Всемирный следопыт, 1928 № 01

Странные звуки неслись с этой белой равнины: тяжелые стоны, когда опрокидывались громады волн, свистящий шелест, когда вода бежала через палубу катера, и хриплое клокотание, когда из глубины морской пропасти поднимались волны. У моря много голосов. Но Сальми не слушал их, все его внимание было устремлено на то, чтобы провести катер со шхуной через кипящий водоворот. Теперь он подошел так близко к рыбацкому поселку, что видел мол и бешеную пляску прибоя. Он понимал, что невозможно провести русскую шхуну в узкие ворота мола. Но что делать? Назад в море нельзя. «В Негавн! — пришло ему в голову. — Там есть пристань, и там его катер и русская шхуна будут в безопасности». Он повернул около самого мола, прошел мимо и стал править на Негавн, где, как он знал, всегда стояли китоловные суда.

Как только катер миновал мол, море стало спокойно и потеряло свою белую окраску. Сальми шел, как во время прилива, когда не бывает белых пенистых гребней.

И вот катер вошел в Негавн. Сальми остановил мотор. Сейвог бросил якорь. Он видел, что русская шхуна делала то же самое.

«Откуда у него берется еще сила?»— подумал Сальми. Сам смертельно усталый, он прислонился к стене рубки.

К нему вошел Сейвог, лицо у него было совсем синее.

— Погиб наш Мелькер, чорт его дернул итти через палубу, — с трудом произнес Сейвог.

Сальми только кивнул в ответ головой.

IX. Печальный разговор.

В Негавне большое оживление. Сначала пришел ленсман[6]), он взошел на катер раньше, чем Сальми успел выйти из рубки. Молодой ленсман протянул Сальми руку и сказал:

— То, что вы сделали сегодня, шкипер Сальми — геройский поступок.

Сальми побледнел и прислонился к рулевой рубке.

— Это стоило человеческой жизни, — произнес он с усилием. — Мелькерсен остался там…

Теперь ленсман понял, почему Сальми так подавлен.

— Но ведь вы оба вернулись чудом! — воскликнул ленсман. — Никто не думал, что вы вернетесь. — Он положил руку на плечо Сальми. — Вы можете гордиться своим поступком. Не следует грустить о том, что один остался в море.

Слова ленсмана подействовали благотворно на Сальми. Он облегченно вздохнул. Когда он спустился в каюту, то увидал там русского шкипера, человека огромного роста, с сединой в волосах и с длинной бородой. Он взял руку Сальми, которая потонула в его медвежьей лапе, и, сказав несколько слов, которых шкипер не понял, вдруг обнял его и поцеловал в обе щеки.

«Странное обращение для мужчины!» — подумал Сальми.

Затем русский показал на койку, на которой лежала девушка с бледно-восковым лицом. Ее иссиня-черные волосы, спускавшиеся на плечи, подчеркивали красоту ее лица. Никогда в жизни Сальми не видал такой красоты! Неужели она умерла? У него сжалось сердце. Нет, грудь ее дышит. Он смотрел на нее и не мог досыта насмотреться на это лицо. Вдруг девушка открыла глаза, черные, как темная осенняя ночь. Девушка, видимо, поняла, что это он спас их шхуну. Она протянула ему руку и слабо улыбнулась. Сальми взял ее руку, холодную, как лед, и стал ее гладить, чтобы согреть. Девушка улыбнулась ему с полузакрытыми глазами. Затем отец сказал ей что-то, и она отдернула свою руку.

Сейвог сварил кофе и принес его в чашках. Русские пили горячий напиток, обжигая губы, дуя на него, чтобы остудить, а Сальми быстро проглотил горячий кофе и согрелся.

Пришел ленсман в каюту и привел переводчика. Русский шкипер заговорил, показывая на Сальми. Он благодарил его за спасение и предлагал в награду половину стоимости своей шхуны.

Сальми возразил, что это касается собственника катера, а не его. Переводчик объяснил это, и русский решил телеграфировать судовладельцу, требуя при этом, чтобы половина награды была дана шкиперу Сальми и его товарищам. Русский опять схватил руку Сальми и потряс ее. Затем девушка сказала несколько слов переводчику. Сальми узнал, что она благодарит и удивляется его отважному поступку. У девушки в глазах стояли крупные капли слез — видимо, она была очень взволнована.

В каюту катера входили новые и новые люди. Это были оставшиеся на берегу члены экипажа «Филистера». Они пришли в Негавн, чтобы посмотреть, что стало с «Филистером». Они видели, что катер с русской шхуной благополучно вернулись, но мало ли что могло случиться на борту в такой шторм! Может быть, катер поврежден и не может больше выйти в море?

Все вошедшие в каюту стояли молча. Они как будто стыдились, что отказались выйти в море.

— Ну, вы благополучно вернулись. Ты, Сальми, показал нам, какой ты отличный моряк! — сказал один из них.

Сальми был рад этим словам и нисколько не сердился на то, что они остались на берегу. Да им и нечего было делать на борту. Трех человек было совершенно достаточно. Сальми им это так и сказал.

Все посетители расселись в каюте, и их угостили кофе. Но никому из них не хотелось разговаривать. Они ждали, чтобы Сальми начал свой рассказ. Но он молчал.

Вдруг один из моряков сказал:

— А где же Мелькерсен? Что это его не видно?

Лицо Сальми передернулось — он давно ждал этого вопроса. Нет никакого резона обманывать этих людей — и он сказал:

— Мелькерсен остался там… Его снесла волна…

Жуткое молчание водворилось в каюте. Все переглянулись. Сальми видел по их лицам, как это известие на них подействовало. Краска сбежала с их лиц, и они оцепенели.

— Итак, значит, Мелькерсен погиб. Я так и думал, что кого-нибудь из вас снесет. Все же Мелькерсен — старик и был ближе всех к смерти, — заметил другой.

Тогда Сейвог добавил:

— Сам Мелькерсен виноват в своей смерти. Он ушел из-под прикрытия и пошел по палубе… Это было безумием, и за это он поплатился…

Все согласились с Сейвогом. Долго сидели и обсуждали происшествие и тепло вспоминали отсутствующего Мелькерсена.

После этого печального разговора Сальми переоделся в сухое платье, пошел на телеграф и коротко сообщил судовладельцу о том, что при попытке спасти русскую шхуну, погиб Мелькерсен.

Но он и не подозревал, что молодой ленсман только что отправил длинные телеграммы в три или четыре газеты— с подробным описанием спасения русской шхуны.

Когда Сальми вернулся на катер, все уже спали. Буря улеглась, и небо, только что бывшее серым и низким, опять засверкало высоким синим куполом. Кроваво-красное солнце стояло у края моря, и огненные полосы расходились по волнам.

Птицы кричали хриплыми голосами, налетали друг на друга, дрались на берегу. Ночь была полна странных звуков.

Сальми спустился в свою каюту. Не успел он скинуть с себя платье, как глаза его сомкнулись…

X. Неожиданная награда.

На следующее утро море было спокойно, как большая сверкающая река. Между высокой скалистой стеной и синим краем неба красный круг солнца стоял отвесно над катерами, которые работали в далеком море.

Сегодня большое оживление на море. Птицы проносились, подобно белым облакам, над катерами и бросались вниз головой, завидя добычу — краба или треску; выскакивающую из воды. И птицы довольны сегодня. Голоса у них звучали теперь по летнему.

Блестящие «морские свиньи», род дельфинов, выставляя из воды горбатые черные спины, непрерывной движущейся цепью окружали катера.

Но сегодня не так много катеров в море — их можно счесть. Большинство судов уже возвратилось домой. Завтра и «Филистер» должен покинуть рыбацкий поселок и итти на юг, в родной Когфьорд.

Сальми стоял на палубе и смотрел на лодки, которые в последний раз вытаскивали из воды снасти. Невесело было у него на душе. Утром он получил от хозяина телеграмму о своей отставке. Этого он никак не ожидал. Он знал, что хозяин вспыльчив, груб со своими людьми и обращается с ними непозволительно резко, но Сальми не сделал проступка, который дал бы хозяину право обращаться с ним хуже, чем с собакой. Конечно, то, что он вышел на «Филистере» спасать русскую шхуну, было самовольным поступком.

Но не мог же он, сложив руки, стоять и смотреть, как в этом кипящем котле погибали люди? Не мог же он быть таким трусом, чтобы из страха за свой катер дать утонуть людям? Он потерял Мелькерсена, но это несчастье, в котором погибший сам был виноват больше, чем он. Или хозяин не понял из его телеграммы, как это произошло, и, вспылив, принял слишком поспешное решение? Но Сальми не станет давать хозяину никаких разъяснений, не будет унижаться и просить оставить его на «Филистере». Он владеет своими руками и; пробьется в жизни без чужой помощи!

Хозяин телеграфировал Сейвогу, чтобы тот вел обратно «Филистера» вместо уволенного Сальми. Прочитав эту телеграмму, Сейвог разорвал ее на клочки и сказал:

— Пусть сам дьявол служит нашему хозяину и его сумасшедшим выходкам!

И никто из экипажа «Филистера» не злорадствовал по поводу телеграммы хозяина. Все нашли, что это подло со стороны судовладельца, и не находили слов для порицания его распоряжения. Они все просили Сальми остаться на «Филистере», пока они не вытащат последние снасти. Когда они сегодня вернутся к вечеру, он сдаст катер Сейвогу.

С хозяином Сальми больше не встретится, он слишком горд, чтобы объясняться с ним!

К катеру стали подъезжать лодки: улов сегодня неважный. Нет трески — только каменная да голубая камбала.

Подняли лодки, и катер пошел к гавани. В последний раз стоял Сальми у руля на «Филистере». Катер попал в стаю игравших китов, которые охотились за треской. Стройные черные киты выскакивали из воды и, взвиваясь в воздухе, как огромные, сказочные летучие птицы, падали опять в воду с оглушительным шумом и плеском. На этом месте кипела белая пена, как над скрытым под водой рифом.

Огромные животные смело плыли за катерами. Их черные, почти сухие спины поднимались над морской поверхностью и оставляли в воде пенистые борозды. Затем, как будто им надоела игра, киты уплыли, обогнув катер с такой быстротой, что произвели в воде большое волнение: катера начало качать, как в зыбь. Затем киты еще раз появились вдали от катеров и опять с оглушительным шумом нырнули в воду. Там, где киты погружались, крутился водоворот.

Сальми следил за игрой этих огромных морских животных. Он чувствовал в себе самом такую же мощную. силу. Эту силу дает море. Он найдет свою дорогу в жизни! Море закалило его…

Сальми судорожно схватил рулевое колесо обеими руками. Ему захотелось громко закричать:

— Ну-ка, выходите все, кто имеет что-нибудь против меня, вы увидите, что Сальми хорошо вооружен!

БельГе брызги огромного фонтана обдали Сальми. Это был последний кит — остальные животные из стаи уже скрылись…

* * *

Вечером Сальми сдал со всеми формальностями управление катером Сейвогу.

— Неужели ты в самом деле хочешь оставить катер? — спросил удивленно Сейвог.

— А что же, ты думаешь, я буду унижаться и заискивать у хозяина? — сказал Сальми.

— Нет, нет, я понимаю тебя, — сказал Сейвог, — только я полагаю, что ты мог бы подождать до завтра. Я уверен, что он уже раскаивается. Он, верно, пошлет тебе другую телеграмму. Он вспыльчив и нерасчетлив и, верно, уж переменил мнение. Подожди до завтра.

— Нет, с хозяином я покончил навсегда, — сказал Сальми. — Я никому не могу позволить обращаться со мной, как с собакой. — Он протянул Сейвогу руку. — Благодарю тебя за твою дружбу на море и на берегу, за все время нашей совместной жизни.

Сейвог был так расстроен, что провел рукой по глазам, чтобы стереть слезы. Ему казалось, что «Филистер» потерял нечто незаменимое.

Сальми крепко пожал всем руку.

— Куда же ты теперь, Сальми? — спрашивали они.

— Сам не знаю, — ответил молодой моряк. — Одно знаю, что здесь останусь лишь до прихода пассажирского парохода.

Сальми сел в лодку, и Сейвог доставил его на берег.

— Уехал наш Сальми, и кто знает, придется ли нам еще встретиться с ним? — проговорил один из матросов.

— Посмотрите, как он идет, — заметил другой.

— Это, — сказал третий, — оттого он так прямо держится, что хозяин ему еще не согнул спины и не поработил его, как нас…

Модель судна из моржовой кости

На открывшейся в Москве юбилейной выставке искусства народов СССР среди многочисленных кустарных изделий выделяется очень интересный экспонат, присланный поселком Уэллен на Камчатке. Это — модель американской шхуны «Боксер», исполненная кустарем-камчадалом. Особый интерес модели состоит в том, что сделана она целиком из моржовой кости. Из кости вырезан самый корпус, мачты, трубы, шлюпки и фигурки рыбаков. Все это сделано с изумительной ювелирной тонкостью и изяществом. Такелаж (оснастка) модели сделан из китового уса.

ИГРА В СМЕРТЬ

Приключения охотинков-соболевщиков в Уссурийском крае

Рассказ Николая Ловцова

Рис. Б. Шварца

— Ну, ну, пора, будет, — понежился и вставай! — услышал я голос своего старого приятеля, уссурийского охотника Сухожилова, и, высунув из-под одеяла голову, встретился с его добрыми глазами, прикрытыми густыми ресницами.

Но тут же осенний морозный воздух охватил мое тело, и я, ежась, снова потянул на себя одеяло.

— Эх, ты, охотник! Я уже чай согрел, а ты мерзнешь, — как же мы с тобой так три недели проживем в тайге? — усмехнулся он, сдергивая мое одеяло.

— Да постой, постой, — ухватился я за него руками, — еще темно, вон и звезды на небе…

— Ну, ну же, будет дрыхнуть! Всю ночь проспал… А уговор помнишь?

Этсго мне было достаточно. Я сейчас же вспомнил, что, устраиваясь на ночлег, мы с Сухожиловым условились: первую половину ночи он дневалит, стережет коней, смотрит за огнем и, вообще, наблюдает наше добро, а во вторую половину— на дежурство должен был заступить я. Но вышло совсем не так, — всю ночь просидел один Сухожилов. Это меня обидело. Я подошел к нему и с досадой сказал:

— Ты это что же, разбудить не хотел? Так мы с тобой после этого можем быть приятелями или нет? Или, может, ты думаешь, что я дежурить не способен? В таком случае зачем ехал со мной?

— Эх, право, какой ты обидчивый, — недовольно протянул он. — Видишь ли, первое дело, мне будить тебя не хотелось, уж больно ты хорошо спал; притом я уже старик, ко мне и так сон не идет, а второе дело, тут, около нашего привалу, кто-то шлялся. Сначала это как будто кабаны, ну, а потом, по-моему, тигр голос подал, и кони наши перепугались, к огню прижались. Вот, я все время настороже и сидел, выглядывал, кто бы не сунулся. Ну, сам знаешь, как только почуял бы, что зверь близко, так, не беспокойся, тебя сразу бы разбудил. К тому же ты знаешь, что слух мой вострее и привычки звериные мне доподлинно известнее, чем тебе. А теперь, брат ты мой, давай-ка седлать коней, вьючить заводного, да сегодня же перейдем Сихота-Алинь. Хребет этот нелегкий, а теперь, вот, чайку испьешь, к тому времени и солнце поднимется, да и в путь-дорожку.

Делать было нечего. Сухожилов оказался прав, и, чтобы сгладить свою вину, я первым принялся седлать и вьючить коней. А потом, попив горячего чая, мы молча сели в седла, и Сухожилов выехал вперед, указывая мне дорогу. Вьючная лошадь, на которой был наш охотничий припас, шла между нами.

— Вот что, Алексеич, — обратился он ко мне, после того как мы проехали минут 20–30, — вон за тем поборотом, за увальчиком, тропа шире будет да мягче, — ты равняйся со мной, я тебе расскажу, как соболевать будем, а то вы, рассейские, как в наш Уссурийский край попадете, так за дело и не знаете как приняться…

— Что ж, давно пора, снаряженье мы захватили, а пока ты мне ничего не объяснил, как с ним обращаться, — давно бы пера!

— Ну, ну, не ворчи. Повременишь…

Действительно, сначала наша дорога шла по узкой таежной тропинке, заваленной корягами, павшими деревьями и засыпанной россыпью — мелким камнем, скатывавшимся с гор, вдоль подножья которых вилась наша тропа. И только часа через три мы выбрались на более широкую и мягкую, и там я поровнялся с конем Сухожилова, поймав нашего вьючного за повод, чтобы тот не оторвался от нас.

— Что ж, так и быть, посвящу тебя в наши премудрости… — начал мой спутник. — Видишь ли, соболь-то — зверь дорогой, и бьют его здесь здорово, — меры не знают. Но опять же бьют его на нашей уссурийской земле больше не мы, а все те же китайцы. Помнишь, я тебе рассказывал, как они лудевы[7]) делают. Так вот, вместе с лудевами здесь у нас просто захват нашей тайги. Все способы они придумали. И, знаешь, ничего нам с ними пока не сделать. Делов у нас без этого много, и где тут на тайгу обращать внимание. Притом у нас и охотников хороших нет. Все мы больше норовим около дому промышлять, чтоб баба недалеко была, а ведь зверь-то не не дурак, он не набежит на тебя и не скажет: «Возьми-ка меня, шкура-то, ведь, у меня добрая». Притом на соболя, вот, и ружья не так нужны, тут снасть больше необходима.

— А у нас зачем с тобой ружья за спинами болтаются?

— Ты разве забыл, кто ночью-то около нас ходил? В тайге, брат, не шути, тигра ловушкой не испугаешь. Потом медведь, волк, рысь, да разве мало зверя у нас!.. Ружье и на других, мелких годится. Да и соболя иногда на пулю берешь, — все бывает…

Однако, слушай о нем: живет он больше в самых глухих местах. Соболь— зверь осторожный, и еще его привычка, — по земле он бегать не любит, все больше норовит по колоднику. Ну, вот, китайцы первыми заприметили это, впрочем, первыми его привычки узнали гольды да орочи, а китайцы от них переняли и сразу же, на их же манер, давай мастерить ловушки и ставить среди валежника да на колоднике. А так как китаец — человек без лени, то он сразу в этом деле своих учителей опередил.