Помоги проекту - поделись книгой:
Праздник Богоявления Господня. Его Величество поутру слушал заутреню и литургию, не выходя из церквы в Преображенском; и вышед из церквы, славили в хоромах, где жила блаженная памяти Царевна Наталья Алексеевна, и кушали тут. Его Величество, откушав, приезжал в свой дом и почивал; а после опочивания паки в помянутые же хоромы изволил поехать, где все славельщики ожидали Его Величество, а потом славили в городке, называемом Плешбурхе, что на реке Яузе против тех же хором, а под вечер славили в Доме Его Величества; потом уже ночью славили в Немецкой слободе у директора Московской полотняной фабрики Ивана Тамеса. День был посредственный. Сегодня Его Величество на Ердане не был и полки в строю не были ж, для того, что на Москве-реке лёд зело был худ, а в иных местах и не замёрзло.
Сейчас узнал из достоверного, но тайного источника, что Царь решился объявить войну шаху персидскому. Находящимся здесь восемнадцати батальонам лучшего войска приказано готовиться к походу. Они будут присоединены к полкам, расположенным вблизи Астрахани. Возмутившийся против шаха хан узбекских татар, через присланного сюда гонца, обещал присоединиться с казаками к русским. Узнал я также, что Царь назначил свой отъезд на 25-е апреля и что с ним поедут Меншиков, адмирал Апраксин, Шафиров и Толстой... Полагают, что Царь прикажет иностранным министрам ехать с ним... умоляю ваше высокопреосвященство прислать мне тотчас по получении этого письма приказания, без которых я не могу... пускаться в такое путешествие. Издержек оно потребует огромных, неудобства причинит таковые же, и возвратиться я смогу не раньше будущей зимы.
Всемилостивейший царь-государь.
При моём здесь житии явились многие полонянники разных служилых чинов, которые бегом из Бухар и из Хивы и из иных мест спаслись, а именно двадцать один человек, и оным я по возможности моей вспоможение учинил и отправил в Астрахань. А иные такожде непрестанно являются. Также слышно, что в Бухарах, а наипаче в Балхе немалое число полонянников обретается и оные непрестанно будут ко мне прибегать и просить об откупе, а мне выручать их нечем, того ради прошу Вашего Величества, дабы по своему благодушию над обретающимися в полону милосердие показать и какое-нибудь определение учинить повелел.
...Шахово величество, увидя меня, остановившись и приняв тот мемориал (записку о том, что ему чинят всяческие препятствия к отъезду. —
Их Величества были на погребении князя Фомы Кантакузина.
Бам-м-м, бам-м-м, бам-м-м...
Размеренный звон слетал с невысокой колоколенки и дробился о стены Китай-города, глохнул в закоулках невысоких домов, созывая на молитву. Звонили не во здравие, а за упокой.
Запорошенные деревья роняли хлопья снега на свежевырытую могилу, на мёрзлые комья земли, на головы людей, сгрудившихся возле гроба.
Небольшой хор певчих, стоя в отдалении, пел по-гречески. Греческий звучал в протяжной речи двух священников, попеременно произносивших слова заупокойной молитвы. Время от времени они переходили на церковнославянский. Чёрные монашеские одежды мешались с богатыми бобровыми шубами и собольими салопами дам.
Народу было много. Но печальная церемония затягивалась. Ждали государя и государыню, и ворота монастыря, вопреки обыкновению, были широко распахнуты.
Наконец показались конные преображенцы императорского эскорта, а вслед за ними кареты с гербами. И все почувствовали облегчение: январский мороз был немилосерд и не щадил даже обладателей шуб.
Пётр, по обыкновению не дожидаясь свиты, стремительно подошёл к гробу, покоившемуся на высоких козлах. Скрестив руки, он несколько секунд вглядывался в бескровное лицо покойного. Затем, наклонившись, поцеловал его в лоб.
Это последнее целование стало знаком для остальных. Прощаться с князем Томой Кантакузином потянулась вереница людей.
Светлейший князь Дмитрий Кантемир[24] со второю супругой прекрасной Анастасией Трубецкой-Кантемир, их дети, достаточно взрослые, чьё участие в погребальной церемонии было уместно, сенаторы, министры...
Князь Дмитрий с грустью думал о том, что в нескольких шагах от свежей могилы лежат другие, давние и дорогие его сердцу и памяти. Его первая супруга Кассандра[25] была из царского рода Кантакузинов. Рядом с нею покоилась их дочь Смарагда...
«Господь призывает к себе достойнейших» — эта незатейливая мысль, казалось, утешила его. Вот и князь Тома Кантакузин... Век его был сравнительно долог — шестьдесят шесть лет. Если бы не взрывной характер, он мог протянуть куда дольше. Вёл спэтар Валашского княжества, он порвал со своим принципалом господарем Брынковяну[26] и бежал в русский лагерь, стоявший под Яссами. Это, как ни странно, его и спасло, не то он разделил бы ужасную участь своего повелителя: турки отрубили бы голову не только ему, но извели бы таким жестоким и кровавым образом весь его корень, как сделали это с сыновьями Брынковяну.
Господь отвёл ему ещё одиннадцать лет жизни, а царь Пётр обласкал и вознаградил его за потери. Князь Тома был беспокоен и завистлив. Он завидовал ему, Кантемиру, отличённому ото всех молдавских и валашских беглецов. Как же: светлейший князь, сенатор, действительный тайный советник... Повелитель как бы удельного княжества своих соплеменников, равно и многих русских крепостных...
Завидовал, завидовал ему князь Тома. И зависти своей не таил. У покойного был желчный характер. Узнав о том, что царь Пётр всерьёз увлёкся старшей дочерью его Марией и повадился бывать у Кантемиров, он брюзгливо бросил:
— Поздравляю, князинька. Только милость ли это? Обрюхатит и бросит...
Впрочем, он, князь Дмитрий, был весьма трезвомыслен и не обольщался, отнюдь нет. Скорей всего, так оно и будет: царь Пётр в отношениях с прекрасным полом был бесцеремонен и полагал, что ему, государю, отказу быть не должно ни в чём. Однако в своих разговорах с дочерью темы сей касаться не дерзал.
В самом деле: можно ли запретить государю бывать у них в доме, уединяться на половине Марии, а самой Марии бежать царя. Она слишком умна и тонка. Пётр, судя по всему, ценил в ней именно эти качества, способность к занимательной беседе, рассудительность вровень с мужской, свободное владение несколькими языками... Рядом с императрицей, сильной и рослой, грубоватой и бесцеремонной, Мария казалась хрупким изящным цветком. Этот контраст пленял и притягивал царя: князь Дмитрий понимал это.
Свидания царя с дочерью становились всё дольше и дольше, дошло и до императрицы: косилась, перестала отвечать на поклоны и допускать к руке, как предписывал этикет. Но выговорить своему повелителю не смела — таковые выговоры обычно худо кончались.
— Я сам себе государь, — буркал Пётр. — Коли ещё раз посмеешь ставать поперёк — брошу!
Екатерина-Марта знала: так оно и будет. Слишком властен и дерзновенен был её повелитель. Он не признавал никаких уставов, условностей и даже законов — ни Божеских, ни тем более человеческих.
Вот и здесь, у смертного ложа близ церковной стены, императрица старалась не смотреть в сторону семейства Кантемиров. А если взгляды их случайно встречались, демонстративно отворачивалась.
Екатерина, казалось прочно утвердившаяся как царственная супруга, продолжала чувствовать зыбкость под ногами. Она была не глупа, нет, но, как ни обкатывали её придворные церемонии, природная простоватость была сильней. В глубине натуры она всё ещё оставалась служанкой пастора Глюка, попавшей в случай и старавшейся изо всех сил соответствовать своей нынешней высоте.
Она вынуждена была смотреть сквозь пальцы на частые увлечения своего грозного супруга, и порою, когда ей казалось, что они мимолётны и минуют без последствий, она даже поощряла его, зная, что он в конце концов вернётся к ней, и чувствуя свою незаменимость.
Но тут она встревожилась. Женским своим чутьём она осознавала опасность. Здесь другое, здесь серьёзно, в этой Марии Кантемир, отнюдь не красавице, даже, пожалуй, и не хорошенькой, было нечто такое, что сильнейшим магнитом притягивало Петра. Что? Екатерина силилась понять, но тщетно. И довериться, по существу, было некому, излиться, попросить совета. Более всего она боялась уронить своё достоинство, столь трудно завоёванное, великим терпением и трудами утверждённое — достоинство государыни.
Оставалось безропотно терпеть и ждать — более ничего она не могла. И теперь она стояла, наклонив голову, стараясь не глядеть по сторонам, бессильная что-либо предпринять, и тоскливо ждала окончания траурной церемонии.
Хор певчих снова затянул со святыми упокой, архиепископ Кирилл обошёл круг гроба, круг массивной плиты жёлтого мрамора, на которой камнесечцы успели высечь только русскую надпись и две буквы греческой. Им ещё предстояла работа, в коей наставлять их надлежало князю Дмитрию, ибо был он человек высокой учёности, знаток всяческих алфавитов: латинского, греческого, арабского, иудейского, кириллического и даже глаголического — этого из чистой любознательности. Погребальный ритуал подходил к концу, чаемому всеми: месяц генварь был, по обыкновению, весьма морозен, особливо на исходе. Кадильный дым, сгустившись, возносился вверх.
Пётр наклонился и бросил в могилу несколько мёрзлых комьев. За ним потянулись остальные. Последними подошли игумен с братией. Восемь чёрных монахов с трудом подняли плиту и покрыли ею чёрный прямоугольник могилы.
Мужчины торопливо напяливали шапки. Пётр взял Екатерину под локоток и подсадил в карету:
— Езжай, матушка, в Преображенское. А мы тут одного князя помянем, а с другим трактовать станем о самонужном деле. Графьям Головкину и Толстому, барону Шафирову быть со мною. Веди нас, князь Дмитрей, тут, чаю, до твоего домка шагов с десяток будет.
— Царских, — с поклоном молвил граф Пётр Андреевич Толстой. — А наших, государь, мелковатых, все две дюжины.
Экипажи императрицы и её свиты тронулись со двора. Монастырей опустел.
Мужчины гуськом зашагали по Никольской улице. Впереди — Пётр. Дорога была разметена и пустынна.
— Служителей-то отправьте, — приказал Пётр. И сержанту, командовавшему конным гвардейским эскортом: — За мною в осьмом часе будешь.
Кареты, сани, возки и конные гвардейцы исчезли в воротах Никольской башни. Простота Петра продолжала удивлять его спутников, успевших вроде бы попривыкнуть к ней.
Им-пе-ратор! Однако же и корабельщик. И токарь. Вот-вот выйдет в адмиралы...
Многим из тех, кто сопровождал сейчас Петра, помнились пышные дворцы европейских владык, утопавших в роскоши. Их повелитель был скуп, словно мастеровой. Императрица штопала ему прохудившиеся чулки. Расходы на содержание двора непреклонно урезались. Царёво обиталище в Преображенском сошло бы за постоялый двор.
— Более всего пекусь о силе, крепости и престиже государства Российского, — неустанно повторял Пётр. Фразу эту затвердили его сподвижники, приноровились к ней и поступали сообразно.
Дом Кантемира на Никольской, невдалеке от стены Китай-города, был невелик и сдавал более на купеческий, нежели на княжеский. Однако со вкусом убранные покои, старинная мебель, множество ковров на турецкий манер, оружие по стенам, отливавшее холодным блеском стали, свидетельствовали о родовитости хозяина.
— Веди, светлейший, в кабинет: разговор будет важный, совет, стало быть, держать приспело время.
— Позвольте возразить, ваше величество, — подал голос Кантемир на правах хозяина дома. — Поминальный стол накрыт.
Пётр хмыкнул:
— Верно, князинька. Обычай должно уважить. Да и кишки небось свело на морозе.
Вошли в залу, обращённую в столовую.
— Милости прошу, ваше величество, — пропела Анастасия Кантемир.
— Хороша у тебя жёнка, князь. — Пётр прошёл во главу стола и походя чмокнул хозяйку в лоб. — Подноси, Настенька, мы с морозу. Ну, господа, вечная память князю Фоме.
Осушил золочёный кубок, крякнул, запустил пальны в блюдо с дымящимся жарким, жадно рвал куски, почти не жуя.
Поминальная трапеза проходила в молчании. Не слышно было веселящего душу звона бокалов, оживлённого разговора, шуток, тостов. Под конец князь Дмитрий сказал небольшую речь об усопшем, помянув его достоинства — храбрость, верность, чадолюбие.
— А где ж Марьюшка? — вдруг спохватился Пётр. — Не хвора ли?
— У себя в светёлке, ваше величество, — с поклоном отвечал князь Дмитрий. — Жаловалась: недужна-де.
— Пусть не отлучается. После нашего совету зайду проведать.
Перемена следовала за переменой. Слуги уносили пустые блюда и тарелки, подносы каждый раз были заставлены. За столами, поставленными покоем, теснилось до трёх десятков человек: родня князя Фомы, домашние князя Дмитрия, его сильно поредевший двор из ближних бояр.
Пётр поднялся, обгладывая кость. То был знак для господ министров, поместившихся возле него. Торопливо дожёвывая и допивая, они тяжело вставали из-за стола. Стали было подниматься и все остальные. Но Пётр осадил их властным движением руки, всё ещё державшей кость:-
— То паше приватное дело, а вы продолжайте есть-пить.
Министры, толпясь, вышли вслед за Кантемиром и Петром. Остальные продолжали стоять, вытянувши руки по швам и провожая глазами высоких сотрапезников.
— Государь велел продолжать, — провозгласила княгиня Кантемир. В голосе её слышалось облегчение: царь был нередким гостем в этом доме, что почиталось особою честью. Но однако же, однако... То была тяжёлая честь: государь был непредсказуем, желания его переменялись часто и невоздержно.
Его внимание пало на падчерицу. Ни князь, ни княгиня не могли ни помешать, ни оградить, ни отвратить.
Казалось бы, лестно... Но и смутительно, но и беспокойно. Более всего отцу. Но беспокойство князя мало-помалу заражало и княгиню. А потом... Её женское самолюбие в самой глуби своей было уязвлено. Она, княгиня, была красавицей первостатейной, ею любовались обе столицы, тринадцатилетний княжич Антиох[27] слагал в честь мачехи нескладные вирши.
А государь проходил мимо неё как-то небрежно, хотя и с дежурным комплиментом. Он стремился к цели. А целью той была Мария. Царь не привык таить своих желаний. Не таил он их и под этими сводами.
А что Мария?
Поначалу она была ошеломлена, подавлена, испугана. То была буря, вихрь, смерч, завертевший, закрутивший, сбивший с ног. С ним нельзя было совладать, ему можно было лишь покориться. Голова княжны шла кругом, она ничего не понимала. Она была щепкой, увлекаемой прихотью бурного потока.
Так было первое время. А потом она с неистовым наслаждением бросалась в этот бурный поток. В государе всё было непомерно и непредсказуемо. Боль и наслаждение мешались. Княжна была слишком хрупка для этого великана. Порою ей казалось, что вот-вот он пронзит её насквозь: боль была слишком велика. И столь же велика была сладость боли, исторгавшая невольный крик, переходивший в стоны, слабевшие с каждым мгновением.
Конец всегда был неожидан, он переполнял её. Пётр отстранялся, как пушинку схватывал её в охапку и сажал в кресло.
Пожалуй, Мария была единственной женщиной, чей разговор удерживал на месте опустошённого, не склонного к сантиментам Петра. Обычно, свершив своё мужское дело, он торопливо поднимался и уходил. А тут... Он всё чаще и дольше втягивался в беседу. Она занимала его. Женщина могла быть ровней — с удивлением отмечал он. Её суждения отличались редким здравомыслием: удивляясь всё больше и больше, он схватывал их, чтобы затем пустить в оборот.
Эта женщина всё сильней приковывала его к себе. Она была нужна ему и в постели, и в его царственном деле... Он ещё не знал, что произойдёт дальше, но чувствовал, что непременно что-то должно произойти, что впереди его ждёт перемена...
Меж тем князь Дмитрий Кантемир распахнул перед государем дверь своего просторного кабинета, оборудованного по его вкусу для учёных занятий.
Пётр во время своих посещений княжеских хором в кабинет, как правило, не заглядывал: с некоторых пор у него был иной интерес... Но сейчас его приковали к себе полки с книгами. Книг и рукописей было великое множество и на множестве языков: кроме европейских, здесь были арабские и персидские, само собою и турецкие. Древние свитки соседствовали с латинскими манускриптами, пергамент с папирусом, ломким и хрупким...
Пётр осторожно достал с полки заинтересовавшую его рукопись с миниатюрами тончайшего письма.
— Экая искусность, — заметил он, осторожно перелистывая страницы, — Небось занимательно писано. Просвети-ка, князь.
Князь Дмитрий бережно взял из рук царя рукопись.
— Это трактат арабского мыслителя Юсуфа аль-Кинди[28], жившего без малого тысячелетие тому назад...
Все столпились возле Кантемира: Толстой и Шафиров знали арабский, их интерес был неподделен.
— Неужли сей книге столь много лет? — Пётр, по-видимому, был несказанно удивлён.
— Нет, государь, это поздний список с какого-нибудь другого списка. А оригинал, полагаю, хранится в султанской библиотеке, если он вообще сохранился.
— О чём же трактует сей древний автор?
— Трактат назван броско: «Как уберечься от печалей»...
— Важно! — восхитился Пётр. — И до всех касаемо. Каковы же его советы?
— «Нам надлежит заботиться о том, чтобы быть счастливыми и избегнуть страданий...»
— Верно! И что же советует сей мудрец?
— «Если нет того, чего мы хотим, — с улыбкой переводил князь, — то следует хотеть то, что есть...»
— Продолжай, князь, — Пётр нетерпеливо барабанил пальцами по столу. — Перескажи самонужнейшее в нашем нынешнем положении.
— Юсуф аль-Кинди рассуждает так: человек, который хочет прожить жизнь без бед, подобен тому, кто вообще желает расстаться с жизнью. Ведь беды и невзгоды неотделимы от жизни, они — сама жизнь. Так что иного человеку не дано. И надо только уметь принимать как должное всё, что преподносит нам жизнь... Всё поистине необходимое человеку дано: даже кит не остаётся без пищи, а ему нужна целая гора. Человек же стремится взять от жизни как можно больше, притом таких вещей, которые нередко отягощают ему жизнь...
— Мудрец прав и в этом, когда речь идёт об одном человеке, — заметил Пётр. — Но коли речь идёт о государстве, то оно требует слишком многого, иное мнится ныне ненужным, а завтра в нём приспевает великая нужда.
Он обвёл всех пытливым взором. Выпуклины глаз, казалось, набухли и готовы вот-вот выскочить из орбит. Его собеседники молчали, ждали продолжения. Им было ясно: государь замыслил нечто и сначала захочет выслушать их суждения, но потом потребует соучастия.
— Шведа склонили к миру, — начал он неторопливо, — стало быть, руки у нас развязаны. Мир встал нам в деньги великие, дыру в казне надобно заткнуть. Как? Торговлею, коя выгоды нам сулит. А ещё отысканием металлов драгоценных — злата и серебра. Посылал я людей на Восток, в земли бухарцов и живинцов. Иных побили — князя Бековича-Черкасского, — иные, претерпевши великие опасности, возвратились с пустыми руками. Меж тем купцы армянские за верное утверждают: есть в тех землях россыпное злато, есть. Песок золотой в реках. Время нам показало: одиночные разведчики тех дальних путей и богатств должной зоркости и силы не имеют. Надобна экспедиция со множеством народу, войско надобно, дабы пробились мы в те восточные земли, на берега моря Каспийского, откуда торг ведётся шёлком, посудою ценинной, пряностями. Разведать — нет ли речного лёгкого пути в Индию. Я о сём давно думал: учинить надёжными торговые пути российского купечества, учредить тамо, на берегах Каспийского моря, для сей нужды крепости и фактории. А для сего замыслил я нынешнею весною поход с войском в те края. Волгою до Астрахани и далее... А теперь высказывайтесь.
— Коли стояли бы на ногах крепко, — осторожно начал канцлер Гаврила Иванович Головкин, — то почёл бы сию кампанию самонужнейшей. Не отложить ли, ваше величество, на будущий год. Можно было бы с основательностью подготовиться...
Пётр хотел было возразить Головкину, но его опередил вице-канцлер Шафиров, пребывавший в давних контрах со своим патроном и тайно метивший на его место:
— Опаслив ты, Гаврила Иванович, а опасливость твоя напрасна. Противу других походов сей видится лёгким. По Волге-реке скатимся в Астрахань. Тамо мощная крепость, надёжное защищение, флот. Войско поплывёт, не изнурится в пешем хождении...
Поделиться книгой: