывисто дышала, и неожиданно из глаз градом хлынули слёзы. Пётр и не думал её утешать.

— Плачь, плачь, куда как легче станет, — вполголоса сказал он. И своей грубой огромной ладонью — ладонью плотника — провёл по её волосам. — А я пошёл: дело делать надобно. Не ведаю теперь, когда свидимся. Ещё задумал я съездить на Петровский завод, воды целебной испить из колодезя тамошнего. Ещё полежать в ней — весьма облегчает. Износился я на государевой службе, — закончил он со смешком.

Пётр вышел, оставив после себя сильный запах большого мужского тела. Мария продолжала сидеть в оцепенении. «Никто не ведает своей судьбы», — сказал повелитель. Да, это так. И она не ведала своей судьбы, как не ведала её нынешняя императрица Екатерина, она же Марта, простая портомойня, служанка пастора Глюка, побывавшая во множестве рук. Царь был неслыханно смел. Он короновал простолюдинку — пришлась ему по телу, по делу. Сколько Мария знала, ни один европейский государь со времён Христа не отважился на такое.

Никто не знает своей судьбы... Пётр со своею решимостью и полным пренебрежением к чьему-либо мнению может и порвать узы, связывающие его с Екатериной... «Мне никто не указ, даже сам Господь Бог, — не раз заявлял он. — Вседержитель ведает мою правоту и мою веру в его предначертания. Я вымолил у него свободу во имя процветания самодержавной России. И он дал мне её».

Да, руки у Петра были свободны. И он перевернул всё в государстве. Кто бы посмел отменить патриаршество? Царь Пётр сделал это, ничуть не сомневаясь, что творит во благо.

«Царь-антихрист, — клеймили его шёпотом и прилюдно. — Господь разразит его, непременно разразит, видя столь богомерзкие дела».

Не разразил. Укрепил государство, даровал многие победы. Отныне он Пётр Великий, отец Отечества, Император Всероссийский.

Мария очнулась от оцепенения и стала возносить горячие молитвы Всевышнему, Богородице-заступнице Утоли Моя Печали.

Тихий смиренный огонёк лампады отражался в киоте, дробился в ликах святых. Мария обращалась к своей божественной тёзке с просьбой о сохранении и заступлении.

О сохранении плода!

Глава третья

ВЗЯЛИ КОТА ПОПЕРЁК ЖИВОТА

То же тело, да клубком свертело.

Плохо хочется, коли нездоровится.

Плохо можется, что-то ёжится.

Пить — помрёшь, не пить — помрёшь,

уж лучше пить да весёлым быть.

Пословицы-поговорки

Голоса и бумаги: год 1722-й

Вчера была ассамблея у князя Меншикова. Царь спросил, где я, и с некоторой любезностью осведомился о моём здоровье. Я знаю, что ему хотелось бы поговорить со мной, но мне нечего ему сказать, и так как моё пребывание близ этого монарха совершенно бесполезно, а молчание вашего высокопреосвященства поселяет во мне твёрдое убеждение, что Франция пренебрегает им и ищет союза с другими, то я умоляю ваше высокопреосвященство иметь, по крайней мере, настолько сострадания, чтобы отозвать меня отсюда, дабы я мог кончить дни свои в каком-нибудь более спокойном месте.

Окончательно решено, что, как только вскроется Волга, то есть в конце апреля, царь отправится в Астрахань. К месту отправки ежедневно прибывают из Петербурга лодки, якоря и прочее, а также рабочие.

Кампредон — кардиналу Дюбуа

Всемилостивейший царь-государь.

По указу Вашего Величества мне, нижеименованному посланнику, велено чрез персицкие земли ехать к бухарскому хану. И понеже препятство мне показано и без малого два года в персицких краях задержан, а такой долгой мешкоте не по моих силах иждивение имел, так что окроме учинённого из Вашего Величества определения на путь и тамошнее житие принуждён от торговых русских немало в долг занять, а именно две тысячи рублёв персицких денег. И, те деньги не имея столь мочи заплатить, также ведая, что в Бухарах на раздачу и тамошнее житие немало потребно и понеже от так долгого здесь задержания весьма оскудел, того ради, чтоб Ваши царские комиссии благополучно окончить и со всякою честию паки назад возвратиться, прошу Вашего Величества, дабы Вашу царскую милость надо мною показать и от помянутого долгу избавить, так и на тамошнее бухарское житие какое-нибудь, окроме моего годового жалования, определение учинить повелели...

...Нынешнее сего, персицкого двора поведение описать невозможно, ибо в сём непостоянстве обретается. Не ведаю, как прежде сего было, а что ныне, то по дирекции в доброе состояние дела привесть весьма трудно: все министры генерально смотрят на свою прибыль, а рассуждения об интересе государственном никакого не имеют и такие лгуны, что удивительно. На одном моменте и слово дают с божбою, и запираются...

Вашего Величества, моего всемилостивейшего государя, нижайший и всепокорнейший раб Флорио Беневени. Из Тихрана

6-го февраля. В ночь (Его Императорское Величество) поехал из Москвы, 7-го был в Переяславле, 8-го в Ярославле, 9-го приехал на Вологду ночевать, 12-го в Кириллов монастырь, 13-го проехал Белоозеро ночью. 14-го приехал на завод Петровской, к колодезю, зачал воду пить, принимал воды...

Из «Походного журнала императора Петра Великого»

Не странно ли: царь любил ночную езду. Зимой, разумеется. Летом лихо не поездишь.

Впереди эскадрон гвардейцев: в скачке дорогу уминают. За ними возки чиновного люда: приглаживают, А вот за ними — царская спальная карета, поставленная на полозья. Все с факелами да с фонарями — ночь разгоняют.

А царь спит себе спокойно, спит, словно младенец в люльке, ровнёхонько укачиваемый. Норовит выспаться после беспокойной московской жизни с визитами, брашнами, невоздержным питием, бабами. Ну и делами, делами, делами. Го-су-дарственными заботами.

Лейб-артц[31] Блюментрост укоризненно качал головой. Выслушал жалобы на боли в брюхе, в груди, в детородных вислых привесках, прикладывал ухо, как положено и куда следует, а потом произнёс:

   — Ваше величество изрядно поизносилось по причине неумеренных страстей. Надобно сделать перерыв. Рекомендую марциальные воды — питьё и ванны. Вы злоупотребляете вашим богатырским здоровьем, ни в грош его не ставите. А между тем, — доктор наставительно поднял палец, — вы уже далеко не молодой человек. Сколько я знаю, вам в июне исполнится пятьдесят лет...

Доктор говорил с обычной своей значительностью, Пётр, не любивший наставлений и менторского тона, внимал и терпел.

   — Ба! Мне и в самом деле нынче полвека! — встрепенулся он. — Забыл, совсем забыл. За суетой, за мельтешнёй — запамятовал. Не беда: округ все помнят и наверняка втайне готовятся. Всяк по-своему...

А олонецкие марциальные воды в самом деле приносили ему облегчение. То ли потому, что там приходилось вести умеренный образ жизни, оставляя в столицах привычную неуёмность и лихость. То ли, как утверждал доктор, благотворно действовало железо, коим богаты были марциальные воды. Марциальные от бога Марса — бога войны и побед. Самые для него ныне подходящие: затевается дальний и долгий поход в азиатское чрево.

Войны ему, новопровозглашённому императору всероссийскому, слава Всевышнему, никто не объявлял. События последних лет подняли Россию на Марсов щит. Европа глядела на неё с уважением и некоторой опаскою. Сила! Вдобавок царь Пётр был непредсказуем. Нет, сумасбродом его никто из владык европейских не осмеливался назвать. Но смел, смел, дерзок до крайности. Провозгласил просвещение на манер европейский целью своей политики...

Всё это прекрасно. Но азиатчина, азиатчина, дремучесть во глубине государства. Досягнёт ли туда, справится ли неугомонный восточный деспот — рассуждали меж собою властители и философы Запада. Им виделось это утопией в духе Томаса Мора или другого Томаса — Фомы Кампанеллы, двух сумасбродов, не лишённых, впрочем, фантазии.

Сейчас предстояло преодолеть более тысячи вёрст зимних пространств. Места все знаемые. Приказал сделать привал возле Плещеева озера. Некогда, в своём беспокойном юношестве, плавал он здесь на ботике, получая неизъяснимое наслаждение. Здесь зародилась его страсть к воде, к невиданному ещё морю, к судам и судовождению.

Ныне его стараниями Россия стала морской державой, сотни, тысячи судов полощут парусами, бороздят моря и реки. Ботик стал их прародителем.

С ним был неизменный Алексей Макаров. Он был по сердцу Петру: ненавязчив, толков, исполнителен, памятлив — о чём ни спроси, всё помнил.

   — Помнишь? — сорвалось у Петра, когда они топтались на берегу.

   — Никак нет, — ответствовал Макаров. — Однако хоть и не помню, но ведаю: отселе началась наша слава морская.

Озеро лежало в снегах. Оно было похоже на огромную белую чашу, на которую в беспорядке были набросаны чёрные птицы и кое-где чёрные люди. И те и другие копошились у прорубей.

   — Ловят, — односложно бросил Пётр.

   — Добывают воду и пропитание.

   — Монастырские небось. Смердов не допущают.

   — Ваша правда, государь.

   — Ну всё, хватит. Поехали, — приказал Пётр.

И обоз — поистине царский — тронулся, набирая скорость. Замыкали его возки с припасом. Пётр, как бы между прочим, осведомился:

   — Станок токарный исправен ли?

   — Вестимо, государь, — ответил Макаров.

   — То-то, — ухмыльнулся Пётр. — Главная моя утеха. Не токмо руки, но и голова просит.

   — Токарня на Петровском заводе под неусыпным присмотром содержится, — заметил Макаров.

   — Знаю. Этот, однако, поновей будет. Амстердамский. — А в хоромах на марциальных водах тоже токарня была. — И Пётр подозрительно покосился на Макарова. — Цела ли?

   — Ах, государь милостивый, неужли ваш покорный слуга не позаботился и о том и о сём. И о том, что утешно, и о том, что удобно, и о том, что здравию способствует. Загодя отправил двух верных людей навести порядок и исправность в тех местах, где ваше величество изволит и останов сделать, и пребывать на лечении.

   — Слуга верный, — умилённо пробормотал Пётр и чмокнул Макарова в лоб. То был обычный знак, или, лучше сказать, награда. За преданность и угодность. Благодарность либо отличие, нечасто достававшиеся ближним людям.

Бег царского кортежа продолжался. Впереди лежал Ярославль — город весьма богомольный. Въехали туда утром. Случайные прохожие падали ниц при виде царской кареты и всего пышного эскорта. Ворота Спасского монастыря были распахнуты настежь, с колоколен нёсся трезвон, на крепостных стенах и башнях уже суетились людишки — то ли солдаты, то ли монахи.

   — И как проведали? — удивился Пётр. — Сказывал я ехать в тайности...

   — Тиуны, доглядчики наперёд скачут, — развёл руками Макаров. — Молва, государь, прежде нас бежит.

   — Поклонимся святыням — да в дорогу, — решительно обронил Пётр. — Ишь, черноризцы, засуетились, словно муравьишки, заползали туда-сюда.

   — Челом будут бить: налог-де обременителен, власть притеснения чинит, — усмехнулся Макаров.