Помоги проекту - поделись книгой:
— По тем, кто внизу! По тем, кто внизу! — в ярости повторял Деметрио.
Его товарищи, передавая друг другу оружие, выбирали цель и заключали пари.
— Бьюсь на свой кожаный ремень, что прострелю голову вон тому на вороной кобыле. Давай ружье, Паленый…
— Двадцать патронов к маузеру и полвары{6} колбасы, если дашь мне прикончить вон того, на черной в яблоках кобылке. Идет. Погоди, погоди… Видал, как он кувырнулся? Что твой олень!
— Куда же вы, сволочь федералистская? Идите сюда, познакомьтесь с вашим папашей Деметрио Масиасом!
Теперь уже люди Деметрио осыпали бранью своих противников.
Кричал Панкрасио, поворачивая из стороны в сторону свое безбородое, невозмутимое, точно каменное лицо; кричал Сало, да так, что жилы на шее у него напряглись, щеки вытянулись, а глаза зловеще засверкали.
Деметрио, не прекращая стрельбы, пытался предупредить товарищей о грозящей им серьезной опасности, но никто не обращал внимания на его отчаянные крики, пока с фланга не послышался свист пуль.
— Меня ранило! — крикнул Деметрио и, скрежеща зубами, выругался: — Сукины дети!
И он покатился вниз, по склону глубокого ущелья.
Те, кто внизу
IV
Они недосчитались двоих: карамельщика Серапио и Антонио, того, что играл на тарелках в оркестре Хучипилы{7}.
— Может, еще догонят, — сказал Деметрио.
Все возвращались обеспокоенные. Только бородатое лицо и сонные глаза Анастасио Монтаньеса сохраняли свое обычное кроткое выражение, да по-прежнему высокомерен и невозмутим был Панкрасио с его суровым профилем и резко выдающейся челюстью.
Федералисты убрались восвояси, и отряд Деметрио ловил их лошадей, разбежавшихся по горам.
Вдруг шедший впереди Перепел вскрикнул: на ветвях меските{8} он увидел повешенных товарищей.
Да, это были Серапио и Антонио. Их сразу узнали, и Анастасио Монтаньес, скрипнув зубами, прочел молитву:
— Отче наш, иже еси на небесех…
— Аминь, — негромко подхватили остальные, склонив голову и прижав к груди сомбреро.
Потом они повернули на север, на дорогу к Хучипиле, и безостановочно, не замедляя шага, двигались до поздней ночи.
Перепел ни на минуту не отходил от Анастасио. Перед его глазами неотступно стояло страшное видение: слегка раскачиваемые ветром тела повешенных, их вытянутые шеи, опущенные руки, окоченевшие ноги.
Утром рана Деметрио сильно разболелась. Он уже не мог ехать верхом, и его пришлось нести на носилках, сделанных из дубовых веток и пучков травы.
— Вы истекаете кровью, кум Деметрио, — сказал Анастасио Монтаньес, решительно оторвав рукав от своей рубахи и перетягивая ногу Масиаса выше раны.
— Правильно, — одобрил Венансио. — Теперь кровь остановится, да и боль поутихнет.
Венансио был цирюльником и у себя в селении врачевал: рвал зубы, ставил припарки и пиявки. Все поглядывали на него с уважением — ведь он прочел «Вечного жида» и «Майское солнце». Его величали «дохтуром», и он, в сознании своей учености, скупо цедил слова.
Сменяясь по четверо, повстанцы несли носилки по голым каменистым плоскогорьям и высоким крутым склонам.
В полдень, когда от зноя задрожал воздух и стало нестерпимо душно, когда заволокло туманом глаза, в нескончаемый стрекот цикад вплелись мерные и однообразные стоны раненого.
У каждой хижины, притаившейся среди отвесных скал, отряд останавливался на отдых.
— Слава богу, добрая душа да лепешка с перцем и фасолью всегда находятся, — говорил на прощанье Анастасио Монтаньес.
А горцы крепко пожимали мозолистые руки повстанцев и восклицали:
— Помоги вам бог! Да благословит он вас и выведет на верный путь!.. Сегодня уходите вы, а завтра настанет и наш черед спасаться от вербовки, от властей и их проклятых наймитов. Они преследуют бедняков и объявили им войну не на жизнь, а на смерть: они отнимают у нас свиней, кур и даже маис; сжигают наши дома и уводят наших жен; убивают, как бешеную собаку, любого встречного бедняка.
Под вечер, когда пламя заката расцветило небо ярчайшими красками, на площадке, сдавленной со всех сторон синими горами, повстанцы увидели несколько серых домишек, и Деметрио велел отнести его туда.
Деревенька состояла из убогих соломенных хижин, разбросанных на берегу реки среди крошечных участков с молодыми всходами маиса и фасоли.
Носилки опустили на землю, и Деметрио слабым голосом попросил воды.
Из темных дверных проемов выглядывали худые нечесаные женщины в домотканых индейских юбках, а за их спиной мелькали блестящие глазки и свежие щечки детей.
Смуглый пузатый мальчуган первым подошел взглянуть на раненого; за ним старуха, потом остальные. Вокруг носило!; столпилась вся деревня.
Какая-то услужливая девушка принесла тыквенный кувшин со свежей водой. Деметрио дрожащими руками схватил его и жадно припал губами.
— Еще дать?
Деметрио поднял глаза. Лицо у девушки было грубое, но голос нежный.
Он смахнул тыльной стороной руки бисеринки пота со лба, повернулся на бок и устало поблагодарил:
— Да вознаградит вас бог!
И тут Деметрио начало так трясти, что задрожали ветки и трава, из которых были сделаны носилки. У него поднялся жар, и он потерял сознание.
— Нельзя человеку спать на улице, когда у него лихорадка, — сказала тетушка Ремихия, босая старуха в индейской юбке и рваном одеяле на плечах вместо рубахи.
Она предложила отнести Деметрио к себе в хижину.
Панкрасио, Анастасио Монтаньес и Перепел, словно верные псы, покорные воле хозяина, бросились к носилкам.
Остальные разбрелись промышлять съестное.
Тетушка Ремихия предложила гостям перец и лепешки — все, что у нее было.
— Водились у меня и куры, и яйца, и даже дойная козочка — представляете себе? — но проклятые федералисты все подчистили.
Потом она подошла к Анастасио и шепнула ему на ухо:
— Даже девочку тетушки Ньевес прихватили с собой, представляете себе?
V
Перепел внезапно открыл глаза и приподнялся.
— Слышал, Монтаньес? Выстрел!.. Вставай, Монтаньес.
Он так нещадно тормошил Анастасио, что храп наконец прекратился и Монтаньес проснулся.
— Чего прицепился, сучий сын!.. Я же сказал, мертвые не возвращаются, — проворчал полусонный Анастасио.
— Стреляют. Монтаньес!
— Ты что, Перепел, или тумака захотел, или тебе приснилось.
— Да говорю тебе, Анастасио, это не сон. Я уже о повешенных и думать забыл. Это впрямь выстрел. Не мог я ошибиться.
— Говоришь, выстрел? Что ж, посмотрим. Дай-ка сюда мой маузер…
Анастасио Монтаньес протер глаза, неторопливо потянулся всем телом и вскочил.
Они вышли из хижины. Небо было усеяно звездами, сверкавшими, словно драгоценные камни; в вышине блестел узкий серп луны. Из убогих жилищ донеслись приглушенные голоса испуганных женщин; лязгнуло оружие — мужчины, спавшие на открытом воздухе, тоже проснулись.
— Дурак! Ты же ногу мне повредил.
Голос прозвучал отчетливо и довольно близко:
— Кто идет?
Оклик заметался среди скал, пронесся над гребнями и котловинами и наконец растаял в отдалении, в тишине ночи.
— Кто идет? — еще громче рявкнул Анастасио, досылая затвор.
— Деметрио Масиас!
Отзыв раздался почти рядом.
— Это Панкрасио! — радостно воскликнул Перепел и тут же, забыв недавнюю тревогу, опустил винтовку.
Панкрасио конвоировал какого-то насквозь пропыленного парня. Пыль лежала на нем сплошным слоем — от американской фетровой шляпы до грубых ботинок. На одной из штанин пленника расползлось большое пятно крови.
— Откуда этот барчук? Кто такой? — спросил Анастасио.
— Стою я на посту, вдруг слышу — трава шуршит. Я кричу: «Кто идет?» — «Каррансо{9}», — отвечает этот субчик. Каррансо? Это что еще за птица? Получай-ка, брат Каррансо! Тут я и просверлил ему дырку в ноге.
И Панкрасио с улыбкой повернул к слушателям свое безбородое лицо, ожидая аплодисментов.
Тогда заговорил незнакомец:
— Кто здесь командир?
Анастасио, гордо подняв голову, смерил пришельца взглядом.
Парень сбавил тон.
— Понимаете, я тоже революционер. Меня насильно мобилизовали в ряды федералистов, но позавчера, во время боя, мне удалось сбежать. Я все ноги исходил, пока вас нашел.
— Ого! Да он федералист! — раздались изумленные возгласы.
— Значит, холуи! — заключил Анастасио Монтаньес. — Зря, Панкрасио, ты не продырявил ему котелок.
— А откуда я знал, зачем он явился? Он все твердит, что хочет поговорить с Деметрио: мол, ему бог знает сколько порассказать надо. Но это дела не меняет. Все в свое время. Нам спешить некуда, — ответил Панкрасио, поднимая винтовку.
— Ну и дикари же вы! — возмутился незнакомец, но не успел прибавить ни слова: Анастасио наотмашь ударил его по лицу, и парень, обливаясь кровью, грохнулся наземь.
— Расстрелять этого холуя!
— Повесить его!
— Сжечь! Он же федералист!
Возбужденные повстанцы кричали и выли; кое-кто взял ружье на изготовку.
— А ну, тихо! Молчать! Слышите? Деметрио что-то говорит, — унял их наконец Анастасио.
Деметрио в самом деле захотел узнать, что происходит, и велел подвести к нему пленного.
— Это подлость, командир! Вы только посмотрите! — пожаловался Луис Сервантес, показывая на свои покрытые пятнами крови штаны, на распухшие нос и губы.
— Раз дали, значит, поделом. Впрочем… Ах, сучьи дети! Да кто вы такой? — спросил Деметрио.
— Меня зовут Луис Сервантес, я студент-медик и журналист. Я выступил в защиту революционеров, и за это меня схватили, загнали в казармы…
Его высокопарное и обстоятельное повествование о своих злоключениях лишь развеселило Панкрасио и Сало.
— Я просил ваших людей выслушать меня, втолковывал им, что я ваш искренний единомышленник…
— Едино… чего? — переспросил Деметрио, приложив ладонь к уху.
— Единомышленник, командир. Иными словами, исповедую те же идеалы и защищаю то же дело, что вы.
Деметрио улыбнулся:
Поделиться книгой: