Демон никогда не спит

И среди этих священных символов – одна из реликвий Черного ордена, древний кинжал королей-священников, вождей и предводителей арийской расы…

Закончив речь, Генрих Гиммлер приступил к самой церемонии посвящения.

Одного за другим он вызывал молодых офицеров, принимал их присягу на верность Германии и Черному ордену, прикасался к их плечу кинжалом королей-священников, как бы передавая им эстафету древних арийцев, и только после этого вручал серебряное кольцо с изображением мертвой головы – знак члена ордена.

Мертвая голова на этих кольцах, мертвая голова на фуражках эсэсовцев и на всех их атрибутах, по мысли Гиммлера, символизировала вовсе не смерть, как считали некоторые его недоброжелатели.

Напротив, она символизировала вечность. Вечную власть арийской расы над всеми остальными народами, тысячелетний рейх, который скоро должен утвердиться на земле.

Один за другим подходили к Гиммлеру молодые офицеры, один за другим возвращались они в строй полноправными членами СС, превращались из лейтенантов и обер-лейтенантов в штурмфюреров и оберштурмфюреров. Подошла очередь Йоганна Рата. С бьющимся от волнения сердцем подошел он к рейхсфюреру, ощущая ауру власти и могущества, распространяемую этим человеком.

От волнения он едва расслышал напутственные слова рейхсфюрера, но дисциплина дала себя знать, и Йоганн не сделал ни одного неверного движения, ни одного лишнего жеста. С подобающей случаю гордостью он принял из рук Гиммлера серебряное кольцо, знак своего нового положения, и, печатая шаг, направился к своему месту в строю.

Он не прошел еще половины пути, когда из строя вышел следующий офицер – Герд Фогель. Поравнявшись с ним, Йоганн бросил взгляд на лицо друга… и почувствовал неладное.

В глазах Герда светилась странная, безумная, опустошающая решимость.

Казалось, что Герд не исполняет ритуал, который поднимет его на новую ступеньку в армейской иерархии, а идет на эшафот или на вражеские пулеметы…

Йоганн забеспокоился.

Он замедлил шаги, вызвав недовольный взгляд распорядителя церемонии, затем скосил глаза на рейхсфюрера…

И тут все присутствующие издали возглас ужаса и изумления.

Герд Фогель, славный молодой офицер, подлинный ариец, выхватил из рук рейхсфюрера священный кинжал Адлер-Велиготов и занес его над побледневшим от страха Гиммлером.

Часовые неуверенно вскидывали винтовки – они боялись попасть в рейхсфюрера. Из потайной двери выбегали люди в черных мундирах, но они находились слишком далеко, безнадежно далеко, а Герд уже почти нанес смертельный удар…

– Это месть за Эрнста Рёма! – воскликнул он, схватив Гиммлера левой рукой за воротник мундира, расшитый серебряными дубовыми листьями…

И тут Йоганн, резко развернувшись, в два прыжка преодолел отделявшее его от Герда расстояние, сильным ударом сбил недавнего друга с ног, всем весом прижал его к каменному полу, схватил сжимающую кинжал руку…

Сзади уже подбегали часовые и офицеры СС, громко щелкали затворы…

– Не убивать! – хрипло выкрикнул Гиммлер, потирая шею. – Он нужен мне живым! Непременно живым! Я должен допросить мерзавца! Я должен узнать, кто за ним стоит, кто послал его на это гнусное преступление!

Полчаса спустя Гиммлер принял Йоганна Рата в своем личном кабинете.

Встав из-за стола, он прошел ему навстречу, положил руку на плечо и проговорил прочувствованным, благодарным голосом:

– Ты спас меня, мой мальчик! А ведь моя жизнь – это не просто жизнь отдельного человека, не просто жизнь одного из миллионов немцев. Мне доверена судьбой важная миссия, поэтому, сохранив мою жизнь, ты послужил Германии.

– Это мой долг! – выпалил Йоганн, щелкнув каблуками. – На моем месте так поступил бы каждый немец!

– Ты скромен, мой мальчик! – одобрительно проговорил Гиммлер. – Скромность тебе к лицу. Далеко не каждый мог оказаться на твоем месте, далеко не каждый поступил бы так смело и решительно. Среди немцев тоже встречаются изменники и предатели, такие, как этот Фогель…

– Позвольте спросить, рейхсфюрер, – решился Йоганн. – Что толкнуло Герда на этот безумный поступок? Я знал его как смелого офицера, преданного идеалам партии…

– Этот, как ты выразился, смелый офицер был среди штурмовиков предателя Рёма, – зло выдохнул Гиммлер. – Мы простили многих из них – ведь рядовые солдаты не отвечают за предательство своего командира. Но, как выяснилось, многие штурмовики затаили коварные планы мести… так что нужны чистки! Кровавые чистки! И орудием этих чисток станет наш Черный орден СС!

Выкрикнув последние слова, Гиммлер перевел дыхание, успокоился и заговорил прежним тоном, мягким и дружелюбным:

– Запомни этот день, мой мальчик! Этот день навсегда изменит твою судьбу! Отныне ты можешь считать себя личным другом рейхсфюрера СС. Больше того – тебе будет доверена важная и почетная миссия…

Йоганн вытянулся, не сводя глаз с рейхсфюрера и внимательно ловя каждое его слово. Сейчас, в этом кабинете, решалась его судьба! Йоганн всегда знал, что его ждет великое, славное будущее, – и вот сейчас его мечты превращаются в явь!

Гиммлер замолчал, развернулся, подошел к своему столу и выдвинул его верхний ящик. Он что-то достал оттуда, выпрямился и снова шагнул к Йоганну.

Молодой эсэсовец не верил своим глазам: рейхсфюрер держал в руках кинжал королей-священников, тот самый кинжал, которым благословлял новых членов Черного ордена…

– Возьми эту священную реликвию, мой мальчик! – значительно, торжественно звенящим голосом проговорил рейхсфюрер. – Возьми этот кинжал и береги его как зеницу ока!

– Но я… я недостоин такой чести! – ответил Йоганн, заметно побледнев.

– Если не ты, честный сын немецкого народа, то кто же тогда достоин?

– Но вы, рейхсфюрер… вы используете этот кинжал в священных ритуалах ордена!

– Не беспокойся, мой мальчик! – Гиммлер доверительно понизил голос. – Скажу тебе как своему другу: в ритуалах я использую точную копию кинжала, которую изготовил для меня опытный мастер. Подлинный же кинжал королей-священников я хранил в своем личном сейфе, теперь же я вручаю его тебе…

– Но почему?

– Потому, что ты показал себя достойным этой высокой миссии. И еще потому, что таким образом осуществляется предсказание. Мой дорогой друг, Карл Мария Виллигут, астролог и ясновидящий, предсказал несколько недель назад, что на меня совершат покушение. Он предсказал также, что я буду спасен благодаря смелости и решимости молодого солдата, и именно этому солдату, моему спасителю, следует вверить судьбу рейха…

– Судьбу рейха? – переспросил потрясенный Йоганн.

– Именно! Ни для кого не секрет, что судьба рейха решается сейчас на Восточном фронте. И именно туда отправишься ты, мой мальчик, с этим священным кинжалом. Этой реликвии в твоих руках суждено сыграть великую роль в борьбе сил Востока и Запада!

– Но я… но я не понимаю…

– Тебе, мой мальчик, и не надо понимать! – оборвал рейхсфюрер молодого офицера. – Понимание, логика – это удел низших рас! Жалкие слуги реальности, они во всем полагаются только на свой ничтожный разум, на мелкий, будничный расчет. Истинный ариец должен не понимать, не высчитывать – он должен чувствовать сердцем! Он должен верить и действовать, прислушиваясь к голосу своей крови! Кровь и Почва – вот две истинные реальности, вот две великие силы, которые ведут нас от победы к победе! Сейчас на Восточном фронте сошлись в великом противостоянии силы Востока и Запада, и в их смертельной битве решатся судьбы мира! Слышал ли ты о предании, связанном с замком Вевельсбург, где мы сейчас находимся?

Йоганн, растерянно внимавший мистическим откровениям рейхсфюрера, нашел в себе силы только отрицательно покачать головой. Гиммлер не обратил внимания на такое вопиющее нарушение устава. Он продолжил:

– Примерно пятьсот лет назад некий пастух пас стадо в окрестностях этого замка. Внезапно его охватил странный, непреодолимый сон…

Рейхсфюрер торжественно повысил голос, чтобы выделить дальнейшее:

– И в этом сне пастух увидел, как под стенами замка сошлись в последнем единоборстве армии Востока и Запада. Они сражались день и ночь, истощая свои силы и теряя бойцов, но ни одна сторона не могла взять верх в кровавой битве. И тогда из ворот замка выехал отряд могучих рыцарей в черных доспехах – стража Вевельсбурга. Во главе отряда мчался суровый рыцарь с мертвой головой на шлеме, в руке он держал священное красно-черно-белое знамя. Черные рыцари ударили во фланг армии Востока, и это решило исход боя и вместе с тем решило судьбы мира… В разгар битвы рыцарь-знаменосец был ранен вражеским копьем, он покачнулся и едва не уронил знамя, но его подхватил молодой оруженосец… Так вот, мальчик мой, сегодня древнее пророчество осуществляется. На наших глазах идет великая битва, и исход ее решается здесь, в Вевельсбурге! Рыцари в черных доспехах – это мы, члены Черного ордена СС, знаменосец с мертвой головой на шлеме – я, рейхсфюрер, а оруженосец, которому предстоит подхватить знамя, – это ты, мой мальчик!

Йоганн слушал рейхсфюрера, и перед его внутренним взором вставали величественные картины. Вот он со знаменем в руках скачет впереди отряда черных рыцарей. Вот он водружает это знамя над поверженным городом врага…

Чего греха таить, еще вчера он строил вполне практичные планы, он надеялся, что вступление в отряды СС даст толчок его карьере, поможет подняться по служебной лестнице, добиться хорошего места при штабе армии… Почтение окружающих, зависть сверстников, восхищенные взгляды девушек – все это рисовалось перед его внутренним взором. Но сейчас нарисованная рейхсфюрером величественная картина показала, сколь жалкими и бессмысленными были его недавние расчеты. Великая миссия, стоящая перед ним, куда важнее и достойнее любой, самой блестящей карьеры! Пусть даже на этом пути его ждет смерть – это будет славная, геройская смерть, и его имя будет золотыми буквами начертано на скрижалях истории!

– Я готов, мой рейхсфюрер! – воскликнул Йоганн звенящим от волнения голосом и вытянулся, щелкнув каблуками.

– Я знал, что могу положиться на тебя, мой мальчик! – проговорил Гиммлер тихо и вложил в руки молодого офицера священный кинжал Адлер-Велиготов.

Неподалеку от замка Вевельсбург на лесной дороге стоял черный автомобиль «Хорьх» с забрызганными грязью номерами. За рулем его сидел элегантный мужчина лет сорока с красивым бледным лицом. Завсегдатаи берлинских салонов узнали бы в нем Вернера Раушенбаха, загадочного человека, знающего всех и все в столице, принадлежащего к одной из самых старинных семей Германии. Несомненно, завсегдатаи берлинских салонов были бы весьма удивлены, увидев Раушенбаха в этом далеком от столицы месте. Впрочем, как могут оказаться здесь, в древнем тевтонском лесу, в самом сердце Северной Вестфалии, завсегдатаи берлинских салонов?

Вернер Раушенбах снова взглянул на часы, и озабоченное выражение на его лице сменилось выражением мрачной решимости. В ту же минуту кусты возле дороги раздвинулись, и на дорогу вышел высокий человек в забрызганном грязью черном мундире.

– Почему вы здесь?! – воскликнул Раушенбах, выбравшись из машины и бросившись навстречу эсэсовцу. – Это опасно! И где Герд? Условленное время давно прошло…

– Герд схвачен! – проговорил эсэсовец, отдышавшись. – Все пропало. Он напал на Гиммлера, как было условлено, в момент посвящения, но не успел убить его: ему помешал другой молодой офицер… Герд схвачен, сейчас он в подземелье замка. Под пыткой он все выложит, так что вам нужно немедленно уезжать. К вечеру все дороги будут перекрыты, за вами пошлют погоню…

– Какая жалость… – проговорил Раушенбах таким тоном, как будто речь шла не о жизни и смерти, а о неудачной ставке на скачках. – Очень печально, милый Фолькер, что наш план провалился. Это был прекрасный план! Если бы Герду удалось убить рейхсфюрера, этого жалкого лавочника, сумевшего добиться такого поразительного влияния в рейхе, если бы в вызванной этим убийством суматохе ему, с вашей помощью, разумеется, удалось бы завладеть священным кинжалом, судьба страны пошла бы по-другому. Мы, подлинные аристократы, вернули бы по праву принадлежащее нам влияние… возглавили бы страну, как в старые времена…

– Наш план изначально был обречен на неудачу… – с горечью ответил Фолькер. – Сегодня, уже после неудачного покушения, я узнал, что во время ритуала Гиммлер использовал не подлинный кинжал Адлер-Велиготов, а его копию…

– Вот как? – Раушенбах еще больше помрачнел. – А где же в таком случае настоящий кинжал королей-священников?

– Рейхсфюрер хранил подлинный кинжал в своем личном сейфе, а сегодня он передал его тому молодому офицеру, новому члену СС, который спас его от Герда.

– Вот как?! – повторил Раушенбах, и на его лице появилось задумчивое выражение. – Кто же этот счастливчик?

– Некто Рат, Йоганн Рат, оберштурмфюрер. Гиммлер вызвал его в свой кабинет, вручил ему кинжал и приказал отправиться на Восточный фронт, чтобы внести свой вклад в мистическую битву сил Запада и Востока…

– Вот как! – снова проговорил Раушенбах и задумался.

Наконец он принял какое-то решение и повернулся к эсэсовцу:

– Что ж, Фолькер, думаю, вы правы – нам с вами нужно покинуть это место, пока еще не поздно.

– Вам – да, но не мне! – сухо ответил Фолькер. – Я не собираюсь бегать, как испуганный заяц. Я поступлю, как подобает офицеру: вернусь в свой кабинет и застрелюсь. Я не сделал это сразу только потому, что хотел предупредить вас.

– Что ж, – Раушенбах склонил голову, – я уважаю ваше решение, Фолькер, и не смею спорить. Только об одном вас попрошу: прежде чем пустить пулю в лоб, узнайте по своим каналам, куда именно направят этого офицера, Йоганна Рата, и сообщите мне по нашей секретной линии связи. Сообщите все, что можно, – на какой участок фронта он отбыл, в какую часть…

– Вы все же не оставляете надежды завладеть кинжалом? – удивленно спросил офицер.

– Разумеется, – ответил Раушенбах, как будто говорил о чем-то очевидном.

– Я сделаю это! – воскликнул Фолькер, развернулся и скрылся в придорожных кустах.

Раушенбах проводил его долгим взглядом, включил зажигание и тронулся прочь.

– Вон там! – Теща Мишки Шмелева указала твердой рукой в сторону переулка. – Как угловой дом пройдете, там сразу увидите подворотню, туда Мишка пошел тогда с гранатами.

Ленская повернула голову и едва не застонала от резкой боли в шее. Хорошо хоть, подчиненные не заметили.

– Спасибо вам, Алевтина Петровна, – от души сказала Ленская, – вы нам очень помогли.

– Да что там, я ждать не стану, поеду уж. А то Райка совсем плоха, ревет и ревет… – Теща отвернулась и бросила через плечо, на ходу: – Уж сообщите, если что про Мишку узнаете…

– Всенепременно! – крикнула Ленская ей вслед.

– А ты заходи, я мази дам, от шеи-то, – повернулась теща, – я сама мазь делаю, из крапивы. Мишка вечно спину в земле застудит, так только моей мазью и спасался… Ох ты, господи…

Майор Ленская подошла к двери и прислушалась.

Из квартиры подозреваемого не доносилось ни звука. Александра Павловна переглянулась со своими подчиненными и несколькими лаконичными жестами отдала только им понятные распоряжения.

Двое молодых парней мгновенно заняли места по бокам двери, приготовив табельное оружие, сама Ленская встала перед дверью и проговорила высоким, раздраженным голосом:

– Сухоногов, откройте! Вам телеграмма!

За дверью по-прежнему царила тишина.

– Сухоногов, откройте! – повторила Ленская, добавив в голос раздражения. – Получите телеграмму! Мне по десять раз к вам ходить неинтересно!

Ответа не было.

Тогда Александра Павловна отступила в сторону, и ее место тут же занял аккуратный седенький старичок в приличном черном пальто, с мягкими руками опытного врача и безукоризненными манерами театрального капельдинера.

На самом деле этот старичок в прошлом был известным вором-домушником, за свою долгую профессиональную карьеру обчистившим не одну сотню квартир. Благодаря высокому мастерству он так ни разу и не попался, но к старости решил уйти на покой и завязать с кражами, а чтобы не потерять квалификацию и подработать на черный день, устроился в частную фирму, которая открывала квартиры и сейфы по просьбе рассеянных клиентов, потерявших ключи. В экстренных случаях, таких, как сегодняшний, Антона Антоновича, как звали старого домушника, привлекала к работе милиция. Из уважения к правоохранительным органам с них старичок денег не брал.

Антон Антонович, как хирург перед операцией, надел тонкие резиновые перчатки. Эта полезная привычка сохранилась у него с молодости. Затем он пробежал пальцами по двери, простукивая ее, как опытный терапевт больного, удовлетворенно кивнул и достал из кармана инструмент, больше всего напоминающий вязальный крючок. Вставив этот крючок в замочную скважину, он сделал одно неуловимое движение, и замок с негромким скрипом открылся.

Ленская взмахом руки отпустила старого домушника. Дважды повторять ей не пришлось.

В следующее мгновение один из ее подручных резким толчком распахнул дверь, а второй ворвался внутрь квартиры.

Копируя героев американского боевика, он замер за дверью, поводя по сторонам стволом пистолета, и тихо свистнул, подавая сигнал своему напарнику. Тот тоже вбежал в квартиру, но продвинулся дальше под прикрытием партнера.

Через минуту изнутри донесся его уверенный голос:

– Заходите! Все чисто…

Ленская в сопровождении опергруппы вошла в бывшую дворницкую и огляделась.

– Мама моя!.. – проговорил милицейский фотограф, лысоватый и полноватый Веня Цыпочкин. – Я такое только в кино видел!

По стенам красовались выцветшие немецкие плакаты и листовки, знамена со свастикой, вырезки из газет и фотографии людей в черной эсэсовской форме.

В глубине комнаты, вальяжно развалившись в кресле со свастикой на спинке, сидел молодой мужчина в черном кителе, неуловимо напоминающем эсэсовский мундир. Скошенный подбородок, близко посаженные глаза придавали его лицу какое-то обиженное и несколько дегенеративное выражение. Судя по всему, это и был хозяин квартиры, имеющий кличку Штандартен, а по документам значившийся Леонидом Сергеевичем Сухоноговым.

В данный момент глаза его были подернуты мутной пеленой смерти, а неестественная поза хозяина квартиры говорила о давно наступившем трупном окоченении.

– Вызовите Павла Петровича! – коротко распорядилась Александра Павловна и немедленно приступила к планомерному осмотру бывшей дворницкой.

Вся эта нацистская символика ее не интересовала. В ней присутствовала дешевая театральность, выросшая из несомненного комплекса неполноценности. Этот Сухоногов, несомненно, комплексовал из-за своей непривлекательной внешности и играл в этакого супермена, белокурую бестию, чтобы загнать поглубже многочисленные комплексы.