Морган ускользает

– Не понимаю я вас, – сказала Эмили. (Это можно было предвидеть. Она ничего скрывать не стала бы – женщина без штор, как ее окна.) – Чего вы от нас хотите? На что нацелились? Почему преследуете нас столько месяцев, прячетесь в дверях, выглядываете из-за углов?

– О? Вы заметили? – От смущения Морган споткнулся и ухватился за перила.

– Могли бы просто подойти к нам, как делают нормальные люди, и поздороваться.

– Да, но я был так… Я хотел, чтобы представление о вас складывалось у меня постепенно. И предпочитал, ну, почти предпочитал наблюдать за вами издали, понимаете? Собственная моя семья – это что-то невозможное. Там все так запутанно, так скучно.

Морган остановился в середине последнего лестничного марша.

– Вы, полагаю, думаете, что моя жизнь романтична, – сказал он. – Врач в большом городе! Спасает жизни. Но по большей части это нудный, однообразный труд. Я работаю в далеком от центра районе, пациенты у меня из низов. Мой кабинет дважды грабили наркоманы, искали дурь, и один раз прямо при мне. Они привязали мою секретаршу к стулу поясом от плаща, заставили меня выдвинуть все ящики моего стола. Переживание не из приятных. Я стоял там, копался в упаковках деконгестантов, средств от насморка, детских носовых капель… Я не из храбрецов. Отдал им все, что у меня было. Я рассказываю об этом, чтобы вы, Эмили, Леон, поняли, как я живу…

Морган сбился с дыхания. И чувствовал, что в голове его разрастается какое-то белое пятно, как будто он забрался на непривычную для него высоту.

– Вот послушайте, что произошло прошлым летом, – сказал он. – Я получил пациента, которого порезали ножом. Порезали перед баром в Феллс-Пойнте, с кем-то он женщину не поделил. Его притащили ко мне среди ночи, я уже спал. Такая уж у меня практика и такие пациенты. И ни телефонной службы, ни квартиры в Оушен-Сити, чтобы укрываться на выходные… Ну ладно. У него был длинный неглубокий порез на левом боку, от грудной клетки до тазовой кости, хорошо хоть сердце не пострадало. Я уложил его на стол в моем кабинете, стал накладывать швы. На это ушел час с четвертью – работа, сами понимаете, утомительная. А когда я затягивал последний узелок – бам! Дверь распахивается. Входит тот, кто его порезал. Выхватывает нож и распарывает его справа, от грудной клетки до тазовой кости. Опять игла, опять нить. И еще час с четвертью.

Леон неожиданно фыркнул, но Эмили просто подтолкнула Моргана вперед. Он снова начал спускаться, тяжело, как старый ревматик, припадая к перилам. И продолжил:

– Люди лезут ко мне с головными болями, простудами, подбитым глазом… с тем, что проходит само собой. Человек с сидячей работой – скажем, таксист – весь уик-энд переставляет мебель, а в ночь с воскресенья на понедельник вытаскивает меня из постели. «Док, у меня жутко болит спина. Как по-вашему, это не диск? Не смещение? Операция не понадобится?» И ради этого я учился на медицинском факультете!

– Ну вот. – Они дошли до парадной двери, Эмили толчком отворила ее и, придерживая рукой, сказала Моргану: – Всего хорошего.

За ее спиной натужно, словно стараясь смягчить оскорбление, улыбался Леон. Морган сжал ладонь Эмили и даже испугался, такой она оказалась легкой и сухой.

– Сводить со мной знакомство вам нисколько не хочется, верно? – спросил он.

– Верно, – ответила Эмили.

– Угу. А почему так?

– Мне не нравятся ваши попытки пролезть в нашу жизнь. Они мне отвратительны! И не нравится, когда за мной шпионят.

– Эмили, – сказал Леон.

– Нет-нет, – сказал ему Морган. – Все правильно. Я понимаю.

Он оглянулся на свою запыленную, приземистую машину. Чувств он не испытывал никаких. Его словно выскоблили изнутри.

– А может, вам стоит познакомиться с моей женой? – не без некоторого усилия произнес он. – Не хотите встретиться с Бонни? Я о ней не рассказывал? Или вам мои дети могут понравиться. У меня очень милые дети, вполне нормальные, вполне обычные, они, похоже, сами решили быть обычными… Две дочери заканчивают школу. Одна уже выросла, работает секретаршей, а четверо учатся в колледжах, кто где. Бо́льшую часть года они отсутствуют. Мы о них почти и не слышим. Но так уж устроена жизнь, верно? Вам это любой родитель скажет. Как видите, я человек семейный. Это может помочь? Нет, насколько я понимаю, не может.

Тут он обнаружил, что все еще сжимает ладонь Эмили, и отпустил ее.

– Старшая девочка вышла замуж, – сказал он. – А я вовсе не врач. Работаю в хозяйственном магазине.

– Что? – опешила Эмили.

– Директор «Хозяйственного магазина Каллена».

– Но… ведь вы принимали нашу дочь!

– А, ну что же, – ответил он, – недаром же я присутствовал при рождении трех своих.

Он похлопал себя по карманам, отыскивая сигареты, однако, найдя пачку, просто стоял, держа ее в руке и глядя в их ошеломленные лица.

– А эту историю с порезами я в газете вычитал. В общем, про себя я вам наврал. Собственно говоря, я это часто делаю. Часто ловлю себя на том, что пытаюсь создать ложное впечатление о себе. Не намеренно, поймите. Мне временами кажется, что люди словно сговариваются со мной об этом, подталкивают меня. Помните, тогда, во время спектакля, вам понадобился врач – и никто из зала не вышел. Наступило долгое, долгое молчание. И как-то подбодрить вас, довезти до больницы, казалось так естественно. Я и не подозревал, что мне действительно придется принимать роды. Происходившее просто… вытолкнуло меня, фигурально выражаясь, в первый ряд.

Ему хотелось, чтобы они что-то сказали. Но они только глядели на него во все глаза. Между тем по ступенькам крыльца поднялась девушка в старомодном платье и поздоровалась: «Привет, Эмили, Леон», но те на нее даже не посмотрели, не отступили в сторону, когда она проскользнула мимо них в еще открытую дверь.

– Прошу вас. Это же не только моя вина, – опять заговорил Морган. – Почему люди с такой готовностью верят мне? Вот объясните. И знаете, что меня угнетает? Они верят гораздо быстрее, если я говорю что-то разрушающее их иллюзии. Я могу, например, сказать, что жизнь кинозвезды не так сладка, как они думают. Свет юпитеров до того горяч, что у меня тает грим, и воротники моих рубашек покрыты изнутри серовато-розовыми пятнами, которые доводят мою жену до исступления: их ни «Клорокс» не берет, ни «Уиск», хотя отчасти она эту проблему решила, нашла предохранительное средство. Она знаете что делает? Перед тем как я надену рубашку, натирает ее воротник куском белого банного мыла. Да, это помогает, и, должен заметить, неплохо.

– Спятить можно, – сказал Леон.

– Верно, – согласился Морган.

– По-моему, вы и спятили!

Однако Эмили возразила:

– Ну не знаю. Мне кажется, я его понимаю.

Мужчины повернулись к ней.

– Понимаешь? – спросил Леон.

– Просто он… ему необходимо иногда выбираться из своей жизни, – пояснила она.

Морган вздохнул – длинно, прерывисто – и опустился на ступеньку крыльца.

– Моя старшая дочь выходит замуж, – сказал он. – Можно я посижу здесь с вами и выкурю сигарету?

1973

1

Газетный заголовок гласил: «Возрождение ремесел в Балтиморе? Фестиваль открывается 2 июня». Статью сопровождала картинка: Генри Прескотт по щиколотки в стружках вырезает одну из своих деревянных уток. Была там и фотография Леона Мередита с куклой в руках, женой пообок и дочерью у ног. Сумрачный, красивый, худой мужчина с резкими морщинами у краев рта. Уже далеко не юноша. Фотография окончательно убедила в этом Эмили. Отодвинув оставшиеся после завтрака тарелки, она расстелила газету по кухонному столу и, опершись о нее локтями, внимательно изучила снимок. Зернистая газетная печать подчеркивала драматичность облика Леона – сплошные впадины и плоскости. Эмили выглядела рядом с ним почти бесцветной. Даже Гина и та казалась невыразительной.

«Основная идея, – цитировала Леона статья, – это импровизация. Мы разыгрываем спектакль мгновение за мгновением. Приспосабливаемся к нему, продвигаясь вперед. Поймите, я говорю о пьесе, не о куклах. Кукол делает моя жена. Согласно установившимся стандартам. Они не импровизируются».

Так-то оно так, но лишь до определенной точки. У Эмили имелись вырезанные из оберточной бумаги шаблонные очертания кукол, однако очертания имели значение наименьшее. Важнее всего были лица, ямочки и выпуклости, из которых складывались их выражения, имевшие свойство приобретать индивидуальность, как бы аккуратно ни вела Эмили ткань под иглой швейной машинки. Да, безусловно, куклы тоже импровизировались. Ей следовало сказать об этом журналисту, который брал у них интервью, – вообще как-то настоять на своей точке зрения.

«Для голов используется та или иная набивка, потом они прошиваются. Моя жена чем-то их пропитывает. У нее свои рецепты, свои методы работы. Иногда она позволяет мне помочь с декорациями, но в целом настаивает на том, чтобы делать кукол только своими руками».

Эмили свернула газету, отложила ее. Прошла по коридору в тыльную комнату, теперь та принадлежала Гине. Швейную машинку и муслиновые чехлы перенесли в комнату Леона и Эмили. Добра у Гины прибавилось, в одном углу оно уже не умещалось. Ее незастеленная кровать была завалена плюшевыми зверушками, книгами, одеждой; у окна сидел в кресле-качалке превосходивший Гину размерами игрушечный пес Снупи – подарок бабушки и дедушки Мередитов на ее шестилетие. Эмили считала нелепым дарить ребенку такую большую, главное – такую дорогую вещь. И о чем они только думали? «Да ладно, – говорил ей Леон, – такие уж они люди. Ты же их знаешь».

Гина сидела под кроватью. Она вылезла, встрепанная, держа в руке ботиночек.

– Ты еще не готова? – спросил Эмили. – Пора идти.

– Я ботинок искала.

Эмили отобрала у нее ботинок, развязала его шнурок.

– Так, послушай, Гина. Мы сегодня выступаем за городом, уедем до твоего возвращения. Когда вас отпустят из школы, пойдешь домой с девочками Бергер и будешь ждать нас в магазине. Миссис Эппл пообещала присмотреть за тобой.

– Почему я не могу остаться дома и поехать с вами?

– Скоро лето, – сказала Эмили, – а летом ты все время будешь дома.

Она натянула ботинок на ногу Гины, завязала шнурок. Носки девочки уже смялись, перепачкались и сползли ниже лодыжек. На блузке сидело яичное пятно. Эмили знала детей вроде Гины, когда сама была маленькой. Экстравагантно чумазых, в измятой и оттого почему-то привлекательной одежде. Она всегда полагала, что винить в этом следует их матерей, но теперь поумнела. Всего полчаса назад она постаралась одеть Гину словно с иголочки. Эмили сняла с волос дочери, пышных, с густыми, как у Леона, прядями, катышек пыли и сказала:

– Пойдем, а то опоздаешь.

И, повесив на плечо сумочку, вышла с Гиной из квартиры, постаравшись щелкнуть замком как можно тише: Леон еще спал. Они спустились по лестнице, над которой витали запахи завтраков – подгоревшего бекона, копченой селедки. Миновали дверь магазина, за которой было еще темно, вышли на улицу. Теплое солнечное утро. Город казался только что умытым, вдалеке поднимались в дымке золотистые здания, женщины в весенних платьях мели свои крылечки, зеленый плющ выплескивался из окон заброшенного дома. Гина, вцепившись в руку Эмили, подпрыгивала и пела:

Мисс Люси мыла сынаВодица горячаИ чуть не утопилаНамылив сгоряча…

Эмили поздоровалась с миссис Эллери, которая вытряхивала пыль из тряпки, затем со слепым стариком, дочь которого – нет, скорее все же внучка – каждый погожий день усаживала его на веранде, заворачивая ноги старца в сероватое одеяло. «Хорошая погода», – сказала Эмили, и он покивал, повернув казавшиеся запечатанными веки к солнцу – совсем как выставленный на подоконник цветок. На втором углу она подождала двух девочек Бергер. Элен Бергер вытолкнула их за дверь – маленьких, веснушчатых, рыжих, одетых в клетчатые платья. Они унеслись с Гиной вперед, и на следующем перекрестке Эмили пришлось окликнуть их: «Стойте! Подождите!» Задыхаясь, она подбежала к ним, стоявшим, кренясь и покачиваясь, на самом краешке тротуара, протянула руки. Младшая девочка Бергер взялась за одну, Гина за другую. Ладонь маленькой Бергер состояла как будто из одних косточек, и Эмили почувствовала прилив любви к теплым, пухленьким, с чуть липкими складками пальцам Гины. Она перешла улицу, словно окутанная детьми, и отпустила их. Они, вразнобой подпрыгивая, снова умчались вперед.

Зовет она скорееВрачиху и врачаЗовет красотку ледиВодица горяча…

Эмили ощутила рядом чье-то присутствие, знакомое, и, оглянувшись, увидела нагонявшего ее скорым шагом Моргана Гауэра. Он приподнял ободранную зеленую армейскую каску и улыбнулся.

– Морган, – сказала она. – Вы что это вышли в такую рань?

– Проснулся в пять и не смог заснуть, – ответил он. – Слишком все перебаламутилось в моем доме.

В доме Моргана всегда было все перебаламучено. Эмили ни разу там не была, но представляла себе этот дом как понемногу разбухающий ящик, в котором вечно что-то бурлит, – кровлю того и гляди снесет, да и сам он вот-вот треснет по швам.

– Что на этот раз? – спросила она.

– Бриндл. Моя сестра. Вернулся ее возлюбленный.

Эмили не знала, что у его сестры имелся возлюбленный. Она ладонью прикрыла глаза от солнца и крикнула:

– Дети! Подождите меня! – А потом спросила: – Гипс с ноги Кэйт еще не сняли?

– С чьей? А, да. Да, это все уже… но, видите ли, вчера около семи вечера, под самый конец ужина, в дверь позвонили, и Бонни сказала: «Бриндл, сходи посмотри, кто там, ладно?» – потому что Бриндл сидела ближе всех к двери, ну, Бриндл встала и…

Они подошли к перекрестку. Эмили протянула руки, дети окружили ее, Моргану пришлось отступить на шаг. Перейдя улицу, Эмили оглянулась – Морган извлекал свою каску из сточной канавы. Он печально протер ее рукавом и вернул на голову. Каска хорошо сочеталась с его пятнистой камуфляжной курткой и мятыми, оливково-желтыми «джунглевыми» штанами. «Он всегда одевается так, словно готовится к катастрофе, которая почти наверняка не случится», – подумала Эмили.

– Это официально одобренные, с гарантией защищающие от змей ботинки, – сообщил он, подойдя и приподняв напоказ зеленую ногу. – Я их в «Саннис Сюрплюс» купил.

– Очень хорошие, – сказала она. – Дети! Помедленнее, пожалуйста.

– Откуда у вас взялись две эти девочки? – спросил Морган. – По-моему, я их раньше не видел.

– Мы подменяем друг друга с их матерью. Сегодня она поведет Гину домой, у меня спектакль.

– Все так неупорядоченно, – пожаловался Морган. – Я прихожу к вам за тишиной и покоем и не нахожу никакого порядка. Та же Гина – она даже не поздоровалась со мной.

– Еще поздоровается, вы же знаете, она вас любит. Просто сейчас она с подругами.

– Мне больше нравится, когда вас двое и Гина идет между вами, одна. А где Леон? Почему его нет?

– Спит. Он вчера припозднился, пытался получить роль в пьесе.

– И тут беспорядок, – мрачно заявил Морган.

Он остановился, осмотрел свою куртку. Залез во внутренний карман и вытащил пачку сигарет.

– Итак, Бриндл идет к двери, – вернулся он к своему рассказу, – и ничего. Тишина. Ну, мы подумали, может быть, она убрела куда-нибудь, забыла, куда шла. Сбилась с пути, так сказать. Вы же знаете Бриндл. Вернее, знаете, какая она: вечно в халате, вечно в хандре. Спросишь у нее: «Как прошел день?» – а она отвечает: «День?» Притворяется, будто дня и не заметила. «Иди узнай, что с ней, – говорит мне Бонни. – Это же твоя сестра, посмотри, чем она там занимается». Ну-с, я встаю из-за стола, отправляюсь на поиски, и вот она, в прихожей, – целуется с совершенно незнакомым мне мужчиной. Этакий долгий, крепкий, самозабвенный поцелуй, как в кино. И что мне делать, я не понимаю. Прервать их – вроде бы грубость получится, а если я повернусь и уйду, они непременно услышат скрип половиц, поэтому я просто стоял на месте, прочищая ниткой зубы, а эта парочка продолжала лобзаться. Крепкий мужичок с прилизанными волосами и Бриндл в своем халате. Наконец я спрашиваю: «Вам здесь что-нибудь нужно?» Тут они отлипли друг от друга и Бриндл сказала: «Это Роберт Робертс, любовь моего детства. Ты не узнаешь его?»

– Дети! – позвала Эмили. Они дошли до нового перекрестка. Эмили побежала вперед, чтобы взять их за руки. Морган последовал за ней, бормоча что-то.

– Я всю жизнь его знал, конечно (вот на что смахивало его бормотание), еще когда он под стол пешком ходил, заскакивал к нам, чтобы поиграть с Бриндл на улице в бейсбол. Называл ее идиоткой, тупицей и дурой – добродушно, как это водится у влюбленных детей…

Показалась школа, мрачное здание, окруженное потрескавшейся бетонной площадкой, где кишели плоховато одетые дети. Эмили наклонилась, чтобы поцеловать на прощанье Гину.

– Приятного дня, лапа, – сказала она.

А Морган добавил:

– А как же старик Морган? Дядю Моргана никто целовать не будет?

И тоже наклонился, и Гина чмокнула его в щеку.

– Приходи после школы, помоги мне еще раз с йо-йо, – попросила она.

– Хорошо, дорогуша.

– Обещаешь?

– Конечно. Разве я тебя когда-нибудь подводил?

Она убежала, Морган стоял, глядя ей вслед, улыбаясь и стряхивая сигаретный пепел себе на ботинки.

– О да. О да, – сказал он. – Какая она милая, верно? Хорошо бы она больше и не росла.

– Терпеть не могу эту школу, – сказала Эмили.

– Почему? Что в ней плохого?

– Она так переполнена, в классах слишком много детей, и я даже не уверена, что отпускать сюда Гину одну не опасно. Я бы хотела отдать ее в частную школу. Родители Леона предлагали оплатить это, но не знаю, получится ли. Надо придумать, как уговорить Леона.

– Нет-нет, оставьте ее здесь. Не отрекайтесь от ваших принципов, – попросил Морган, взял ее за локоть и развернул в сторону дома. – Вот уж не думал, что вы захотите послать вашу дочь в частную школу.

– Это почему же? И что за принципы? – поинтересовалась Эмили. – Вы-то своих посылали.

– Не я, Бонни, – ответил Морган. – У нее есть на это деньги. Мы их никогда не видим, никогда не покупаем на них ничего упоительного, однако они есть, все отлично, и тратятся на то, что не бросается в глаза, – на новую черепицу, на образование детей. Ее деньги так благонравны! Я-то предпочел бы школу бесплатную. Будьте уверены. Вы же не станете таскать ее в какую-нибудь дальнюю даль, договариваться с другими родителями о поочередной доставке детей…