Помоги проекту - поделись книгой:
Мужчина спокойно доел, придвинул к себе кувшин с водой, поднял его и сделал несколько жадных глотков. Потом встал.
— Ружье под циновкой, — чуть слышно сказала женщина.
Хижину освещала масляная коптилка. В углу лежали ярмо, плуг, тростниковая корзина и прочее крестьянское имущество. К потолку на веревках была подвешена старая деревянная форма для выделки кирпичей, теперь служившая люлькой, где спал ребенок, укутанный в кусок грубой ткани и вылинявшее тряпье.
Деметрио надел на пояс подсумок и взял ружье. Это был высокий крепкий безбородый и краснолицый мужчина в грубых домотканых штанах и рубахе, в гуараче [2]и широкополом сомбреро из листьев сойяте [3].
Он неторопливо вышел из дома и исчез в непроглядной ночной мгле.
Разъяренный Голубь перемахнул через ограду корраля. Раздался выстрел, пес негромко взвизгнул и затих.
К дому с руганью и проклятьями подъехали всадники. Двое спешились, один остался сторожить лошадей.
— Эй, хозяйки, живо чего-нибудь поужинать… Яйца, молоко, фасоль — все, что есть. Мы подыхаем с голоду.
— Проклятая сьерра! Тут сам черт заблудится!
— Особенно если напьется так, как ты, сержант.
Один был в погонах, у другого на рукавах алели нашивки.
— Куда это нас занесло, старина, черт бы все побрал? Неужто в доме ни души?
— А почему свет горит? А мальчонка откуда взялся? Эй, хозяйка, давай ужинать, да побыстрее! Сама выйдешь или тебя силком тащить?
— Зачем вы, злодеи, собаку убили? Что вам худого мой бедный Голубь сделал?
Женщина вошла в хижину, волоча за собой обмякшее тело здоровенного белого пса. Глаза у него уже остекленели.
— Да ты погляди, сержант, какие у ней щечки!.. Не кипятись, душа моя. Клянусь, у тебя не один голубь, а целая голубятня будет, только ради бога
пьяным голосом пропел офицер.
— Сеньора, что это за уютное ранчо?
— Лимон, — сердито ответила женщина, раздувая в очаге угли и подкладывая дрова.
— Так это Лимон? Владение знаменитого Деметрио Масиаса? Слышите, лейтенант? Мы в Лимоне.
— В Лимоне? Недурно, сержант. А впрочем, все едино. Коли суждено угодить в ад, так лучше сейчас… благо лошадка у меня добрая. Нет, ты погляди, что за щечки у этой смуглянки. Прямо яблочки — так бы и укусил!
— Да вы, сеньора, наверняка этого бандита знаете. Я сидел вместе с ним в Эскобедской тюрьме.
— Сержант, принеси-ка бутылку текилы [4]: я решил провести ночь в обществе прелестной смуглянки. Полковник?… Охота тебе о нем в такую минуту вспоминать? Да пошел он…! Будет злиться — мне все едино. Ступай, сержант, скажи капралу, пусть расседлает коней и идет ужинать. Я остаюсь здесь… Эй, курносенькая, брось ты яичницу жарить да лепешки греть — с этим и мой сержант справится. Иди-ка лучше сюда. Видишь этот бумажник с деньгами? Весь твой будет. Мое слово — закон. Соображаешь? Я, конечно, поднабрался и охрип малость… В Гвадалахаре я просадил половину, остальные промотаю по дороге. Ну, и что из этого? Мне так хочется! Сержант, бутылку текилы! Ты что дичишься, курносая? Подсаживайся, хлебни глоток… Как так нет? Испугалась муженька… или еще кого? Если он забился куда-нибудь в щель, скажи, пусть выходит… Мне все едино! Я крыс не боюсь, можешь поверить.
Неожиданно в черном проеме двери выросла белая фигура.
— Деметрио Масиас! — с ужасом вскрикнул сержант и попятился.
Лейтенант вскочил и онемел, застыв, как статуя.
— Убей их! — вырвалось из пересохшего горла женщины.
— Извините, приятель, я не знал… Я уважаю храбрецов.
Деметрио, не отрываясь, глядел на пришельцев, и губы его кривились в дерзкой презрительной усмешке.
— Не только уважаю, но и люблю… Вот вам моя рука — рука друга… Как! Деметрио Масиас отвергает ее? Это все потому, что он не знает меня, видит во мне только мою проклятую собачью должность, а не человека. Что поделаешь, приятель? Я — бедняк, а семья большая, ее надо содержать. Пошли, сержант. Я всегда уважал домашний очаг храбреца, настоящего мужчины.
Едва они исчезли, женщина крепко обняла Деметрио.
— Пресвятая дева Халпская, ну и натерпелась я страху! Решила, что тебя пристрелили.
— Сейчас же переберешься к моему отцу, — приказал Деметрио.
Она пыталась задержать его, умоляла, плакала, но он осторожно отстранил ее и мрачно бросил:
— Чует мое сердце — они опять вернутся, но уже всей сворой.
— Почему ты их не убил?
— Не пришел еще их черед.
Она взяла ребенка на руки. Сразу же за порогом они двинулись в разные стороны.
Светила луна, населяя горы смутными тенями. Под каждой скалой, у каждого дерева Деметрио мерещилась скорбная фигура женщины с младенцем на руках. Несколько часов кряду он поднимался в гору, а когда оглянулся: со дна ущелья, там, у речки, тянулись к небу длинные языки пламени.
Горел его дом.
II
Когда Деметрио Масиас начал спускаться в глубокий овраг, все вокруг еще было окутано мраком. Тропинкой ему служила узкая расщелина между изрезанных огромными трещинами скал и крутым, почти отвесным склоном высотою в несколько сот метров, словно обрубленным ударом гигантского топора.
Ловко и быстро спускаясь, он размышлял: «Теперь федералисты наверняка нападут на наш след и бросятся за нами, как свора собак. Счастье еще, что они не знают здешних троп, спусков и подъемов. Народ в Лимоне, Санта-Росе и других ранчо надежный — никогда не продаст. Разве что в Мойяуа найдется проводник — тамошнему касику не терпится увидеть, как я, с высунутым языком, болтаюсь на телеграфном столбе; из-за этого богатея я по горам и мытарюсь».
Уже занималась заря, когда Деметрио спустился на самое дно пропасти, растянулся на камнях и заснул.
Дробясь на множество крошечных каскадов, журчала река, в зарослях кактусов питайо{3} щебетали птицы и, придавая нечто таинственное безлюдью гор, монотонно звенели цикады.
Проснувшись, Деметрио разом вскочил на ноги, перешел вброд реку и стал подниматься по противоположному склону ущелья. Похожий издали на красного муравья, он карабкался вверх, хватаясь руками за выступы скал и ветви кустарника, упираясь ногами в камни на тропе.
Когда он достиг вершины, солнце залило светом горное плато, превратив его в золотое озеро. Внизу, в ущелье, точно огромные куски хлеба, торчали скалы; утесы, поросшие колючими растениями, походили на головы сказочных негров; питайо застыли, как окоченевшие пальцы великана; деревня нависла над пропастью. А среди иссохших ветвей и голых каменных глыб, как непорочная жертва, приносимая в дар светилу, протянувшему от скалы к скале свои золотые нити, белели напоенные утренней свежестью розы Сан-Хуана{4}.
На вершине горы Деметрио остановился, достал висевший на перевязи рог, приложил его к своим толстым губам, надул щеки и трижды протрубил. Кто-то за соседним гребнем ответил на этот сигнал троекратным свистом.
Из-за видневшейся в отдалении островерхой груды тростника и прелой соломы, один за другим, появились босые полунагие люди; их темные, опаленные солнцем тела, казалось, были отлиты из старой бронзы.
Люди торопились навстречу Деметрио.
— Мой дом сожгли, — ответил он на их вопросительные взгляды.
Раздались проклятия, угрозы, брань.
Деметрио выждал, пока друзья отведут душу; потом вытащил из-за пазухи бутылку, глотнул, обтер горлышко рукой и передал соседу. Все поочередно приложились к бутылке, и она быстро опустела. Мужчины повеселели.
— Бог даст, завтра, а то и сегодня ночью мы снова повстречаемся с федералистами, — сказал Деметрио. — Ну, как, ребята, познакомим их со здешними тропками?
Полуобнаженные люди радостно закричали. Снова посыпались отборная брань, проклятья, угрозы.
— Только вот неизвестно, сколько их, — заметил Деметрио, вглядываясь в лица друзей. — В Остотипакильо Хулиан Медина с шестью односельчанами наточили ножи и задали жару тамошним архангелам и федералистам.
— А чем мы хуже ребят Медины? — возмутился здоровенный бородач, черноволосый густобровый мужчина с кроткими глазами, и добавил: — Одно вам скажу. Не будь я Анастасио Монтаньес, если завтра не обзаведусь маузером, подсумком, штанами и ботинками. Это уж точно!.. Ты что, Перепел, не веришь? Да во мне полдюжины пуль застряло — вот кум Деметрио не даст соврать. А мне эти пули все равно что леденцы. Ну, все еще не веришь?
— Да здравствует Анастасио Монтаньес! — воскликнул крестьянин по прозвищу Сало.
— Нет, — запротестовал Анастасио. — Да здравствует Деметрио Масиас, наш командир, и да здравствует отец наш небесный и пресвятая дева!
— Да здравствует Деметрио Масиас! — подхватили остальные.
Натаскав сухой травы и веток, они развели костер и положили на раскаленные угли куски сырого мяса. Потом уселись на корточках вокруг костра, с аппетитом вдыхая запах мяса, которое потрескивало и шипело на огне.
Тут же рядом, на влажной от крови земле, валялась рыжеватая шкура только что зарезанной коровы. На веревке, натянутой между двумя уисаче{5}, висело уже подсохшее мясо, вялившееся на солнце и ветру.
— Значит, так, — сказал Деметрио, — винтовок у нас, не считая моей, всего двадцать. Если этих гадов мало, перебьем всех до одного; ну, а если много, так хоть страху на них нагоним.
Он ослабил пояс, отвязал прикрепленный к нему узелок и протянул товарищам.
— Соль! — раздался ликующий возглас, и каждый кончиками пальцев взял по нескольку крупинок.
Люди с жадностью набросились на еду, а насытившись, растянулись на земле и запели грустные протяжные песни, заканчивая каждую строфу пронзительным выкриком.
ІІІ
Деметрио Масиас и двадцать пять его соратников спали в горных зарослях, пока не заслышали звуки рожка. Это Панкрасио подавал сигнал с вершины утеса.
— Подымайтесь, ребята, пора, — объявил Анастасио Монтаньес, щелкая затвором своей винтовки.
Прошел еще час, но вокруг раздавался лишь стрекот цикад да кваканье лягушек в ямах.
Когда угас блеклый лунный свет и появилась розоватая полоска зари, на самом крутом изгибе тропинки возник силуэт первого солдата. Вслед за ним показались другие — десяток, сотня — и так же быстро скрылись во мраке. Но вот засверкали лучи солнца, и осветилось ущелье, по дну которого спешили крошечные человечки на маленьких лошадках.
— Полюбуйтесь-ка на этих красавчиков! — крикнул Панкрасио. — А ну, ребята, пошли позабавимся.
Движущиеся внизу фигурки то исчезали в зарослях кустарника чапарро, то появлялись вновь, чернея на фоне желтовато-красных скал.
Голоса офицеров и солдат были отчетливо слышны.
Деметрио подал знак. Защелкали затворы.
— Давай! — негромко скомандовал он.
Грянул залп из двадцати одной винтовки, и столько же федералистов упали с седла. Остальные, захваченные врасплох, застыли на месте, словно высеченные на скалах барельефы.
Новый залп, и еще двадцать один человек покатились с простреленными головами вниз по камням.
— Выходите, бандиты!.. Голодранцы!
— Бей мякинников! Бей воровское отродье!
— Смерть навозникам!
Федералисты выкрикивали оскорбления, но их невидимые враги молча и спокойно вели огонь, словно щеголяя своей меткостью, принесшей им такую славу.
— Гляди, Панкрасио, — сказал Паленый (на темном лице его сверкали лишь белки глаз да зубы), — следующая пуля тому, кто выглянет вон из-за того питайо… Получай, сукин сын!.. Видал? Прямо в черепушку. Теперь в того, что на сером в яблоках… Подыхай, гад!
— А я пущу кровь вон этому, что на краю тропинки… Если до реки не докатишься, полежишь на берегу, собачье отродье!.. Ну как, видал?
— Не жадничай, Анастасио, одолжи карабин. Дай разок выстрелить.
Сало, Перепел и еще двое, у кого не было оружия, умоляли, как о величайшей милости, чтобы им дали сделать хоть один выстрел.
— Ну, покажитесь, если вы такие храбрые!
— Высуньте голову, рвань вшивая!
От вершины к вершине раздавались крики с такой отчетливостью, будто они доносились с другой стороны улицы.
Перепел неожиданно вскочил во весь рост. Он был совершенно гол и размахивал штанами, дразня ими федералистов, как тореро дразнит плащом быка.
На людей Деметрио хлынул свинцовый ливень.
— Ух ты! Словно целую колоду пчел на башку опрокинули, — охнул Анастасио Монтаньес, распластавшись на камнях и не осмеливаясь поднять голову.
— Перепел! Ложись, сукин сын!.. Все туда, куда сказано! — рявкнул Деметрио.
Ползком они сменили позицию.
Федералисты торжествующе закричали и прекратили огонь, как вдруг новый град пуль внес смятение в их ряды.
— К ним подкрепленье подошло! — взвыли солдаты.
Поддавшись панике, многие повернули лошадей, другие спешились и в поисках убежища стали карабкаться на скалы. Офицеры, силясь восстановить порядок, открыли стрельбу по беглецам.
— По тем, кто внизу! По тем, кто внизу! — крикнул Деметрио, наводя винтовку в сторону реки, вьющейся, словно хрустальная нить.
Федералист рухнул в воду. Каждый выстрел неизменно валил в волны еще одного солдата. Но так как в направлении реки стрелял только Деметрио, на каждого убитого им федералиста приходилось десять — а то и двадцать — таких, которые невредимыми выбирались на склон горы.
Поделиться книгой: