Помоги проекту - поделись книгой:
А другой, тоже сомневающийся, поддержал:
— Он у тебя никак дохлый!
Датчанин обиделся:
— Коли вы так думаете, подойдите и суньте руку ему в пасть.
В это мгновение крокодил открыл пасть, и рыбаки увидали два ряда его острых зубов.
Все убедились, что крокодил живой. Они могли рассматривать его впродолжение десяти минут. Затем представление оканчивалось, и лодочный сарай наполнялся другими зрителями. Датчанин делал великолепные сборы. Все рыбацкое население только и говорило о крокодиле.
Если бы у него сорвался этот зверь, он мог бы наделать ужасных бед, — говорили рыбаки и чувствовали себя в безопасности, только пока датчанин не отходил от крокодила.
Как-то вечером пошел посмотреть на крокодила матрос Сейвог из команды катера «Филистер». Он много читал о крокодилах и был убежден, что датчанин обманывает публику. Положив несколько камешков в карман, Сейвог занял место в первом ряду, совсем близко от цинковой ванны, в которой помещался крокодил. Когда занавеска отдернулась, он увидел, что крокодил не ровной окраски. Едва чудовище раскрыло пасть, как Сейвог бросил туда свои камешки, и они громко зазвенели по… жести.
Одним скачком очутился Сейвог на сцене, вывалил крокодила из ванны, и стал топтать его ногами. Тонкая жесть трещала, вдавливалась и гнулась под его ногами.
— Ах ты, проклятый обманщик! — кричал Сейвог.
Но датчанин уже скрылся, и нигде нельзя было найти этого мошенника…
Следующий номер увеселений был цирк Поппендика. Он приехал на собственном пароходе и внушил населению доверие. С цирком привезли, между прочим, слона, четырех лошадей и самое интересное, о чем говорили все рыбаки, — двух негров из Конго, из самых недр Африки! На плакатах они действительно внушали ужас — прямо два чорта с рогами на голове, с копьями в руках, и совершенно голые.
Когда происходило первое представление, огромная палатка цирка была: переполнена публикой. Директор цирка Поппендик был маленький человечек с черными, как смоль, волосами и на кривых ножках. Он был во фраке и цилиндре — одеяние, которого рыбаки никогда не видывали. Он обратился к публике с речью, благодаря за честь, которую она оказала ему своим посещением. Рыбаки сидели, вытаращив глаза, и проглотили без передышки всю программу: клоуна, говорившего по-датски, плясунов на канате, несколько дрессированных лошадей, стоявших на задних ногах и изображавших слуг, слона, который не проделывал никаких фокусов, и негров, которые махали длинными копьями и издавали при этом гортанные восклицания, которых ни один человек понять не мог. Такого великолепного зрелища рыбаки еще никогда не видали. Совершенно непонятно, как можно так дрессировать животных и людей!
Цирк был переполнен каждый вечер. Последний номер программы — слон, выступавший на очень короткое время. Огромное животное, пройдясь по манежу, пошевелив хоботом и протрубив в трубу, скрывалось за занавесью — и это было все! А раз вечером слон вообще не появился. Директор вышел и сказал публике:
— Милостивые государи, сегодня слон в таком дурном настроении, что я не решаюсь его выпустить.
По дороге из цирка все обсуждали вопрос о том, что могло приключиться со слоном. Лишь бы он только не сорвался и не наделал бы каких бед.
Сейвог долго не появлялся в цирке. Он был занят другими делами: он чинил обувь и читал книгу об Индусской философии, которую достал из библиотеки.
Но сегодня он сидел в цирке и внимательно следил за всем. Когда появились оба негра, он начал их пристально рассматривать. Негры — рослые сильные молодцы, у них один, недостаток — их губы слишком красны.
«Молодцы раскрашены» — подумал Сейвог.
Начитанный Сейвог увидел обман в цирке Поппендика, но он не хотел ничего предпринимать, пока не увидит знаменитого слона. В рыбачьем поселке рассказывали, что его перевезли с парохода на берег ночью, чтобы не возбуждать общего внимания. Почему ночью, Сейвог не мог себе объяснить. Дрессированный слон должен быть совсем ручным животным.
Наконец появился слон и сделал несколько весьма неловких движений. Сейвог не спускал с него глаз… И что же он заметил, когда животное подняло ноги из опилок? Мужские ноги в сапожищах! Этого Сейвогу было вполне достаточно. Он встал со своего места и попросил у директора позволения посмотреть на слона поближе.
Поппендик, толстый человек на кривых ножках, окаменел от изумления. Публика тоже смотрела на матроса с удивлением. Когда он повторил свой вопрос, директор ответил:
— Нет, нельзя, слон может вас растоптать на смерть. Такой ответственности я не могу взять на себя.
— Ну, я сам ее возьму на себя, — возразил Сейвог и, одним прыжком перескочив через барьер, подбежал к слону. И это огромное животное, о котором весь поселок говорил в продолжение семи дней, рухнуло от сильного удара и развалилось, как мешок с мукой. Что же увидела публика? Оба негра выкатились из искусственного тела слона, ругаясь по-шведски, изрыгая самые ужасные проклятия, совсем забыв, что они негры из Конго.
Сейвог обратился к публике и сказал:
— Я полагаю, что Поппендику, этому мошеннику, здесь больше нечего делать. Давайте поможем ему убраться отсюда!
Но рыбаки этого не желали. Правда, директор цирка их здорово надул, но они не хотели с ним связываться. Поппендик сам исчез незаметно. Он скрылся в гостинице, где остановился со своими артистами, и ночью покинул рыбацкое селение на пароходе, который он нанял для поездки к северному полярному кругу и к его простодушным обитателям — финмаркенским рыбакам.
Рыбный лов неравномерен: один раз катера возвращались нагруженные доверху, в другой на ярусы не попадалась ни одна рыба.
Ничего особенного не происходило теперь в рыбацком селении. Единственная приманка — карусель и палатка со стрельбою в цель. Поселок стоял пустынным, так как люди большую часть времени проводили на катерах в море. Им не хотелось развлекаться — должно быть потому, что надо было торопиться заканчивать лов.
Наступило лето. Солнце стояло круглые сутки на небе и только к полуночи касалось своим огромным кроваво-красным шаром поверхности океана, потом опять поднималось и катилось по голубому небу.
Море смотрело залитым кровью глазом в белую ночь. Красные, как кровь, волны набегали на гладкие черные скалы. Плавали стаи птиц, подобно большим белым островам в красном море, островам, которые внезапно поднимались в воздух и улетали. Хор всевозможных птичьих голосов раздавался в эти красные ночи.
Но иногда выпадали июньские ночи, когда над полярным морем клубился белый туман, как будто море выдыхало из своей пасти снеговые облака. С моря доносились разные звуки в такие ночи; противно выла сирена, звонили корабельные колокола. Эти звуки шли с кораблей, скрытых за белым покровом.
Теперь полярное море — большая проезжая дорога, где днем и ночью под солнцем и в тумане встречается множество кораблей.
В одну из таких июньских ночей налетела буря с юго-запада. В бухте пришлось привязать к причалам катера.
Буря загоняла из пенящегося котла моря белые волны в бухту, где тоже началось волнение. В такую непогоду рыбаки должны вставать ночью и смотреть, крепко ли держатся катера на якорях, не забивают ли они друг друга. Некоторые из рыбаков, для верности, проверяли канаты на причалах. За молом море белело, как снежная равнина…
Серая русская шхуна отчаянно боролась в море с громадами волн. Паруса ее превратились в тряпки и болтались, как коричневые вымпела, на обломках мачт. Шхуна тяжело взлетала и ныряла. Волны захлестывали и перекатывались через палубу. Шхуну несло к берегу, и через несколько часов она должна была разбиться вдребезги об утесы…
На шхуне находились люди. Молодая девушка, привязанная к мачте, цеплялась за пожилого, седобородого чело века.
— Мы погибаем, отец! Ты видишь, какой прибой!
Отец стоял на коленях, держась за канат, обмотанный вокруг мачты. Лицо девушки было бледнее морской пены, и черные зрачки расширены от безумного страха.
Шкипер Розанов возвращался на шхуне «Мария» из Кеми. Шторм налетел так неожиданно, что паруса разорвались в одно мгновение в мелкие клочья. Шкипер Розанов, не раз плававший в полярном море, тщетно старался привести в порядок паруса. Грот-мачта сломалась, и все три моряка, бывшие на шхуне, смыты с палубы; Розанов потерял всякую надежду и отдался на волю ветра и волн. Собрав последние силы, он привязал дочь к мачте, чтобы ее не смыло морем, сам же вцепился в канат, хотя пальцы его леденели.
В большом рыбацком селении наступило утро, и, когда рыбаки вышли на палубу своих катеров, они увидели на белом пространстве моря беспомощное судно.
«Верная гибель» — подумали они. Ведь у них нет спасательных судов, по крайней мере таких, которые могли бы бороться с таким штормом, как сегодня. Но, даже с таким приспособленным судном, вряд ли что можно сделать. Слишком уж страшно сегодня море…
Сальми зорко следил за шхуной. «Погибнет» — думал он, как другие. Он видел, что в бухте стоит большой пароход, совершавший рейсы во всякую погоду, но этот пароход не собирался выйти в море на помощь. И тут в душе Сальми вспыхнуло упрямое желание помочь во что бы то ни стало. Ему захотелось спасти шхуну, хотя бы ценой своего катера.
Он закричал:
— Я хочу выйти в море попытаться спасти шхуну. Кто со мной?
Непохоже, чтобы у кого-нибудь явилась охота сопутствовать Сальми. Все стояли неподвижно и не произносили ни слова. Наконец, один из матросов выкрикнул громко:
— Это безумие, шкипер Сальми!
— Я у тебя совета не просил, — резко оборвал его Сальми.
Никогда они не видали лица своего капитана таким жестким и угрожающим. Они иногда про себя называли его желторотым мальчишкой, но сегодня все почувствовали невольное уважение к нему. Этот сумеет постоять за себя. Но возражать и спорить с ним не имело смысла.
Но что это? Старик Мелькерсен отделился от всех и пошел к Сальми.
— Я достаточно стар и могу умереть… Все равно, где мне сложить кости, на земле или на море…
Старик как будто вырос, когда произносил эти слова.
За ним последовал Сейвог.
— Я никогда не был трусом, — сказал он. — А если не побоюсь смерти, стану, пожалуй, настоящим храбрецом…
Сегодня люди Сальми покажут, чего они действительно стоят. Ни Мелькерсен, не Сейвог не верили, что предприятие удастся. Но не могут же они, сложа руки, смотреть, как погибают люди на их глазах! Тем, которые не решались выйти в море, Сальми не сказал ни слова.
Возмущение вспыхнуло среди рыбаков, когда они узнали, что Сальми хочет выйти в море.
Большинство говорило, что он идет на верную гибель, что катеру его не завернуть за мол, — его разобьет вдребезги. «Филистеру» надо будет проскочить через высокий гребень волн, которые теснились в узком проходе у мола, а волны сейчас такие высокие, что им ничего не стоит разбить катер о мол.
Так говорили между собой рыбаки, когда «Филистер» двинулся из бухты. И говорили это опытные моряки. Некоторые кричали вслед Сальми:
— Ты рискуешь тремя человеческими жизнями, это легкомысленно!
Цахэус Сейвог разозлился и закричал им во всю глотку:
— Заботьтесь сами о себе и о своих драгоценных жизнях!
Сальми дал полный ход. Впереди шипела вода, а позади оставалась глубокая черная борозда. Сальми правил в узкий проход мола, где теснились огромные пенистые волны, преграждая вход белыми воротами. Сальми хорошо понимал, что пройти здесь — а это единственный путь в море — то же, что пойти на верную смерть. Только счастливый случай мог помочь ему проскользнуть в эти ворота смерти. Но он решил сделать то, на что никто другой не решился бы.
«Филистер» поднялся на одну из белых вершин. Сальми казалось, что катер поднимался до самого серого неба, тяжело нависшего над бухтой и морем. Вверху гребня, белого как мел, более высокого, чем мол, катер на мгновение остановился и дрогнул.
Сальми подумал: «Вот сейчас нас бросит на мол и разобьет!»
Внезапно водяная гора опустилась, катер скользнул в глубину, и свистящая белая пена погребла его.
«Теперь нам конец!» — подумал Сальми. Черная стена, мола была так близка, что на нее можно было плюнуть.
На этот раз опасность миновала, но тотчас же за этой волной поднялась другая, перегнала первую, выросла в высокую гору, выше всех прежних, и, подхватив «Филистер», отбросила его вперед. Так спасся катер из черной пасти мола, которая осталась позади.
Теперь Сальми стоял у рулевого колеса и чувствовал себя повелителем моря. Он не боялся его больше!
И «Филистер» стал качаться на гигантских волнах; он падал в белые пропасти, поднимался на высоты белых гребней. Было уже недалеко до большой шхуны. Ее гнало к «Филистеру». Иногда Сальми переставал ее видеть за брызгами пены. Через полчаса он подойдет к ней. Он оглянулся на палубу. Сейвог и Мелькерсен стояли у трапа в каюту и крепко держались за перила.
«Они промокли до костей, — подумал Сальми, — но они привыкли. В каждую бурю так бывает».
Как часто он сам стоял в бурю у рулевого колеса по колена в воде! Но сегодня он ничего не замечал — ни холода, ни того, что сам промок.
Теперь он увидел русскую шхуну совсем ясно. К мачте были привязаны люди. Сколько же времени они боролись с волнами?..
Сальми до такой степени был поглощен своей скачкой по волнам, что забыл о времени, — оно как бы перестала существовать.
«Да, а где же Мелькерсен?.. Вон он там делает какие-то нетерпеливые движения». — Сальми их не понимал. Затем старик стал подниматься на палубу, да, он шел на палубу! «Что старику понадобилось? Ему что-то надо от него?»
Он шел к его рубке. На минуту Сальми потерял старика из вида. Он обернулся к морю. Поднялась новая гряда волн, загрохотала по палубе и погребла ее. С палубы стекала белая, пенистая масса воды. А где же Мелькерсен? Он только что шел к рубке, теперь уже все кончено — он уже под водой! У Сальми остановилось сердце. Он выглянул из окошка, своей рубки и увидел, что старик плыл в воде, которая лилась с палубы. Он разводил руками, ища, за что бы удержаться, но ничего не находил. Море подхватило его, отнесло в кипящее пространство и похоронило.
Прежде чем старик пошел ко дну, Сальми еще раз видел, как он протянул из волн руку. Старик как будто грозил кулаком беспощадному небу…
Сальми не мог поверить, что Мелькерсен погиб. Его разум как бы затемнился.
Наконец он понял и долго смотрел туда, где исчез старик. Ему казалось, что он слышал сквозь рев бури голос, зовущий на помощь…
Новый напор воды, ударивший о палубу, оборвал ход бессвязных мыслей Сальми. Он судорожно налег обеими руками на колесо, так что кисти его рук побелели. Теперь он спасет русскую шхуну! Катер его совсем уже близко от нее. Сейвог стоял внизу и размахивал руками. Сальми понял, что Сейвог хочет сказать знаками, чтоб он подошел возможно ближе к шхуне, чтобы можно было бросить трос[4]). Он ясно видел привязанных к мачте людей: пожилого мужчину и молодую девушку. Человек махал руками катеру, делал знаки. Это, верно, означает, что он готов поймать трос. Сальми направил «Филистера» к русской шхуне вплотную, так что она, как риф в море, встала перед катером и загородила его от волн. Когда нос «Филистера» почти коснулся шхуны, Сейвог бросил трос. Он бросил так хорошо, что трос упал к подножью мачты, к которой привязал себя русский шкипер; это было сделано мастерски.
Русский шкипер схватил трос и закрепил его оледенелыми пальцами. Затем пополз на коленях через палубу и прикрепил трос к бугшприту[5]). Тут силы оставили его, и он грохнулся безжизненной массой. Но шхуна его следовала в кильватере за «Филистером». Трос, натянутый, как струна, от одного судна к другому, громко гудел и пел.
Сальми направился к берегу, таща на буксире разбитую шхуну. Люди стояли на палубах катеров и следили за происходившей драмой. Большинство из них продолжало думать, что поступок Сальми — безумие. Их трупы еще сегодня ночью прибьет к берегу. Только капитан большого парохода держался другого мнения. Он сказал:
— Этот Сальми — прирожденный моряк. Его спасение русской шхуны — тончайший маневр, какой я когда-либо видел. Худшее позади него… Теперь, когда он взял шхуну на буксир, он, конечно, вернется…
Сальми стоял в своей рубке, стиснув зубы. Море — одна сплошная меловая равнина. Огромные горы с белыми верхушками опрокидывались с грохотом на катер, рассыпались в брызги и опять выстраивались в великолепные белые громады…
Поделиться книгой: