Морган ускользает

Тут уж Бонни подняла на него взгляд:

– Но ведь ты все равно любишь девочек? Нельзя же разлюбить человека только потому, что он стал больше.

– Конечно, люблю.

– Однако не как прежде. По-моему, ты зациклен на внешности, я хочу сказать, на первом впечатлении, какое у тебя складывается о человеке. – Бонни щелкнула шариковой ручкой. – А кроме того, к чему забегать вперед? Не все же они выросли. Молли и Кэйт еще в школу ходят.

– Нет-нет, они скончались, как ни посмотри. Каждый вечер проводят вне дома, а куда уходят, чем там занимаются… их больше нет. – Он вдруг повеселел и разулыбался: – Ага, ну вот! Наконец-то одни, куколка моя!

Впрочем, и эта роль требовала слишком больших усилий. Подавленный, он подошел к плите, прикурил от горелки.

– Дом кажется таким дьявольски большим, нам следовало бы завести пылесос на собственном ходу.

– Тебе всегда хотелось иметь побольше кладовок, – напомнила Бонни.

– Девочки бросают на нас своих хомячков и разбегаются.

– Морган. Сегодня нас сидело за обеденным столом девять человек, считая твою маму и Бриндл. Когда я была маленькой, мы, если у нас усаживалось за стол девять человек, посылали в город за Мэтти Идой, чтобы она помогла нашей прислуге.

– Что нам следует сделать, так это съехать отсюда, – объявил Морган. – Мы могли бы подыскать себе загородный дом, а возможно, и попробовать жить с земли.

Он представил себя в сабо, в крестьянском комбинезоне из грубой синей ткани. Дом был бы однокомнатным, с огромным каменным очагом, плетеным ковром, тахтой под сотканным вручную покрывалом. В середине тахты вдруг запрыгала невесть откуда взявшаяся Эми в голландском чепце. Он поморщился и сказал:

– Уйду пораньше на покой. В сорок пять чувствуешь себя более старым, чем я предполагал. Уйду, и мы немного поживем для себя. Чем плохо?

– Послушай, не начинай ты строить еще один безумный план, – попросила Бонни. – На покой – да ты же загнешься от скуки. Почувствуешь себя бесполезным.

– Бесполезным? – повторил Морган. И помрачнел.

Но Бонни, уже осененная новой мыслью, примолкла, задумчиво постукивая себя карандашом по зубам. А потом спросила:

– Морган, как по-твоему, в наше время мать невесты все еще обязана давать ей наставления?

– Ммм?

– Я хочу знать, ожидается от меня, что я поговорю с Эми о сексе, или не ожидается?

– Бонни, тебе обязательно называть это сексом?

– А как его еще называть?

– Ну…

– Секс он и есть секс, ведь так?

– Да, но… не знаю…

– Нет, ты скажи, секс это или не секс?

– Перестань на меня наскакивать, Бонни, ладно?

– Так или иначе, – сказала она, возвращаясь к списку, – в наше время она наверняка рассмеялась бы мне в лицо.

Морган потер двумя пальцами лоб. На самом деле, вдруг пришло ему в голову, будь Бонни более серьезной, более ответственной, нынешние потрясения, глядишь, и обошли бы их стороной. Или, по крайней мере, отсрочились. Ему казалось, что она позволяет детям утекать сквозь пальцы, и причина тут была в свойственной только ей небрежной, беспорядочной, неосновательной манере поведения. Он вспомнил, как однажды, сопровождая шестиклассницу Кэйт с подругами на экскурсию в Вашингтон, она потеряла всю восьмерку своих подопечных в музее Смитсоновского института. Потом их нашли среди витрин, в которых были выставлены дикари, – детишки записывали рецепты изготовления высушенных человеческих голов. На ежегодный школьный пикник матерей-дочерей, куда все приходили с картофельным салатом и лимонадом, Бонни принесла пакет бигмаков и термос с шабли. Да, а как сокрушительно она воздействовала на любые механизмы? Ей стоило только сесть за руль – и машина тут же начинала распадаться: загорались предупредительные огоньки, из радиатора валил пар, глушитель отваливался, колесные колпаки укатывались во все стороны, лязгая по сточным решеткам и проваливаясь в ливневые коллекторы. Она всего один раз поворачивала направо – и указатель поворота отказывал навсегда. Чего же удивляться, что он проводил половину уик-эндов в гараже, лежа на спине! И все эти качества она передала девочкам. Во время первого данного им Эми урока вождения стекло левого переднего окна ушло в дверцу и вытянуть его оттуда никакими силами не удалось. Пришлось отдать машину в ремонт.

А еще сестра, которая с самого Рождества так из своего халата и не вылезла. Халат обвисал на ней, как лепесток старой орхидеи, увядший, прожилистый, издающий тяжелый запах. И у матери память все слабеет, хотя попробуй намекнуть ей на это, тут же разгневается. За ужином мать, чтобы доказать остроту своей памяти, кусками цитирует «Гайавату» или «Рубайят». «Приди, наполни чашу до краев!..» – вдруг ни с того ни с сего начинает она и стукает вилкой по своему стакану, а Бриндл говорит: «О господи, только не это», и все стонут и сбиваются в раздельные, беспорядочные кучки.

«Бесполезным»? Жизнь, которую он здесь ведет, – это труд настолько тяжелый, что уйди он завтра на пенсию, у него даже надежды ощутить себя бесполезным и то не появится.

2

Эми стояла на верхней ступеньке лестницы, вся в белом, с розами в руках. Коридорное окно за ее спиной освещало длинную тонкую юбку. Под лестницей дочь ожидал, положив ладонь на витую балясину, Морган. В новом цилиндре и черном костюме из «Второго шанса» (цилиндр наделал немного шума, однако Морган его отстоял). Бороду он подстриг. На носу его сидели очки в золотой оправе (с простыми стеклами). Он ощущал себя Авраамом Линкольном.

Один из недостатков Моргана был таким: официальные, торжественные сборища – свадьбы, похороны – никогда его по-настоящему не трогали. Просто не задевали душу. Половину этой ночи он пролежал без сна, оплакивая дочь, но сейчас, перед самым началом церемонии, его занимали только розы Эми. Он ясно слышал, как одна из подружек невесты говорила ей, что розы следует держать низко и даже, сказала она, в опущенной руке, потому что если Эми занервничает, то машинально поднимет их повыше. И вот пожалуйста – еще и музыка не заиграла, а она уже прижала букет к груди. Моргана расположение роз не волновало, ни малейшей разницы он тут не видел, ему хотелось понять, почему люди, нервничая, поднимают руки. Может быть, это как-то связано с попыткой защитить сердце? Морган проделал эксперимент: сначала сжал опущенные руки, потом приподнятые. Ни первое, ни второе не показалось ему более успокоительным. Сцепив их под самой бородой, он замурлыкал исполняемый при крещении ритмичный псалом и плавно заскользил по передней. «Папа!» – прошипела Эми. Морган уронил руки и торопливо вернулся к балясине.

Кэйт опустила иглу на пластинку. Заиграл – с середины такта – свадебный марш. В гостиной все стихли, Морган слышал только поскрипывание взятых напрокат стульев. Он поднял голову к Эми, отважно улыбнулся, его очки поймали свет и отбросили на ее лицо два белых кружка. Скользя ладонью по перилам, Эми, невесомая, как листок, спускалась, ставя остроносые атласные туфельки точно в середину каждой ступени. Под длинным подолом юбки исчезали латунные прутья, прижимавшие к лестнице персидский ковер. Вчера утром Бонни закрасила красным маркером потертости ковра, а после прошлась коричневым по трещинкам кожаного кресла. (Иногда Моргану казалось, что он живет в одном из тех разрисованных цветными мелками бумажных домов, что так любили склеивать близнецы.) Эми, спустившись в переднюю, взяла его под руку. Бедняжка немного дрожала. Он повел ее в гостиную по самодельному нефу.

Повел на тот самый волокнистый ковер, по которому часами прохаживался с ней новорожденной. Укладывал ее головку себе на плечо и вышагивал по ковру вперед-назад, бормоча колыбельные. Воспоминание ничего в его душе не всколыхнуло. То был просто один из слоев, нижний, этой многослойной комнаты. Он подвел Эми к священнику Бонни, которого не любил (он вообще не любил священников). Эми отпустила его руку и встала рядом с этим, как его, с Джимом. Морган отшагнул назад и замер, расставив ноги, сцепив за спиной ладони и немного раскачиваясь под звучавшую в его голове колыбельную.

– Кто отдает эту женщину в жены?

Услышав, как прозвенел в тишине вопрос священника, Морган заподозрил, что он уже задавался, но остался им незамеченным. Похоже, какую-то часть службы он пропустил мимо ушей.

– Ее мать и я, – сказал он, хотя куда точнее было бы: «Ее мать». Он развернулся и сел рядом с Бонни, которая выглядела в синем платье с глубоким декольте прекрасной и спокойной, хоть платье все время соскальзывало то с одного, то с другого плеча. Она накрыла ладонью его ладонь. Моргану бросилась в глаза свисавшая с потолка серая ниточка паутины.

Джим надел кольцо на палец Эми. Эми надела кольцо на палец Джима. Они поцеловались. А у Моргана созрел план: он поселится с ними в их новой квартире. Они же ничего не умеют, ничегошеньки. Переломают за неделю всю кухонную технику, это как пить дать, и от всего их домашнего хозяйства одна рухлядь останется, а тут Морган – он и починит что надо, и совет хороший даст. Он у них будет за старика, настоящего обездоленного старика без зубов, без работы, без жены, без семьи. В каких-то мелочах он будет беспомощным, и Эми почувствует необходимость заботиться о нем. Придет к ней, например, в рубашке без пуговиц и попросит их пришить. Скажет, что сам-то понятия не имеет, как с этим управиться. На деле пуговицы Морган пришивал отличнейшим образом. На деле он пришивал не только свои, но и Боннины, и девочек, латал их джинсы, подстрачивал юбки, поскольку из Бонни портниха была никакая. И Эми это знала. Как знала, что он не беззубый старик, и жена у него есть, и семья. Одна из бед отцовства состоит в том, что дети слишком хорошо тебя узнают. Ты не можешь даже самую малость перетасовать известные им факты. Дети невозмутимо смотрят в твои глаза, они всегда наблюдательны, критичны, всегда готовы тебя осудить. И способны назвать так много случаев, в которых ты был навсегда и непоправимо неправ.

3

Что касается еды, тут им удалось прийти к компромиссу. Бонни заказала в гастрономе несколько подносов, Морган подобрал кое-какие сыры и крекеры, и этим утром девочки соединили одно с другим. Он огорчился, обнаружив, что в магазинах сниженных цен изысканных сыров не продают. «Знаете, сколько стоят эти штуки?» – спросил он у жениховского отца, как раз протянувшего руку к крекеру, намазанному чем-то в синих прожилках. И пошел через двор – посмотреть, как там камамбер. Камамбер обступили трое детей – возможно, племянников Джима.

– А этот конюшней пахнет, – говорил самый маленький.

– Клеткой хомяка.

– Он пахнет, как… слоновник в зоопарке!

Погода все-таки выдалась ясная. Теплый желтовато-зеленый день, у гаража расцвели нарциссы. Позаимствованная у дяди Олли улыбчивая мулатка-горничная несла через двор поднос с напитками, осторожно обходя перекопанные участки земли, на которых еще не принялись высеянные по весне семена. Новобрачная стояла, попивая шампанское и слушая пожилого господина, которого Морган отродясь не видел. Другие его дочери, ставшие в нарядных одеждах на удивление простоватыми, разносили бутерброды и маленькие закусочки с торчавшими из них зубочистками; мать Моргана рассказывала матери жениха, почему она живет на третьем этаже.

– Сначала я поселилась на втором, – говорила она, – но из-за козла перебралась повыше.

– Понимаю, – отвечала, поглаживая свои жемчуга, миссис Мерфи.

– Он, конечно, был ручной, но беда в том, что я единственная в этой семье читаю «Таймс». Собственно, я на него подписываюсь. И так уж совпало, что козлика приучали справлять нужду как раз на «Таймс». То есть как только он… я хочу сказать, если ему приспичивало, единственное, на чем он был готов… на расстеленном по полу журнале «Таймс». Я думаю, он красную рамочку узнавал. И понимаете, стоило мне хоть на секунду отложить журнал – и готово, прибегает это животное и просто… ну… просто…

– Поливает его мочой, – подсказал Морган. – А она еще не все прочитать успела – такая незадача.

– О да! – согласилась миссис Мерфи. И отпила из бокала.

Под боком у Моргана в старом плетеном кресле сидел спиной к нему неизвестный мужчина. По-видимому, кто-то из гостей жениха. Поперек лысинки на его макушке были зачесаны жидкие пряди волос. Мужчина поднял к губам стаканчик. Морган увидел массивный перстень с печаткой.

– Билли? – Морган обогнул кресло. Боже милостивый, действительно Билли, брат Бонни.

– Хорошая свадьба, Морган, – сказал Билли. – Я, как ты знаешь, на многих побывал – главным образом, на своих. Я по свадьбам специалист.

Он засмеялся. Голос его звучал буднично, однако для Моргана то была неуместная, жутковатая будничность, с какой иногда сталкиваешься во сне. Откуда здесь взялся Билли? Что происходит? В последний раз Морган видел его бог знает когда. Он сказал:

– А я и не узнал тебя сзади, Билли.

– Правда? – невозмутимо ответил Билли. – Ладно, а как насчет спереди?

Спереди он остался каким и был всегда – моложавым, с высоким округлым лбом и ослепительно синими глазами. Но нет, встретив Билли на улице, разве ты не принял бы его за обычного лысеющего бизнесмена? Только тот, кто знал Билли так давно, как Морган, еще мог различить костяк его оплывшего лица. Морган смотрел на него, растерянно моргая. Билли выглядел то пожилым незнакомцем, то привыкшим жить на широкую ногу братишкой Бонни, то снова пожилым – как те «волшебные картинки», которые полностью меняются, когда смотришь на них с разных сторон.

– Ну как? – спросил Билли.

– Выпей шампанского, что же ты? – предложил Морган.

– Нет, спасибо, буду уж скотча держаться.

– Ну тогда сыру возьми. Он очень дорогой.

– За доброго старину Моргана, – сказал, поднимая стаканчик, Билли. – За доброго прижимистого старину Моргана, так?

Морган побрел дальше. Он искал кого-нибудь, с кем можно поговорить, однако никого подходящего среди гостей не видел. Все они были до того благовоспитанными, с такими мелодичными голосами, все попивали шампанское, дамы переступали осторожно, следя, чтобы их высокие каблуки не ушли в землю. В сущности, кто здесь был другом Моргана? Он остановился, огляделся. Никто. Это все друзья Бонни, или Эми, или жениха. Мимо него проскочила одна из близняшек – Сьюзен, вся в шифоне. Ее раскрасневшееся, серьезное лицо и запотевшие очки напомнили Моргану, что уж его-то дочери связаны с ним кое-каким родством.

– Сью! – крикнул он.

Но она лишь отмахнулась:

– Я не Сью, я Кэрол.

Ну конечно, Кэрол. А ведь он этой ошибки уже несколько лет не совершал. Морган снова пошел, покачивая головой, вперед. Под кизилом стояли трое дядюшек в серых костюмах, беседуя, как на заседании какого-нибудь комитета.

– Нет, я от моего погреба избавляюсь, пора уже, – говорил один из них. – Допиваю, что в нем осталось. Мне как-никак семьдесят четыре года. В июне стукнет семьдесят пять. Не так давно приценивался я к ящику вина, и мне посоветовали старить его восемь лет. Я уж было ответил: «Годится». А потом подумал: «Да куда там». Очень странное чувство. Совершенно непривычное. В общем, я сказал: «Нет, это, пожалуй, не для меня. Но все равно спасибо».

Дойдя до прогала в зеленой изгороди, Морган скользнул в него. И оказался на тротуаре, совсем рядом с улицей, оживленной и шумной в предвечерние часы самой обычной субботы. У бордюра стояла его машина. Он открыл дверцу, забрался внутрь. Посидел немного, вытирая влажные ладони о колени. Солнце припекало сквозь окно, и в конце концов Морган опустил стекло, поискал по карманам ключи и включил двигатель.

Стало быть, так, ближайшие друзья: Поттер из музыкального магазина, дама с хот-догами, грек, который держит таверну на Бродвее, и Казари, торговец коврами. Никто не подходит. По той или иной причине никому из них он не может сказать: «Моя старшая дочь выходит замуж. Можно я посижу здесь с вами и выкурю сигарету?»

Он медленно ехал к центру города, словно спускаясь сквозь все более темные слои воды. Ломбард «Все по-честному», «Бильярдная», «Водяные кровати», «Пиво», «Первый дом Иисуса», «ЗДЕСЬ БРАТЬЯ НЕ ПОДЖИГАЙ»[5]. Цветы в местах самых неожиданных – вокруг мусорной урны, на крошечном пятачке травянистой земли под окном типового дома. Он свернул за угол, там на бордюре сидел игравший с ножом мужчина – выкинет лезвие, защелкнет его подушечкой ладони и выкинет снова. Морган поехал дальше. Миновал Меллер-стрит, затем Мерджер-стрит. Повернул на Кросуэлл. Остановился, выключил двигатель, посидел, глядя на «Мастеров на все руки».

Он не был здесь уже несколько месяцев. Витрину магазина теперь наполнили пасхальные подарки – расписанные вручную яйца, и плюшевые кролики, и похожие на весенние сады лоскутные одеяла. Окна Мередитов оставались, как и всегда, пустыми, угадать по ним что-либо нельзя. Может, они там больше и не живут. Могли уехать в такси – с одним чемоданом, потратив на сборы десять минут. Он вылез из машины и направился к магазину. Поднялся по ступеням, толкнул стеклянную дверь, осмотрел узкую, уходившую наверх лестницу. Однако подняться по ней у него не хватило духу. Что он может сказать? Как объяснится? Вместо этого повернул налево и через вторую стеклянную дверь вошел в магазин. Там пахло древесиной, седая ширококостная женщина в ситцевом халатике расставляла по столу вырезанных из дерева зверушек.

– Здравствуйте, – сказала она. А затем подняла на него взгляд и, судя по всему, испугалась. Цилиндра, по-видимому. Надо было надеть что-то более уместное. Но где же покупатели? Он был здесь один, в этой комнате, полной стеганой тишины. Тут он увидел кукол.

– О да! – воскликнул он. – Кукулки!

Странное дело, у него появился акцент, непонятно только, какой страны.

– Эти кукулки для покупки? – спросил он.

– Да, конечно, – ответила женщина.

Они лежали в середине стола: Пиноккио, принцесса, карлик, старуха – все куда более сложные, чем те, что он видел прежде. Их головы были уже не круглыми – не простыми резиновыми шариками, но состояли из ткани с набивкой и крошечными швами, которые образовывали морщинки и припухлости. У старухи лицо было настолько изрыто морщинами, что Морган не удержался, провел по ним пальцем.

– Чудесно! – произнес он, все еще с акцентом.

– Их шьет молодая женщина Эмили Мередит, – сказал женщина. – Замечательная мастерица, честное слово.

Морган кивнул. Чувство он испытывал смешанное – ревность и счастье. Ему хотелось сказать: «Да-да, а то я не знаю ее, и очень хорошо. А то я их обоих не знаю. Не вам мне о них рассказывать». Но хотелось и услышать, что думает о них эта женщина, что может сказать о них весь остальной мир. И он ждал, держа куклу в руках. Женщина вернулась к своим зверушкам.

– Возможно, я посмотреть ее мастерскую, – сказал Морган.

– Что вы говорите?

– Она живет вблизи, да?

– В общем, да, она живет здесь, наверху, но я не уверена, что…

– Для меня это массу значит, – сказал Морган.

Позади стола напротив него стоял светлого дерева шкафчик, наполненный плетеными вещицами. Волнистое стекло в дверцах отражало Моргана, укорачивая и искажая, – приземистый бородатый мужчина в цилиндре. Тулуз-Лотрек. Ну конечно! Он поправил цилиндр, улыбнулся. В стекле все черное становилось прозрачным. Голову отражения украшала радужная плетеная колонна, на подбородке – что-то вроде плетеной лопатки.

– Понимаете, я тоже артисто, – сказал он женщине. И акцент у него определенно французский.

– Вот как? – отозвалась она.

– Я человек одиночка. Других артисто не знаю.

– По-моему, вы не поняли, – сказала она. – Эмили и ее муж устраивают кукольные представления для детей, это их главное занятие. А кукол продают, только когда у них появляются лишние. Их нельзя назвать…

– Все же, – разулыбался Морган, – мне нравится познакомить с ними. Нравится, если вы представить меня. Вы знаете так много люди! Я вижу. Вы друг артисто. Как ваше имя, пожалуйста?

– Ну… миссис Эппл. – Она ненадолго задумалась. – Ох, ну ладно. Полагаю, они против не будут. – И крикнула в глубину магазина: – Ханна, позаботься тут о покупателях, ладно?

Миссис Эппл направилась к боковой двери. Морган пошел следом.

Они стали подниматься по лестнице. Сверху тянуло жареным луком и дезинфекцией. Бедра миссис Эппл казались – под тем углом, под каким видел их Морган, – очень широкими. Она просто по положению своему представляла для него большой интерес: могла каждый день разговаривать с Мередитами, досконально знала распорядок их жизни, привычки, поливала их цветы, когда они уезжали выступать. Морган не без труда преодолел искушение положить ей на ягодицы дружескую ладонь. Миссис Эппл оглянулась, и он ободряюще улыбнулся.

Наверху она повернула направо, постучалась в высокую дубовую дверь и позвала:

– Эмили?

Однако, когда дверь отворилась, за ней стоял державший в руке газету Леон. Увидев Моргана, он резко прижал газету к груди и выпалил:

– Доктор Морган!

– Доктор? – повторила миссис Эппл и посмотрела на Моргана, потом на Леона: – Тот самый, про которого вы рассказывали? Доктор, который принимал Гину?